Глава 1, часть 8.1: Кивок

Окраина г. Бартошице, 3 ноября, 8:09. Утро. Не самое плохое, если взглянуть на него с той точки зрения, что все остались живы. Детей с матерью уложили на диван, Надю же переместили на разложенное кресло, не потревожив её восстановительный сон. Алексей уснул, сидя на соседнем кресле, а Антон улёгся на пол. Том сдал свой пост Регине, что не могла сомкнуть глаз, и пристроился возле лестницы, оперевшись головой о рюкзак.  Ветер пропал совсем, капает теперь только с деревьев и крыш домов, дождевые реки стали маленькими ручьями, и даже солнце вышло из-за туч.  Идиллия.  До уха Регины донёсся какой-то электронный шум, и она машинально обернулась. Пихнув Тома ногой, разбудив его, она без каких-либо тормозов ринулась вниз, к источнику этого шума. Рация Алексея поймала сигнал. Регина не сдвинула её с места, нажала на кнопку вызова, стала ждать.  — Приём, меня слышно?  — …. — лишь электронный шум.  — Говорит Регина, вызываю центр, ответьте.  — Н…. Бо..Мы….  Она выдохнула. — Мы около Бартошица, как слышно? Приём. — С… — буквы прерывались, слова не распознавались, лишь пара внятных слогов проскочила. — … Идём.  — Они едут за нами? — проснулась Надежда, губы её иссохли, лицо осунулось.  Регина кивнула, рассматривая ослабленный вид Надежды, который вызывал лишь беспокойство и отвращение, но не к ней самой, а к её беспомощности. Девушка встала с колен, пошла сменять разбуженного командира… 3 ноября, 10:47. Над домом нависло тёмное железное облако, сдувавшее, словно ураган, мусор и мелкие железяки, гнувшее ветки деревьев.  Шум стоял невозможный — так отметила для себя Надежда мощные обороты лопастей.  Громко, очень громко. Ей было тяжело держаться в сознании.  — Не закрывай глаза. Нам пора идти. — Том взял девушку под голову, поднимая тело с подушки. — Надо закрепить тебя. — его руки завязывали узлы на стропах бронежилета. — Ухватись за меня, давай. — тело холодное, слабое, уперлось в его спину, голова упала на плечо, а руки едва держались вокруг шеи. Щёлкнули застёжки — он прицепил её к себе, затянул петли. — Все готовы? — он встал полусогнутый; и ноги Надежды повисли в воздухе.  Команда проследовала на второй этаж, где семья уже закончила передавать коробки в вертолёт и успела сесть внутрь.  Алексей протянул руку в окно, предлагая помощь. Том, одной рукой накрыв макушку Надежды, второй оперевшись о товарища, переступил через раму и плавно шагнул на железный мостик вертолёта, оказываясь на борту.  — Боже мой! Надежда! — девушка кинулась к неподвижному, словно тряпке, телу.  — Аккуратнее.  — Да пошёл ты! — Розетта отцепила Надежду от командира, и с помощью других солдат перенесла её на хирургический стол.  Алексей захлопнул дверь вертолета. — Андрей, погнали.  — Принял, взлетаем. — вертолет чуть накренился, отлетел от дома и набрал необходимую высоту. Теперь все летели домой. Том подошёл к хирургической зоне, где над телом корпели несколько медицинских работников. Розетта стояла рядом и пристально наблюдала за показаниями монитора. Парень встал чуть поодаль от неё, виновато смотря в ту же точку, что и она…   Убежище N°1255 «Кёнингсбергское пристанище», 3 ноября, 12:32.    Старые колёса каталки поскрипывали, увозя Надежду в больничный блок. Они с Розеттой вновь разделились.  Пожелав ей удачи, девушка прошла в дезинфекционный блок вместе с остальными. Регина успела пройти первой, оставляя остальных ждать в противно-белом помещении с тонкими лавочками.  — Куда забрали немцев? — Наташа спросила с любопытством.  — На карантин. — Розетта пожала плечами. — Через пару недель выпустят. Девочка кивнула и, видимо смущаясь полной тишины в помещении, уставила взгляд в пол, сцепив пальцы в замок.  — Ещё ж не была в дезинфекционке?  Наташа почти вопросительно ответила. — Нет…  — Не волнуйся. Главное, делай, что тебе говорят и не сопротивляйся. — Розетта вернулась в бездвижный, безэмоциональный режим ожидания, пока Наташа только больше начинала нервничать… После Регины вошёл Том, потом Антон, потом Алексей, дальше Наташа и Андрей. Протокол для всех одинаков:  — Снимите защиту, — говорит голос из компьютера. — обувь, одежду. Снимите резинку с волос, если есть. Сложите всё на стол. Встаньте на круг просередине, ноги поставьте на ширину плеч, расставьте руки. Дальше — скан тела, дождь из дезинфицирующей жидкости. В дверь заходят люди в защитных костюмах, берут кровь, осматривают скальп, волосы и шею, ногти, проверяют дыхание, пульс и давление, смотрят глаза, уши, нос и рот.  Потом осмотр заканчивается и наступает пустота. Бывалая часть команды к этому привыкла, Наташа была смущена и испытывала стыд, Розетта же молча ненавидела.  Она осталась одна в тишине, в которой слышен лишь механический звук ламп. Она не переставала размышлять, могут ли эти люди в костюмах приходиться ей знакомыми? И что они думают об её израненном теле? Несколько порезов, только-только зашитых, везде синяки, гематома на боку, костяшки на руках красные, избитые. Одно только лицо целое.  Кровь пришла отрицательная. Можно было идти дальше. Шаг, ещё один, и ещё — она попала в помещение с чистой одеждой, но на теле, даже после дезинфекции грязном, и одежда ощущается грязно.  А дальше всё на автомате: лифт, коридор, комната, душ и кровать. Голое тело упало под одеяло, укрывшись с головой.  Немного сна. Нужно поспать хотя бы чуть-чуть…    3 ноября, 18:43.    Почти семь часов вечера. В городе-убежище во всю идёт ужин, и люди в соответствии со своим расписанием устремились в столовые. Ужин, как и всегда, питательный. Крупа, овощи, хлеб, мясо. На выбор: травяной чай или компот.  В столовых, ещё много лет назад, из-за роста жителей была установлена своя дисциплина: за каждым человеком закреплен свой стол, дети до двенадцати едят в своих комнатах, а людям, работающим в третью смену, еду приносят в цеха. Караульные не едят, ждут, когда их сменят.  На еду отведено полчаса, но обычно все справляются минут за двадцать. Стол рассчитан на десять человек: там может сидеть как ребенок двенадцати лет, так и взрослый, за одним столом могут сидеть айтишник и строитель, полковник и простой солдат, девушки и парни, учитель и ученики. Все равны. Все имеют одинаковую цель и задачу, все должны вести себя прилично, невызывающе, негромко. Каждый уважает еду, доедая всё до последней крошки.  Еда, уже лет восемь, никогда не кончалась, её, по обыкновению, было с лихвой: хочешь добавку? Никто не откажет. Но дискомфорт от мыслей, что однажды может снова настать момент, когда поесть свежую, питательную еду уже не получится, увековечился на всю жизнь. Еда — это психологический ритуал. Это газета, которая трижды в день оповещает, что жизнь по-прежнему стабильна. Эти тридцать минут наедине с полной тарелкой отвлекают от самого концепта выживания: тебе тепло, тебе безопасно в обществе людей, ты не чувствуешь голода, жажды.  А эти звуки: стук столовых приборов о посуду, приглушенные разговоры других людей, смешки детей, подростков, взрослых — ну, чем не безмятежность? — Выспалась? — Нет. — Розетта безынтересно процедила. Но Лёша не остановился говорить в надежде, что её настроение изменится. — Что-то ты задержалась. Мы тебя ждали, ждали. А тебя все не было и не было. — Я еле встала. Не знаю, как вы с ног не валитесь. — Так мы под утро поспали. А ты всю ночь не спала? Розетта подняла на него опухшие глаза. — Понял. — он помолчал-помолчал, отпил чай, размышляя, что же ему дальше сказать; так волнительно ему! — М! Я сейчас хочу пойти посмотреть, что на той флешке. Не хочешь со мной? — Какая флешка? Та что ли? С лаборатории? Парень кивнул. — Я всё перекачал, теперь осталось открыть их секретики. — он недвусмысленно улыбнулся, зловещие рожки так и просились показаться на его макушке. — Не могу, не сейчас. — девушка с отвращением ткнула в еду: на ужин снова подали её нелюбимые жареные баклажаны. — Мне надо к отцу и к Петру. — она едва пересилила себя и сглотнула тёплую, слегка склизкую консистенцию; на языке осталось ощущение небольшой горечи. — Даже не знаю, что из этого хуже. Надеюсь, что хоть Надя меня порадует. — Пойдёте к ней в палату? — Том мельком глянул на двух говорящих. Она кивнула. — Очень хочу. — Я тоже. — Тогда и я пойду. — Антон присоединился к словам друга; Регина же молчала, почти не обращая внимания. — Я первая. — Розетта указала на них всех столовым ножом. — Вставайте в очередь. — она недовольно вернулась к еде. Запихнуть в себя ещё один кусок противного овоща она не смогла. Девушка бросила приборы на тарелку и положила голову на ладонь; на лбу её проступила вена. — Ты чего это? — заволновался Лёша. Она шумно вздохнула, закрывая глаза. — Меня добивает эта сволочь. — все присутствующие, естественно, подумали о еде, но Розетта представляла образ генерала. 3 ноября, 19:28. Пропустив на своём пути вход на винтовую лестницу, и показав ей средний палец, Розетта отправилась к Петру. Но разговор их был недолгим — Сорок-Пятый был у Ольги Руслановны. Её, конечно, заинтересовал шкаф, теперь полный красных пробирок, но, не желая об этом спрашивать, решила побыстрее удалиться. К отцу зашла. К Петру зашла. Осталось только навестить подругу. В больничном крыле уже успели приглушить свет, подсветка была тёплой, гармоничной, неяркой, но разбавляющей темноту коридора. Работает вентиляция — приятный белый шум. Проход стерилен, достаточно широк и лаконичен в интерьере: доски с объявлениями о медицинской информации да несколько подвешенных бутылок с антисептиком, и пара огнетушителей в красных параллелепипедных коробах. Посмотришь налево — мелькают железные двери палат, взглянешь направо — большие окна смотрят на тебя, позволяя взглянуть сквозь них на тёмную завесу и лунный серп. И пахнет как всегда чисто: медицинским спиртом, где-то можно уловить запах резиновых перчаток и постиранного на высоких температурах хлопкового постельного белья. Розетта прошла к заветной палате, промочила руки антисептиком и пихнула спиной дверь, входя в неосвещённую комнату. Помещение маленькое. Небольшой квадрат три-на-три. В дальнем левом углу стоит кровать, рядом тумбочка, капельница, стул, возле дверного проёма работает очиститель воздуха. — Это же ты? — Узнала меня по шагам? Надежда слабо помотала головой. — Только ты меня навещаешь. — она приоткрыла глаза. — Прости, я не в силах тебя обнять. — Да ладно, лежи уж. — Розетта уселась на стул. — Говоришь, и уже хорошо. — накрыв ладонью её кисть, она нежно поглаживала прохладную кожу. Она чувствовала волнение: вот опять она сидит в больнице рядом с дорогим ей человеком, опять она волнуется, молится за скорейшее выздоровление, корит себя за всё. — Любишь ты заставлять меня волноваться. — Я пытаюсь этого не делать. Розетта нахмурилась. — Плохо стараешься! — девушка откровенно мяла руку подруги, словно антистресс, на что Надежда лишь приятно улыбалась. — Как твоя нога? Она пожала плечами. — Почти не болит. — Дать попить? Тут есть молоко и вода. — Я не поднимусь. — Я помогу. — Розетта положила руку ей на затылок, второй же придерживала её туловище. — Стой, медленнее. — Надежда ухватила её руку и зажмурила глаза. — Голова. — Кружится? — Да. — её трясло. В глазах мир плыл, мозг словно крутится, переливается по стенкам черепной коробки как желе. Она приняла переданный коробок с молоком, и уже отглатывая, она почувствовала резкую тошноту. Рука тряслась, какие-то двести пятьдесят грамм ощущались очень тяжелыми, кисть так и норовила опуститься на одеяло. — Может, я позову доктора? Хоуп еле заметно покачала головой. — Нет, это всё анестезия. — девушка откинулась на стенку кровати. — Каждый раз как в первый. Надежда легла обратно под одеяло. Голова подуспокоилась, тошнота ушла. Розетта подвернула одеяло ей под пятки, чтобы она не замерзла, подпихнула одеяло по границе её тела, убрала белые пряди с лица. Хоуп хотела коснуться её кисти, желала накрыть ладонью, но кончиками пальцев успела почувствовать лишь огрубевшие костяшки вместо тёплой мягкой кожи. — Роз, что у тебя с руками? — Ты о чём? Надежда заметно погрустнела. — Что случилось между вами двумя опять? Она насупилась, то ли от злости, то ли от стыда. Ей было неприятно. — Мы подрались. — Из-за меня? — Возможно. — Розетта сложила руки на груди. — Но я до конца ещё не решила из-за кого. Надежда удивилась, на что Розетта лишь угрюмо вздохнула. — Маршал звонил. — она взмахнула руками, в разы повышая голос, — именно в тот момент, когда я пыталась вас найти! — девушка процедила сквозь зубы. — Придурок! — Кто начал? — ответа не последовало. — Понятно. — девушка повернула голову в сторону подруги. — Каков итог? — У отца царапины на лице, испорченный китель, была оторвана медаль, разбит его сервиз, а также пострадал рабочий стол. Да и весь кабинет выглядел как свалка. — А твой? Девушка помолчала, помялась на стуле, посчитала ворон, почувствовала на себе недовольный взгляд и решилась говорить; её голос был очень подавленным. — Избитые руки, гематомы, швы на руках… — она недовольно поправила волосы. — И всё из-за того, что маршал звонил. Он все равно ничего не делает там, в Москве. Только сидит и распоряжения отдаёт, о которых даже не думает. Неужели нельзя было перезвонить? Пять минут. Я просила уделить мне очень важных пять минут. — девушка эмоционально вскинула руки вверх. — Но деловой звонок оказался важнее! — Зачем же вы так. Я могла бы подождать. — Нет! Ты всегда так говоришь. Время есть, время есть! И все они так думают, а потом в один прекрасный момент — раз! И окажется, что времени вовсе и не было. Окажется, что каждая секунда была на счету. А кто будет виноват? Никто вину не признает. Скажут, времени и так не было, шансов было ноль. А такие как ты будут лишаться своих жизней из-за чьей-то нерасторопности, из-за отсутствия приоритетов, а самое главное, никто не будет при делах! Все святы! Все старались, делали всё, что было в их силах. Меня тошнит от них всех! Меня тошнит от их своевластия! Я ненавижу его работу! Я бы возглавила революцию лишь бы таких ситуаций больше не было! — Розетта говорила быстро, не прерываясь, и вот наконец остановилась вдохнуть воздух. — Я с малых лет всё это вижу, — девушка уткнулась в койку, и на её волосы опустилась рука, слабо и медленно поглаживающая кудрявые пряди. — я знаю, как принимаются решения, я знаю, что и сколько мы отдаём столице, я знаю, кого мы им посылаем, я знаю про всю эту политику, про взаимоотношения. Я! так больше не могу. Я хочу, чтобы отец заботился только о городе и о нас, и ни о ком другом. — она остановилась, будто закончила на полуслове, поток её громогласных слов сменился глухой тишиной. Минута, другая — обе молчат.  — Я не хочу, чтобы люди умирали. — снова минутная тишина. — Я начала составлять отчёт о рождаемости и смертности за этот год. По моим подсчётам, от естественной смерти и болезней умерло 116 человек. От мертвецов умерли около пятиста. А год ещё не закончился. — девушка сосредоточилась на ощущении ногтей, медленно и нежно почесывающих ей волосы — это помогло выбросить из головы злость и радикальные мысли, но против горечи и грусти оно было бесполезно. — Каждый год я молюсь о том, чтобы не увидеть в этих списках кого-то из знакомых. Мне становится так страшно, когда я вижу знакомую фамилию, но каким-то чудом это всегда оказывается другой человек с другими инициалами. Я не знаю, что со мной будет, если я кого-то своего там увижу. — Розетта помедлила, подумала, но все же решилась и сняла обувь, после чего забралась на койку к Надежде, которая, приподняв одеяло, доброжелательно приглашала к себе; девушки улеглись рядышком, смотря на потолок, греясь вдвоём. — Надя, не бросай меня, пожалуйста. — у неё на глазах проступили слёзы. Даже думать о таком было больно. — Не заставляй меня читать твоё имя в списке мёртвых. Надежда обеспокоенно кивнула. — Я тебя никогда не оставлю. Обещаю. — она опёрла голову о её плечо, взяла девушку за руку, и медленно погрузилась в сон, благодарно наслаждаясь компанией лучшей подруги, как и в прежние времена.

***

— Надя! — шепнула десятилетняя Розетта. — Я буду спать с тобой. — она юрко прыгнула под краешек одеяла, отодвигая подругу на другой его конец. Ей было страшно, дрожь доходила аж до Нади, но та пока лишь догадывалась об источнике этого страха. — Ты кого-то услышала? — девочка боялась разбудить остальных ребят, а также тех, о ком думает детский разум в первую очередь: о монстрах с серой кожей, отвратными лицами, пустыми глазами и длинными когтями, которые утащат тебя, если нарушить ненавистную им тишину. — Не знаю. — девочка сжалась ещё сильнее, закрыла большую часть лица одеялом, Надя же за ней повторила. — Но мне очень страшно. — Что будем делать?  — Только не шуметь! Девочка согласно ей кивнула. — Давай не будем друг друга отпускать! — маленькая Розетта скрепила их руки в замок, пододвигаясь вплотную к подруге. Они обе смотрели на дверь, плотно закрытую, железную. От неё исходили какие-то подозрительные звуки, постуки. Оставалось надеяться, что это всего лишь ночной патруль… Спустя время подруги начали поочередно зевать, заражая друг друга сном, но они стойко держали глаза открытыми. Звуки прекратились — и девочки насторожились, думая, что что-то стоит вплотную к двери, прислушивается к шуму в комнате. Но ни шороха одеяла, ни дыхания, ни шевеления рук девочки не издали — затаились, пока не успокоили себя тем, что шум пропал просто потому что.  Девочек всё больше одолевал сон, но Розетта спать отказывалась — слишком уж было ей боязно, и Надежду посетила идея. — Давай я тебе приснюсь, чтобы тебе не было страшно? — Тогда чур я приснюсь тебе!.. Девочки кивнули друг другу, укутались под одеялом так, что одни лишь носы торчали, и, отчаянно представляя образы друг друга, стремились уснуть, пережить тревожную ночь. Прошло всего минут пять, и девочки засопели, уже не думая о страхах и монстрах, но руки их всё ещё были скреплены в замок.

***

4 ноября, 7:37. — Да, не волнуйся, — Агард вглядывался в площадь убежища с высоты своего кабинета, внизу мелькали крошечные тёмные нерасторопные точки. — да, примем. Твоя же делегация небольшая, да? — он всё пытался зацепиться глазом за особенно нерасторопную «точку», которая нехотя шла бы к нему, но её всё не было. — Двадцать семь человек? — он вдумчиво погладил затылок. — Примем. Хотя охрана у нас на высоте, за безопасность мог не волноваться... Да, я понимаю, да. Всё понимаю, за ними глаз да глаз. Тогда до встречи, Николай Александрович. Телефон был отброшен на кресло, но закипающее волнение не отступило даже после окончания всей этой бумажной волокиты и деловых звонков. Агард отстукивал пальцами о подоконник устоявшийся за многие годы ритм. «Раз, два, три», пауза, «четыре, пять, шесть…».  Какая наглость! Она игнорирует его уже больше суток. Она не имеет полномочий не исполнять его приказы!… Какой ужас! Он был черезчур занят игрой в уполномоченного контролёра, что забыл, что он вообще-то генерал Кёнингсбергского убежища… Но она ударила его! Как она посмела поднять руку на родного отца? Но, Боже, как же он мог ранить родную дочь?… Диссонанс взглядов не покидал его мысли — он уже и не пытался различить, кто больше виноват из них двоих, и виноваты ли оба вовсе.  Он хотел увидеть Розетту, как всегда чем-то недовольную, чтобы убедиться, что с ней все хорошо, но твёрдо стоял на том, что не пойдёт к ней первым. Он желал извиниться, но для начала хотел увидеть пристыженное лицо дочери. Он думал обнять её, но раскрывать руки для объятий должна сначала она. Время утекало медленно. Минута ощущалась за две, десять за полчаса, час как полдня. И никто так и не посетил его кабинет. Агард недовольно взглянул в зеркало — через всю щеку краснели четыре ровные линии. На полупустой сервизный шкаф было и вовсе печально смотреть. Но всё это мелочи: Розетта в порыве ярости сорвала с себя цепочку, повредив застёжку. «Ты отвратителен! ты жалок; ты мне больше не отец» — такими словами сопроводила она этот вандальный акт. Слова ударили, но действие добило его. Подвеска с нефритовым цветком ударилась о пол, ещё чуть-чуть и дочь разбила бы подошвой давно подаренное украшение, но Александр оттолкнул её, впечатав в угол комода, и девушка жалостно вскрикнула от боли.  — «Не трогай меня! — она откинула его ладонь, быстро вставая с коленей. — Я сделаю всё как всегда сама!» Он не хотел делать ей больно, но и не мог допустить, чтобы она безвозвратно уничтожила его подарок. Он хотел пойти за ней, но и не желал потакать её импульсивному поведению.  Опять двойственность. Опять она его настигла. Что же ему остается делать с самим собой? Он и отец, и генерал; он должен быть и властным, и уступчивым; справедливым, но требовательным; добрым, но серьёзным; прислушивающимся, но единолично решающим; любящим, но не теряющим голову перед любыми высказанными ему недовольствами. Как совмещать? Он никогда не умел, впадая из одной крайности в другую, быстро меняя их, совмещая противоположные стороны «двойственности» в одном дне. Жаль, что не без скандалов и насилия.  Генералом он был хорошим, не идеальным, но достойным лидером. Но как отец он был плох. То ли из-за того, что он был таким требовательным, то ли потому что он был слишком мягким и податливым. Агард корпел над маленькой застежкой, пытаясь аккуратно вправить помятое ушко, но большие руки ему в этом больше мешали, нежели помогали… Подвеску он аккуратно протёр, нефрит будто снова засиял яркими красками, жизнью и благополучием. Пара неторопливых движений, и цветок снова красовался на цепочке.  Но носителя всё не было. Шёл уже двенадцатый час. Агард сидел на ковре, оперевшись головой о боковину дивана, рассматривая отвергнутый подарок. — Ты почему сидишь на полу? — знакомый недовольный голос. Широкие штаны, чёрные берцы, белая майка, что оголяла её избитые руки, мокрые волосы — Розетта, наконец, пришла; закончилась тренировка. Генерал вздохнул, виновато опустив взгляд на ковёр — на нём отчетливо виднелись лужи кофе, капли крови, которые нельзя уже было очистить после стольких лет.  Агард повертел в руке цепочку, вчерашние события не поддавались забвению. — Знаешь, я был так рад, когда твоя мама сказала, что скоро в нашем доме будет маленькая девочка. — он кивнул головой самому себе, вспоминая события почти восемнадцатилетней давности. — Мы всё думали, какой же ты будешь, когда родишься. Анна надеялась, что ты будешь весёлой, доброй, беззаботной, но ответственной, я же думал, что вдумчивой, милой и умной. Когда ты появилась, мама была очень довольна, потому что её прогноз оказался точнее. Я же с ней совершенно не согласился, сказав, что это вообще не ребёнок, а шипастая роза, которая то и дело всё время смеется, как маленький дьявол, когда укалывает меня своими выходками. — он остановился, смотря на то, как Розетта медленно усаживается у другой боковины дивана. — Иронично или нет, но ты меня с самого рождения испытывала: никогда не засыпала у меня на руках, только хихикала на мои попытки тебя убаюкать, всегда выплевывала еду, когда дело доходило до кормежки, вырывалась, когда надо было надеть на тебя штанишки. — Розетта пристально, с ноткой непонимания и некоторого замешательства смотрела на него, нахмурив брови. — Однажды я так устал! Мне стало очень обидно от того, что маму ты любишь, а меня нет, и я решил тебя подкупить. — он вытянул перед собой цепочку с кулоном. — Я купил это, я тщательно проговорил тебе наш уговор о том, что свои козни ты закончишь наконец, а в обмен получишь этот красивый цветок. И, удивительно, но ты сразу перестала смотреть на меня с нахальной улыбкой. Впервые ты заснула у меня на руках, впервые ты не выкинула тарелку на пол, впервые ты из колючей розы для меня стала Розеттой. — он протянул ладонь с украшением к ней. — Я понимаю, что наш уговор давно не действителен, но не ломай, пожалуйста, то, что хотя бы некоторое время позволяло мне чувствовать, что я хороший отец и прилежный муж; что напоминало и напоминает мне о том, что у меня есть дочь. — он не смотрел на неё, боясь увидеть её ненависть. — Я плохой отец, я знаю. Я пытаюсь бороться, — он глубоко вздохнул. — но каждый раз проигрываю эмоциям. Я не прошу тебя в очередной раз простить меня, я знаю, что наши ссоры повторятся. Но я попрошу не отрекаться от меня, ведь ты единственное, что у меня всё ещё есть. Злись, ругайся, бей меня, обвиняй, унижай — только не отрекайся от меня. — его губы задрожали, вздохи стали прерывистыми. Украшение так и не покинуло его руку. — Тогда и ты меня не прощай. Но перестань, в конце концов, меня отставлять на второй план. — Розетта протянула руку к украшению, и цветок плавно опустился на её ладонь. Тонкие пальцы застегнули починенную застёжку, и нефрит снова заблистал, как её глаза, такие же яркие и живые. Агард с облегчением положил руки на живот и наконец посмотрел на неё, в ответ он увидел лишь недовольный смущённый взгляд. — Скажи, зачем мы постоянно ссоримся, дерёмся? — Не знаю. Ведь удовольствия это никакого не приносит. Розетта согласна кивнула. — Что же нам тогда делать? — Стараться. Твоё условие я понял, — Александр Григорьевич кивнул. — сосредоточусь на нём. — Тогда что делать мне? — Не знаю. Просто быть. Пить со мной иногда чай или кофе. Мне многого не надо. — Но что если многое нужно мне? Мужчина махнул рукой. — Я подстроюсь. — он медленно встал, желая выйти из кабинета. — Ты обещаешь мне? Мужчина обернулся. — Должен же я хоть когда-то стать хорошим отцом для тебя. — он перешёл порог комнаты. — Это не всё. — Розетта говорила серьёзно. — Надежда спросила у меня про её документы. Агард остановился, медленно поворачиваясь к дочери передом, проговаривая. — Это уже не в первый раз, когда она о них спрашивает. — Парадоксально, но после этого она обычно забывает о них. — Агард медленно и ровно кивнул ей. — Да… надо бы показать ей файлы. — и не ощущая сердца в груди, но где-то в ногах, Агард поплелся вниз по лестнице. Пульс отбивал громче отстука каблуков по лестнице.

***

Двери лифта томно, нехотя закрылись за спиной. Коридор был серым, полуосвещённым, разветвлённым. На полу — красные стрелки-указатели, уже потёртые временем.  Странное место. Страшное место, если знать, куда ведут коридоры. Не стой на месте, не смотри по сторонам, не вспоминай, иди вперёд. Потяни дверь на себя. Иди на свет… Генерал увидел желаемый субъект. — Вы зачастили, — Разумовский сложил очки в карман. — что-то случилось? — ответа не последовало, на него уставились безнадёжным, слегка раздражённым взглядом, скрывающим страх. Его губы подрагивали, учёный также заметил и тремор рук гостя. Пётр напрягся, брови его опустились к переносице. Он всё понял — немой кивок от мужчины был избыточен.