Глава двадцать четвёртая. Надрыв

       Маршрут, по которому их повёл Лаэрт, Клара уже могла пройти с закрытыми глазами. Собственно, именно это она и сделала, когда они вошли в дверь в конце длинного коридора, — закрыла глаза. Уж точно не худшее решение со стороны её размягчённого сознания.        И действительно, шагая вслепую, Клара вполне себе живо представляла обстановку комнаты, от слегка примятого бордового покрывала и двух пустых бокалов на столике до синего пятна книги с русским названием. Пожалуй, даже слишком живо: образ последней отдался острой болью в затылке. Но было и важное отличие.        Даже привычная (хоть вовсе и не родная) смесь благовоний и прохладных духов не могла заглушить запахов крови и гниения.        Клара непроизвольно сжала чужой рукав... и тут же вздрогнула и распахнула глаза, ощутив лёгкое прикосновение к плечу в ответ. Учитывая слабое присутствие человека рядом с ней, это больше всего напоминало краткий контакт с бестелесным духом. Взгляда она, впрочем, не подняла; да и вряд ли её брат в этот момент смотрел на неё.        Их внимания больше заслуживал серый пиджак, взметнувшийся, когда его владелец скрылся во мраке тайного хода.        Да, маршрут был уже привычен. Войти в тайный ход за книжным шкафом, спуститься по лестнице, развернуться к стене... Однако, вопреки ожиданиям Клары, Лаэрт проигнорировал третий этап — прямой путь в подземелье — и неожиданно уверенно направился к выходу в кабинет. Неужели она неправильно расценила его намерения и он выбрал не этот ход? А может, недопонял инструкции? Или, может, просто что-то забыл в кабинете?        Клара прислушалась к своим ощущениям. Порывом окликнуть Лаэрта там даже не пахло. Лишь в глубинах её сердца кольнуло что-то, отдалённо похожее на проклятое дурное предчувствие...        Пальцы сами собой сжались на телефоне, который она так и не отпустила.        Когда они вышли в кабинет, Лаэрт уже активно изучал шкаф с избранной оккультной литературой. Кларе мигом всё стало ясно, а вот и без того потерянный Лев окончательно запутался.       — Эм, ты что-то ищешь, Лаэрт? — осторожно спросил он, выступая вперёд. Когда Лаэрт одарил его ленивым взглядом через плечо, Лев натянуто улыбнулся и предложил: — Может, тебе помо...       — Я сам.        Резкий, как пощёчина, ответ — и слабая улыбка Льва мигом погасла. Весь поникнув, он рассеянно кивнул успевшему вернуться к поискам Лаэрту и, не зная, куда себя деть, в конце концов остановил взгляд на одной точке на не задёрнутых шторах. За окном серый, подёрнутый дымкой пейзаж омывал тихий дождь... Картина мирная, словно и не происходило никаких убийств.        Клара пронаблюдала всё это без особого интереса. Впрочем, сейчас её в принципе мало что могло заинтересовать. Затылок присевшего на корточки в поисках нужной книги Лаэрта? Профиль притворившегося деревом Льва? Готический подсвечник или подставка под ароматические палочки? Или, может, раскиданные по письменному столу бумаги?        ...Впрочем, как раз бумаги оказались в этом плане очень даже продуктивны. Хотя бы потому, что хозяйка кабинета, каким бы хаотичным он ни выглядел из-за обилия оккультных атрибутов, всегда держала его в строгом порядке — и все документы на столе подчинялись этому порядку так же, как и любой другой предмет в этой комнате.        Все — кроме лежащего поперёк стола помятого листка. Мизунохара Мияко бы его так точно никогда не положила — чего нельзя сказать об особе, час-два назад возившейся здесь с какими-то бумагами.        Нахмурившись, Клара наконец-то отпустила рукав Льва и, протянув руку, взяла этот странный, выбивающийся из безупречной картины листок. Под растерянным взглядом брата она поднесла его поближе к глазам — и обнаружила, что держит некое досье. Личное дело кого-то из сотрудников их семьи? Здесь, а не в главном доме в Токио? Наверное, этот сотрудник работает только в Лунной гавани, раз для него сделали такое исключение. Кто бы это мог быть? Некая... Санджо Шиори?        Незнакомое имя плохо сочеталось с знакомым лицом на фото, обнаружившимся в углу листа после распрямления. Уж точно не с этими ехидными жёлтыми глазами и вечной тенью самодовольной улыбки.        Пока Клара в смешанных чувствах смотрела на фотографию, Лев успел заглянуть ей через плечо и, достаточно хорошо прищурившись, также прочитать кое-что из досье. Несколько секунд в кабинете слышался лишь шорох передвигаемых Лаэртом книг — пока, наконец, Лев не заглушил его тихим, полным сожаления:       — 1996 год? Такая молодая — всего на год младше Лаэрта...        При упоминании своего имени Лаэрт вздрогнул и быстро оглянулся. Лев едва заметно покраснел. У Клары же всякий намёк на сочувствие этой женщине не вызывал ничего, кроме желания закатить глаза.       — И? Братец Сид младше его на два года, а девочки так и вовсе на одиннадцать лет.        От её раздражённого комментария румянец на щеках Льва вспыхнул ещё ярче. А в следующий миг он совершенно поник и, болезненно сведя брови на переносице, слабо кивнул.        Только тут Клара сообразила, что они с ним сейчас в совершенно разных ситуациях. Это она переживает всё уже в третий раз и не может себе позволить сантиментов — а для Льва кузены погибают впервые. Конечно, без привычки скорбь окажется сильнее — а уж для такого сочувствующего человека, как Лев... Отложив досье обратно на стол, Клара осторожно взяла брата за руку — и, слегка сжав в ответ на вопросительный взгляд, тихо начала:       — Прости, Лев. Я, кажется, снова пере...       — Аха, что я нашёл!        Громкий возглас после приглушённой беседы был настолько внезапным, что Клара чуть не уронила телефон. Да и Льва он застиг врасплох; взглянув на Лаэрта почти с испугом, он пролепетал:       — Ч-что ты нашёл, Лаэрт? То, что ты искал?        Лаэрт, сидящий на корточках перед открытым низким шкафчиком в углу комнаты, ослепительно улыбнулся и мотнул головой.       — Лучше — мамин мини-бар! — с этими словами он отодвинулся в сторону, демонстрируя брату и сестре содержимое шкафчика — заставленные бутылками полки. На оторопелые взгляды Льва и Клары он вновь переключился на содержимое и беспечно продолжал: — Да ла-адно вам, неужели вы и правда хотите бегать по каким-то подозрительным подземельям и искать там непонятно что, рискуя столкнуться с маньяком? А тут — настоящая сокровищница! Не только "Бейлис" и виски — вот эта текила, например, стоит минимум половину моей месячной зарплаты! А что уж говорить о том коньяке... Ха-ха, иногда трудно поверить, что мы на самом деле настолько богатые!        Говоря это, Лаэрт достал заинтересовавшую его бутылку из мини-бара и, не разворачиваясь, продемонстрировал им. Кларе по какой-то причине стало тошно: это его неестественное оживление, этот странный энтузиазм, эта широкая улыбка и весёлые смешки... Ещё полчаса назад он вёл себя совершенно иначе. Или прошло гораздо меньше времени с тех пор, как Элизабет Лавенца — нет, Санджо Шиори — была ещё жива? Неужели он всё уже забыл... ещё и эта проклятая омела... Словно желая сплюнуть гадкий привкус, Клара выпалила:       — Лаэрт, скажи честно: это ты сейчас надышался текилы или просто успел хлебнуть где-то раньше?        Лев вздрогнул и предупреждающе похлопал её по локтю. Однако он очевидно опоздал: улыбка Лаэрта резко погасла, и на лицо легла мрачная тень. Пару секунд он молчал — а затем, пошатываясь, поднялся на ноги и глухо поинтересовался:       — По-твоему, я пьян?        И, всё ещё держа в руке бутылку, окинул Клару взглядом с ног до головы. Холод в его выражении пробрал даже на расстоянии — и Клара непроизвольно крепче сжала телефон и отступила назад, несмотря на все знаки, которые ей незаметно пытался делать Лев. При виде её реакции рот Лаэрта изломился в жутковатой улыбке, и Лев понял, что пора вмешаться.       — Не принимай на свой счёт, Лаэрт. Клара-тян просто не понимает, что с тобой происходит, и неудачно выбрала формулировку — но ты же знаешь, она вовсе не пыталась тебя ос...       — Значит, я, по-твоему, пьян, — перебил Лаэрт, не обращая на него никакого внимания. С его губ сорвалась мрачная усмешка. — Забавно. Очень забавно. Потому что, как мне кажется, — он положил руку на стол и медленно двинулся в их сторону, — всё с точностью до наоборот. Да-да, моя дорогая Клара-тян: мой ум абсолютно, совершенно ясен. Пожалуй даже, — новая невесёлая усмешка, — как никогда ясен... Эй, чего это ты всё отходишь? Ты разве не хочешь быть рядом с братиком, Клара-тян?        На последней фразе Лаэрт уже успел подойти к ближайшему к ней краю стола — а Клара, не перестававшая после каждого его шага пятиться, упёрлась в шкаф с западной литературой. Перед непривычно огромной и угрожающей фигурой Лаэрта она ощущала себя загнанной в угол. Бросив быстрый взгляд на ружьё, приставленное к тумбочке у противоположной стены, Клара сглотнула — и, вновь подняв глаза на Лаэрта, как можно более ровным тоном ответила:       — Лев прав, братец Лаэрт: ты действительно ведёшь себя очень, очень странно.        С лица Лаэрта мигом пропало всякое выражение. Пару секунд он пустым, невидящим взглядом смотрел прямо на Клару — и вдруг скосил глаза влево, к растерянному Льву, и с отвращением цокнул.       — Ну да, чего это я. Конечно, Лев прав. Лев всегда прав — как же может быть неправ любимый братик!        Звук бьющегося стекла казался звуком её упавшего сердца — но нет, это Лаэрт всего лишь отбросил бутылку текилы стоимостью в "половину своей зарплаты" в дальний угол. Цедя слова, Лаэрт источал настолько неприкрытую злобу, что Клара на секунду была ошеломлена и полностью лишилась способности мыслить. Она могла лишь прижать телефон к груди и, хлопая ресницами, полным искреннего непонимания тоном переспросить:       — Лю-би-мый... кто?        Вспыхнувший Лев соображал не в пример быстрее.       — Л-Лаэрт, не говори глупостей! Ты же не думаешь, что Клара-тян... что она тебя... что она... меня...       — ...всего-то ставит выше всего остального мира, да? — язвительно перебил Лаэрт, наконец-то разворачиваясь к нему. Наблюдая, как кровь отливает от его лица, он оскалился и добавил: — Ну да, ведь это такая ерунда — всего-то отдать весь мир ради одного тебя!        Тут уже настала очередь краснеть для Клары. От осознания, что он имеет в виду, у неё подкосились ноги — но в итоге она всего лишь закрыла лицо руками и простонала:       — И как ты только вечно умудряешься оказаться рядом в самый неподходящий момент...        Прекрасно услышавший её Лаэрт мрачно усмехнулся.       — Неподходящий? Да ну, по-моему, момент был идеальный — идеальный, чтобы наконец-то понять, почему один братик сидит с тобой в комнате, а второй — "Отвали"! Да-да, мне теперь наконец-то всё чертовски ясно! — повторил он, безумно смеясь и отступая назад. — Всё, всё, всё в этом грёбаном доме ясно — особенно ясно, кто тут у вас на самом деле третий лишний!        И снова захохотал. В этот момент Лев, слушавший его с выражением ужаса на лице, наконец-то не выдержал. Сделав шаг к Лаэрту, он протянул к нему руку и заговорил:       — Лаэрт, я прекрасно понимаю, как ты себя чувствуешь, но ты просто недопо...       — Ты? — неожиданно перебил его Лаэрт, резко разворачиваясь. Лев вздрогнул: ненависть на его лице обжигала не хуже кислоты. А Лаэрт, шагнув ему навстречу, схватил его за галстук и, дёрнув на уровень своего роста и глядя прямо в глаза, процедил: — Даже вякать не смей, что ты понимаешь, как я себя чувствую! Тебе-то не нужно быть "идеальным", чтобы тебя любили, — ты, такой правильный, добренький и хороший, каким бы ничтожеством ни был, всегда найдёшь кого-то, кто будет тебя любить за то, какой ты есть!..        Выплюнув такое заключение ему в лицо, Лаэрт наконец-то разжал пальцы. А Лев, слушавший эту тираду с широко раскрытыми глазами, в первые секунды даже не сообразил выпрямиться — так и стоял в прежнем положении, осознавая услышанное. Внезапно его лицо исказилось болью. Нашаривая под одеждой крест, он отступил в угол комнаты и прошептал:       — Лаэрт, пожалуйста... ты же как никто другой знаешь...       — К тому же, ты и правда всё неправильно понял! — наконец выкрикнула Клара.        Лаэрт, точно забывший о её существовании, окинул её прохладным взглядом. По спине Клары прошла волна мурашек: всё, что он сейчас говорил Льву, все его эмоции... всё это звучало до боли неправильно. Извращённо. Совершенно не так, как обычно вёл себя Лаэрт. Да и его выражение теперь... Клара сглотнула ставший поперёк горла ком и слабо продолжала:       — Я могу всё объяснить...        От насмешливой улыбки Лаэрта она сжалась. А Лаэрт, склонив голову набок, неожиданно задорно подначил:       — А знаешь, давай. Объясни. Ну же, Клара! — нетерпеливо воскликнул он, вновь вырастая перед ней и ударяя обеими руками в полку за её спиной. — Объясни же мне, почему так! Почему ты бросаешься на шею одному брату, едва придя в себя после обморока, но отталкиваешь другого, когда он просто интересуется твоим самочувствием? Почему одному ты говоришь оставить тебя одну в комнате и гонишь развлекать всякую шваль, зато с другим с удовольствием проводишь время в той же комнате наедине? Почему, наконец, — деревянная полка угрожающе заскрипела под его пальцами, а лицо исказилось смесью боли и злобы, — один тебе "Отстань!" и сплошные претензии, а второму — весь мир...        Потому что если Лаэрт будет рядом с ней, то он умрёт. Потому что если она отпустит Льва, то он умрёт.       — Лаэрт... — слабо раздалось откуда-то со стороны.        Однако Лаэрт даже не подумал повернуть голову — его взгляд был безраздельно прикован к Кларе. Тёмные, неподвижные глаза требовали — нет, молили лишь об одном — об ответе. Глядя в эти глаза, Клара чувствовала, как задыхается. Впрочем, возможно, на неё давило скорее всё его присутствие? Настойчивое, жадное, не терпящее компромиссов...        Полное ярости, бурлящей где-то в глубине чёрных зрачков.        Потому что если она отпустит Льва, то она его потеряет. Потому что если Лаэрт будет рядом с ней, то она его потеряет.        ...но Лаэрт, которого она боялась потерять, стоял перед ней весь в крови и осколках разбитого окна и облегчённо улыбался. А этот, угрожающий, требующий Лаэрт, нависающий над ней, — вовсе не тот Лаэрт.        Для него у неё не было ответа.        Едва Клара это осознала, с её лица пропал всякий намёк на эмоции, а руки опустились и безвольно повисли вдоль тела. Пустая, без единой мысли и чувства кукла смотрела на Лаэрта, по-прежнему ожидающего обещанного объяснения, и не могла его ему дать. Ещё пара мгновений — и Лаэрт также всё понял. Это было до боли очевидно по его непроницаемому выражению и остекленевшим глазам...        Улыбка на этом безжизненном лице выглядела уродливой трещиной на гладком фарфоре.        Торжествующе посмеиваясь, Лаэрт наконец-то отстранился. При первой же возможности Клара вздохнула: казалось, опасность миновала...        ...хватка на её подбородке из-за потери бдительности ощущалась особенно жёсткой.        Если бы не книжный шкаф за её спиной, Клара, наверное, рухнула бы на пол. Однако рухнула не Клара — рухнула пара статуэток с ближайших полок. А Клара, запрокинув голову и вжавшись в ряды книг, была вынуждена смотреть в лицо Лаэрту — в его пугающе безжизненное лицо, в то время как...       — Какая же ты мерзкая лгунья.        ...с родных губ срывались самые болезненные, полные бессильной ненависти слова.        "Ты всегда, всегда врёшь!"        Почему она уже во второй раз слышит подобное в свой адрес? Разве она когда-нибудь им лгала? Разве она когда-нибудь причиняла им боль, а не пыталась спасти? Почему же ей не верят?        "Ты врёшь, только и можешь врать!"        Чем она заслужила такие слова? Разве она давала кому-то повод? Разве она... разве её ложь кому-то навредила? Она ведь просто пыталась сделать как лучше... Пыталась выжить. Пыталась сделать так, чтобы выжили другие. Пыталась избавить всех от боли. Почему же они так враждебны?        Пока Клара стояла в полной растерянности, до неё доносились полные отчаяния слова Льва.       — Лаэрт, пожалуйста... я знаю, что я тебе неприятен, но Клара-тян... Почему ты так не доверяешь Кларе-тян? Ты же всегда был ей дорог не меньше, чем она тебе! Да она же просто растерялась сейчас — от неожиданности, да и только! Дай ей собраться с мыслями, и...       — Ты хотел сказать, дать время выдумать новую лапшу, которую она с удовольствием навешает мне на уши? — презрительно перебил Лаэрт, даже не взглянув на неё. — Ну уж нет, спасибо — и так вы слишком долго делали из меня посмешище! Весело, наверное, было иногда между собой вспоминать, что у вас есть ещё мерзкий брат, которого вы на самом деле в грош не ставите, но которого так удобно использовать в нужный момент! Замечательный клоун, который стоит целого цирка! — он истерически хохотнул — и тут же махнул рукой и яростно выкрикнул: — Достало! Ни одному слову этой лживой твари больше не поверю, хватит!       — Почему... — наконец сорвалось с губ Клары, пустыми глазами смотрящей перед собой, — но тут же сменилось истерическим: — Да когда я тебе врала вообще?! То есть, тебе можно скрывать целых три месяца эту дрянь, но лживая тварь тут почему-то я? Где, где я тебе врала? Ну да, растерялась, когда ты начал ни с того ни с сего на меня орать и обвинять, но что это доказывает? Какие у тебя вообще доказательства?!        На последней фразе Клара окончательно перестала соображать. Зажмурившись и прижимая к груди телефон, она кричала, не ожидая ответа. Она — лгунья? Да сколько можно! Хватит, хватит, она не даст кому-то и дальше обвинять себя! Её чувства — реальны! Не имитация. Она — не пустая. Не пустая, не пустая, не пустая...       — Значит, ты хочешь доказательств?        Неожиданно спокойный тон Лаэрта заставил Клару открыть глаза и поднять на него удивлённый взгляд. Лаэрт смотрел прямо на неё — но вместо какого-либо выражения на его лице была равнодушная, абсолютно безжизненная маска. И, пожалуй, именно это равнодушие пугало её больше всего — Лаэрт никогда, никогда бы так не посмотрел на неё.        Разве только тогда, когда требовал выстрелить в него из ружья.        Их зрительный контакт длился какие-то жалкие пару секунд. Внезапно Лаэрт склонил голову набок и как-то обречённо усмехнулся.       — Смотри не пожалей, когда их получишь.        ...и, вновь нацепив ту жуткую маску, без лишних слов выхватил из её рук телефон.        Несколько секунд Клара смотрела на него в полной растерянности. Что вообще можно доказать телефоном? Как это вообще относится к разговору? Однако едва Лаэрт, держа телефон экраном к ней в вытянутой в сторону руке, нажал на кнопку блокировки... Краска сошла с лица Клары.        Она всё поняла.        Поняла, но не могла ничего сделать.        Не в силах отвести глаз, совершенно бледная, с дрожащими губами Клара наблюдала, как Лаэрт, не глядя, вводит пароль — и как их общее фото на экране сменяется текстовым файлом. Лаэрт, всё это время не сводивший с неё глаз, мрачно улыбнулся.       — Ты правда думала, что я такой идиот, что не отличу чёрный от тёмно-синего? — поинтересовался он и, наконец-то переведя взгляд на экран, понимающе усмехнулся. — Ах, вот оно что... Так ты, получается, уже всё узнала.       — Л-Лаэрт, я и правда просто смотрела на сигнал, я ничего не... я ведь даже не знаю твой па...       — Хватит!!! — рявкнул Лаэрт с перекошенным от ярости лицом. — Я сыт по горло твоими жалкими оправданиями — по глазам же вижу, что ты всё прочитала! Уж не знаю, как так получилось, но сама твоя попытка отмазываться уже яснее ясного всё доказывает. Ну что, будешь продолжать этот фарс или всё-таки наконец-то примешь тот факт, что я всё про тебя понял?        На этих словах Лаэрт одарил её насмешливым взглядом. Клара окончательно стушевалась. Может, он и зашёл слишком далеко, но в одном он был прав: в случае телефона она действительно ему солгала. Против воли в голову вновь полезли все те гадкие образы из стихотворения, которые она так старалась забыть. А вместе с образами воскресли и эмоции — горечь, ненависть, отвращение, боль, яд... Всё то, что она не была готова принять в своём любимом старшем брате Лаэрте.        Всё то, что она сейчас видела на его лице.        Тем временем Лев, в очередной раз затерявшийся в их конфликте, сделал ещё одну жалкую попытку его остановить.       — Всё это неправильно... — слабо пробормотал он, опираясь на угол стола и запуская пальцы в волосы. — Здесь должна быть какая-то ошибка...        Уголок рта Лаэрта дёрнулся, а между бровей на секунду возникла складка. Однако уже мгновение спустя он натянул дежурную улыбку и, круто развернувшись на каблуках и убрав телефон в карман, весело объявил:       — Действительно, ошибка есть. Я вижу её прямо перед собой.        Пальцы Льва скользнули по столешнице, а рот сжался в тонкую линию. Неприкрытая враждебность Лаэрта давила даже на Клару — а уж когда она направлена прямо на тебя, наверное, и вовсе невыносима...        Внезапно Лаэрт вновь повернулся к Кларе и неестественно дружелюбно продолжал:       — Что ж, Клара-тян, раз уж мы наконец-то поняли друг друга, думаю, тебе стоит уяснить ещё кое-что — чтоб убедиться, что всё это время вы презирали меня не зря!       — Лаэрт, ради Бога, никто тебя никогда не пре...       — Так вот, Клара-тян! — повысил голос он, точно желая заглушить Льва, и направился к Кларе; та хотела было отстраниться, но упёрлась в шкаф. — Ты у нас девочка крайне любознательная, так что тебе, несомненно, было очень интересно, о ком же прочитанное тобой стихотворение. Тебе очень повезло! Потому что... — Лаэрт остановился рядом и, положив ладонь ей на плечо, заставил развернуться лицом к Льву, — "Омела" сейчас прямо перед тобой! Знакомься, Клара-тян: тот человек, к которому обращена каждая строчка, каждое слово, каждый символ прочитанного тобой стихотворения, — не кто иной, как твой единственный самый любимый старший братик Лев!        С этими словами Лаэрт, склонившийся к её уху, слегка тряхнул её, придерживая за плечи уже обеими руками. Клару мутило; то ли от его близости и его восторженного тона, то ли от воспоминаний о гадкой чёрной субстанции, которой отложилось это проклятое стихотворение у неё на сердце, то ли от выражения Льва.        Стоя у другого конца стола, Лев смотрел на них с таким неверием и опустошённостью, что было яснее ясного: он всё прекрасно понял.        Всё это время он всё прекрасно знал.        Спустя несколько бесконечно долгих и невыносимых секунд молчания Лев опустил глаза и, сведя брови на переносице, скорбно прошептал:       — Не нужно было мучить этим Клару-тян, Лаэрт... твои чувства... нет, твоя ненависть ко мне — это только наше с тобой, личное...        На этот раз звук бьющегося стекла точно не был реален — но от него в груди Клары было гораздо, гораздо больнее. Разница характеров и лёгкое недопонимание? О нет, такое отторжение к простой разнице характеров не сведёшь — и лишь теперь Клара наконец-то со всей болезненной ясностью осознала глубину пропасти между своими самыми дорогими людьми. Получается, все эти годы Лаэрта разъедала такая злоба? А Клара и не догадывалась, что он видит в Льве не человека, а, а... паразита? Кого-то, раздирающего душу. Как в том стихотворении... как там оно заканчивалось, кстати? Что-то про... кажется...        "Сгорим вместе"?        Едва Клара вспомнила финальные строки, её вернул в реальность сухой смех Лаэрта.       — "Личное", говоришь? До чего же у тебя всё красиво — болтаешь не хуже дяди Кенджи! — проигнорировав, как побледнел и пошатнулся от этого сравнения Лев, Лаэрт вновь усмехнулся и неожиданно отпустил левое плечо Клары. — Но знаешь, братишка, я благодаря нашей милой сестрёнке сегодня кое-что понял. А именно — как же хорошо, когда больше ничто не пудрит мозги! Да-да, Клара-тян, ты, наверное, удивишься, но я очень даже тебе благодарен. Ясный ум спустя столько времени — это прекрасно. И, раз уж пошла такая пьянка, я буду рад поделиться этим чувством с вами...        Клара не понимала.        С самого упоминания своей персоны Клара перестала понимать, что он вообще говорит. Ясность ума? Её сознание с каждым его словом всё плотнее заволакивала неопределённая дымка. Ядовитый туман ненависти Лаэрта давил на неё, переполнял её нутро и разъедал малейший намёк на способность мыслить — ей оставалось лишь сдаться и плыть по течению, надеясь, что оно не унесёт их всех на дно...        Впрочем, судя по лицу Льва, дно ещё было довольно позитивной опцией.        Ни разу в жизни, ни в одном из миров Клара не видела у Льва такого выражения. И, пожалуй, именно оно в конечном итоге вернуло её в реальность — вернуло тем, как сильно, иррационально её напугало.        Потому что, когда краска схлынула с лица шокированного Льва, после секундной заминки его исказил такой ужас, который, казалось бы, невозможно испытывать человеку.        Пару мгновений Лев стоял на месте, не в силах сдвинуться с места, и тупо смотрел на Лаэрта широко распахнутыми глазами. Его колени подкашивались, его упёртые в стол руки тряслись, его губы дрожали вместо того, чтобы раскрываться или закрываться. Медленно мотая головой, Лев силился что-то сказать, как-то отреагировать — но лишь продолжал стоять, обливаясь потом.        Лаэрт за спиной Клары не двигался. Клара не могла этого видеть, но, кажется, он... наслаждался зрелищем?        Его тон лишь подтвердил её догадки.       — Так вот, Клара-тян, чувство ясности — это чудесно, — беззаботно заговорил он, вытягивая свободной рукой что-то из кармана брюк. — И ничто не даёт этого чувства лучше, чем максимальная, предельная чест...       — Лаэрт, нет!!!        У Клары едва не разорвалось сердце, а не рухнула она исключительно потому, что Лаэрт продолжал держать её правое плечо. Впрочем, споткнуться она всё-таки споткнулась — и после этого так и повисла на руке Лаэрта. Зато с нового ракурса она ещё лучше видела происходящее: как Лев, издав нечеловеческий крик, бросился к Лаэрту; как порывисто схватил того за пиджак и за плечо; с каким отчаянием и ужасом смотрел ему в глаза, пока тот отводил руку с зажатым в ней телефоном назад. Продолжая дрожать так, что Клара слышала стук его зубов, Лев взмолился:       — Лаэрт, нет, нет, только не это... умоляю, ради Бога, что угодно кроме... только не это... п-пожалуйста... Лаэрт... Лаэрт, пожалуйста... Ла...        И проглотил оставшиеся слоги: Лаэрт смерил его таким холодным, таким убийственным взглядом, что стало ясно.        Он уже не отступится.        Ещё несколько секунд Лев смотрел в его лицо как на воплощение всех самых страшных кошмаров. Лаэрт также не отводил глаз — но в итоге всё-таки опустил их на дрожащие руки брата, сжимающие его пиджак. Гримаса отвращения — и Лаэрт плечом легко смахнул руки Льва — а затем так же легко оттолкнул его, пихнув локтем в грудь. А Лев и не сопротивлялся: пятясь, он лишь мотал головой и всё с тем же выражением ужаса одними губами повторял: "Ради Бога, Лаэрт... ради Бога..."        Убедившись, что ему больше не помешают, Лаэрт откашлялся — и, вновь нацепив неестественно приторную улыбку, повернулся к Кларе. Та вздрогнула, ожидая подвоха. На её спине выступил пот. А Лаэрт, быстро поискав что-то в телефоне, усмехнулся — и радостно объявил:       — Я считаю, что у любимых родственников не должно быть друг от друга секретов — так посмотри же, Клара-тян, чем занимается твой любимый братик в свободное время!        И продемонстрировал фото на экране телефона.        За свою недолгую жизнь Клара видела много похожих картинок в интернете. Популярный жанр — парочка целуется в коридоре, купаясь в лучах закатного солнца; интимный, романтичный момент, когда парень прижимает свою возлюбленную к стене, придерживая за плечи... сильный, надёжный — девушка такому с готовностью отдаётся. Да, очень популярный жанр — у книжек, которые так обожает Сачи, подобные фото часто помещают на обложку.        Только с этой конкретной фотографией что-то не так.        Да, вроде всё на месте. Парочка, закат, коридор, нежный поцелуй и объятия — все пункты соблюдены.        Вот только на месте парня — её родной старший брат, а на месте возлюбленной — другой хорошо знакомый ей парень. Да и фото вовсе не на обложке любовного романа — оно в телефоне второго её брата.        Клара тупо смотрела на снимок, наверное, целую минуту. Буквально каждая деталь выглядела неестественно, не вписывалась в то, что она знала, — и в то же время было ясно: это не постановка.        Это — реальность.        Наконец, Клара сделала короткий вдох и, с трудом оторвав взгляд от снимка, подняла глаза на Льва. Вжимаясь в стол, он стоял напротив неё, затаив дыхание, и ловил взглядом каждое её движение, каждое изменение в мимике. Когда их глаза встретились, на лице Льва выступили красные пятна. Шумно сглотнув, он попытался было попятиться — однако, натолкнувшись на стол, лишь нелепо дёрнул скользнувшей по полу ногой. Его взгляд забегал по комнате, и он закрыл нижнюю часть лица ладонью.       — Э-это не... — наконец начал он заплетающимся языком. — Это не то... что ты... — он вновь сглотнул. — Ты всё не так поняла, Клара-тян... я вовсе не... это...       — О, ты и правда думаешь, что фото, где ты зажимаешь мальчика в безлюдном коридоре, можно как-то не так понять? — оживлённо вмешался Лаэрт.        Лев осёкся и пристыженно опустил глаза в пол. Лаэрт усмехнулся. Бросив короткий взгляд на снимок, он наконец-то убрал телефон от лица Клары — и, положив его в карман, нараспев продолжал:       — А вообще, даже если бы тут и была какая-то двусмысленность, я видел вас своими глазами и могу подтвердить: всё было и-именно так, как выглядит. Именно поэтому, а не от отсутствия спроса, у тебя никогда не было девушки — потому что стоит только на парней. Разве нет? Но, братишка, — Лаэрт со смешком покачал головой, наблюдая, как горят лицо, уши и шея Льва и как тот усиленно пытается скрыть это, сжимаясь, — не кажется ли тебе, что для таких близких отношений, как у вас с Кларой-тян, нехорошо утаивать столь важную часть своей жизни, м? Вон, Клара-тян, как мы час назад выяснили, очень не любит, когда ей такие вещи не рассказывают! Да, Клара-тян?        Лаэрт вновь положил руки Кларе на плечи. Клара молчала, с трудом переваривая происходящее. Лев, который не знал, куда себя деть, Лаэрт, подначивающий её и откровенно насмехающийся над состоянием Льва, — всего этого было для неё слишком много. Даже после трёх миров убийств и некоторых новых неприглядных фактов о своей семье, она была не готова к такому. Просто не готова.        ...больше она была не готова лишь к тому, что Лаэрт склонится к её уху и, понизив голос, спросит:       — Хотя, наверное, это всё-таки другое, не так ли? В конце концов, не такой уж это для тебя сюрприз.        Клара похолодела.        Неожиданно солнечный зимний вечер. Приятно контрастирующая с теплом от печки сырость волос. Любимая песня любимой группы из колонок.       — ...Влюбиться как в песне? Ну не, вообще не моя тема. Это тебе с таким скорее к братцу Льву...       — Ахах, боюсь, Лев раньше состарится, чем найдёт себе подходящую Сонечку Мармеладову по имени Лизавета! Я вот таких женщин, например, не встречал — а у меня, заметь, опыт богатый.       — А он, возможно, в отличие от тебя, уже нашёл. Среди мужчин.        Лев поднял полное муки лицо и одарил их рассеянным взглядом.       — О чём ты, Лаэрт?..        Лица Лаэрта Клара, конечно, не видела — однако то, как напрягся Лев, не могло не передаться и ей. Тем более...       — Нет, Лаэрт, — замотала головой она. — Это не...        Пальцы Лаэрта сжались на её плечах. Клара поморщилась.       — Даже не думай делать вид, что не поняла, — неожиданно холодно произнёс Лаэрт — и тут же мрачно усмехнулся. — Вернее — хотя бы теперь постарайся разок не врать, что не поняла тогда.        Пальцы, сжавшиеся на руле неожиданно крепко, до скрипа. Мгновение шока — и тут же плотно сомкнувшиеся губы и странный, угрожающий блеск в глазах.       — Что ты имеешь в виду?       — Да-да, — продолжал Лаэрт уже взбудораженно. — Я знаю, знаю, что ты всё поняла! Не могла не понять — всё-таки я был в таком шоке, что совсем перестал себя контролировать... Знаешь, я вообще-то очень, очень себя тогда корил, что на секунду потерял контроль.        Клара открыла было рот — но тут же закрыла и опустила глаза. Непонимающий взгляд, который Лев переводил с неё на Лаэрта и обратно, был просто невыносим.       — О чём ты, Лаэрт? — ещё менее уверенно повторил он.        Лаэрт рассмеялся.       — Ну как же о чём? Не думал же ты, что я бы сам догадался следить за тобой и твоим бойфрендом? Не-е-ет, всё гораздо проще — идею мне любезно подсказала вот эта прекрасная леди!        Что она имеет в виду? Да ничего особенного, так, невинная шутка... Но почему он так за неё зацепился? Это... ненормально. Не с таким хищным взглядом. Как нехорошо от него всё сжимается внутри... почти как знакомое ей дурное предчувствие.        Надо бы замять тему...        ....но чтобы её замять, надо её заметить. А его, Лаэрта, Клара...        Неверие на лице Льва резало не хуже ножа.       — Это... не может быть... Клара-тян?        Смех Лаэрта звенел истерическим торжеством.       — А вот и может! Да-да, Лев — именно Клара, когда я спросил её после одной глупой ремарки, с удовольствием рассказала, с кем ты там в последнее время активно гуляешь! Не веришь? А посмотри на её лицо сейчас. Она, может, и лгунья, но ломается, когда её на лжи ловят. Ну, что, видишь? Она или не она тебя сдала, а?       — О, ты разве не обращал внимания, как в последнее время близки братец Лев и Каин-кун?        Лев некоторое время не отвечал. Не шевелясь, он смотрел исключительно на Лаэрта над её головой. Однако в конце концов его взгляд всё-таки опустился к ней, Кларе. Несколько секунд — и рот Льва болезненно скривился, а веки опустились.       — Клара-тян... это правда.        Клара Лаэрта бы ничего не заметила. И сейчас, будучи с Лаэртом, она обязана оставаться именно его, Лаэрта, Кларой.        Это правда.        Клара так и осталась его Кларой. Что тогда, что сейчас — она чувствовала, что поступает неправильно, голос сердца говорил ей действовать иначе — но Клара всегда, всегда ставила выше "роль". И что в итоге? В итоге она больше не может выдержать этот взгляд, полный боли и неверия. И, хоть она не делала ничего напрямую, она знала: именно она подарила Лаэрту ключ к сердцу Льва, прекрасно понимая, для чего он ему нужен.        Все они понимали.       — Ну что, Лев? — преувеличенно оживлённо говорил Лаэрт. — Вот тебе и "отдам весь мир за одного тебя"! Вот тебе и вся цена "любви" этой лживой дряни — сдать тебя первому же отбросу ради, ради... а чего ради? А ничего! Ни-че-го! Ей это абсолютно ничего не дало — да и не стоило! Вот и сделала, потому что ничего не стоило, просто потому что могла. Просто потому что! А тебя именно этим мучил какой-то недостойный, а-ха, подонок, ха-ха... Ну что, оценишь иронию? Что, каково это, Лев, — когда самый дорогой человек сначала говорит, что отдаст за одного — за одного! — за одного тебя целый мир, а потом просто так, без причины, вонзает нож в спину? Что, больно это? Больно?!        С каждым словом его тон становился всё восторженнее и восторженнее, так что под конец он начал заговариваться, задыхаться и просто захлёбываться словами. Конечно, Клара не видела его лица — но почему-то слишком ясно представляла себе его полубезумную улыбку и лихорадочный блеск в глазах.        Лица Льва она тоже не видела — слишком боялась поднять глаза. В её поле зрения были лишь его руки — лихорадочно подрагивающие руки, а также периодично вздымающаяся грудь. После слов Лаэрта в кабинете наступила тишина, в которой ясно слышалось отрывистое, неровное дыхание.        Некоторое время Лев молчал. Наконец, он сделал глубокий, рваный вдох — прямо как человек, который некоторое время плакал, — и тихо, но удивительно мягко произнёс:       — Больно. Ты... Ты счастлив, Лаэрт?        Клара моргнула и всё-таки подняла растерянный взгляд на Льва. От его вида у неё сжалось сердце.        Стоя ровно, он смотрел прямо на Лаэрта. И, хоть у него по щекам безостановочно текли слёзы, на губах теплилась слабая, но невероятно ласковая улыбка.        Некоторое время в кабинете висело молчание. Никто не реагировал, никто не решался нарушать статус кво. Пока, наконец...        Пальцы Лаэрта сжались на плечах Клары с такой силой, что она вскрикнула. Однако уже мгновение спустя он её отпустил — лишь чтобы, прошагав к Льву, схватить того за грудки и заглянуть в лицо.       — Ты... ты... — начал он, пыхтя от гнева, — и тут же низко опустил голову и хрипло зашептал: — Почему вечно... всех, на кого мне не плевать... — его плечи дрогнули. — Вечно ломаешь... Ненавижу!        Крикнув ему это в лицо, Лаэрт тряхнул Льва — и, оттолкнув, пулей вылетел из кабинета. Лев ничего ему не сказал — лишь осел на стол и проводил полным сожаления взглядом.        Вновь повисла тишина — мучительная, неуютная, полная стыда и разочарования. Клара вновь опустила глаза, больше не находя в себе сил смотреть на Льва. Да, конечно, у неё не было намерения ему вредить — но факт оставался фактом: она чувствовала, нет, знала, что её слова причинят ему боль, — знала, и всё равно не остановилась.        В какой-то момент Лев наконец-то отделился от стола. Клара дёрнулась и, подняв голову, с раскаянием заговорила:       — Лев...        Однако тут же осеклась, встретив измученный взгляд Льва. Тот нахмурился, но кое-как выдавил улыбку.       — Клара-тян, — хрипло начал он. Клара едва не вздрогнула от его тона — однако Лев сделал вид, что не заметил её состояния, и постарался говорить как можно спокойнее: — Если честно, после всего случившегося мне действительно нужно побыть одному... но я прекрасно понимаю, как опасно оставлять тебя. Всё-таки, несмотря на наши ссоры, маньяк никуда не делся. Так что... — он отрывисто вздохнул. — Пожалуйста, не говори ничего. Просто не говори.        Клара сглотнула. В его взгляде было столько мольбы, столько страдания и вселенской усталости, что она поняла: она не имеет права отказать. Не после того, как она стала причиной такого его состояния. Вот почему после недолгих колебаний Клара неуверенно кивнула и отвела взгляд. Краем глаза она успела заметить его вымученную благодарную улыбку.        А Лев, убедившись, что она не собирается нарушать своё слово, оглядел кабинет — и, зацепившись глазами за кресло, уверенно прошёл к нему мимо Клары. Под её наблюдением он развернул его, недолго подумал, отодвинул — и медленно опустился. Пару секунд Лев просто сидел, положив руки на колени и опустошённо глядя в одну точку перед собой. В какой-то момент он глубоко вздохнул и рваным движением провёл ладонями по лицу снизу вверх; пальцы застыли у кромки волос. Внезапно его плечи дрогнули, лицо скривилось, он закрыл его руками, согнулся пополам — и, не сдерживаясь, зарыдал в голос.       — Господи, за что мне это... — бормотал он между всхлипами. — Чем я заслужил, Господи... в чём я так согрешил... за что, за что...        Впервые Клара видела, как её брат так горько плачет, — и впервые настолько остро ощущала желание просто подойти, обнять и утешить. Однако, уже протянув руку, Клара смерила её полным отвращения взглядом — и тут же опустила. Нет, она не заслужила. И он не заслужил — но уже в совершенно противоположном смысле.        А ведь ещё вчера всё было совершенно иначе...       — Уже слушала новую запись стихов от Лаэрта?       — О, да! Я его даже сначала не узнала — ни разу не слышала, чтобы он разговаривал таким сексуальным голосом.       — Пардон, а у меня есть поводы разговаривать сексуальным голосом с младшей сестрой?       — ...Да, Лаэрт и правда умеет очень разнопланово звучать. Если не пение, не думал как-нибудь попробовать подрабатывать в сфере озвучки?       — Только не разговаривай на собеседовании тем дурацким высоким голосом.       — То есть "дурацким"?!       — Во, вот таким, да!       — Л-Лаэрт, не отвлекайся от дороги, пожалуйста...       — О, я подумаю над этим, когда вы перестанете в моём присутствии говорить обо мне всякую ерунду, пользуясь тем, что я за рулём и не могу вас за уши оттаскать!       — Ха-ха-ха!        Да, ещё вчера, несмотря на сложную ситуацию в доме, у Мизунохары Клары была семья — те люди, которых она хотела защитить и за которых готова была бороться столько, сколько нужно. И она боролась, правда боролась. Вот только она думала, что победа — это сделать так, чтобы её самые родные люди выжили.        Клара и не подозревала, что при живых братьях у неё может не остаться семьи, которую надо защищать.