Часть 1

Ничему не дано было случиться. Рикон погиб из-за него, а Рамси, наоборот, встретил свою смерть не от его руки. Северу угрожает армия мёртвых. Что же до Сансы… Смертельная страсть, что делала возможными их ласки накануне, оказалась слишком неважной после. Джон даже не мог помочь ей похоронить брата — схлестнувшиеся армии растоптали останки последнего мужчины из рода Старков. Как он мог напомнить ей о том, что случилось, после того, как не сдержал ни одного обещания? “В постели мужчины клянутся о том, чего никогда не смогут выполнить”, — сказала ему однажды Игритт. И оказалась права даже после смерти. Когда несколько лун спустя Джон увидел, что Санса допускает Мизинца в свою свиту, он сбил костяшки в кровь о винтерфелльские стены. Он ведь не может убивать всех, кто хотел бы её, всех, кому она благоволит? Даже не смог своей рукой покарать того, кто растоптал ее честь: егеря позабыли крепче запереть голодных сук — вырвавшись, те сожрали своего пленного хозяина. Собачья смерть была Рамси к лицу, но ему хотелось бы сделать это самому, выбив из поганого рта все зубы до единого, вколотив нос внутрь черепа. Мизинец явился в Винтерфелл победителем, и его сияющая улыбка, не затрагивающая глаз, предназначалась именно Сансе. А вот она совсем потеряла покой. По правде говоря, он и до битвы не видел, чтобы ей было радостно, но тогда…. О, он видит ее лицо даже спустя сотню ночей, когда закрывает глаза. Настоящее удовольствие рядом с ней он испытал не от прикосновений к ее телу, а когда увидел, как спокойно она спит в его объятиях. Он видел, как разгладилась морщинка у губ, как полуулыбка играла на них, когда пришла пора просыпаться. Если всё, для чего он возрожден Огненным богом — это несколько часов ее покоя без кошмаров, он счастлив. А потом были стрелы, и бегущий по полю мальчик с такими же кудрями, как у самого Джона, и сражение, и минута, когда он почти перестал дышать. Всё оказалось напрасно, и временами Джон желал бы только одного — остаться там, на этом поле, вместо Рикона, и не видеть, как Санса меняется в лице, когда видит его. Однажды за ужином он попытался взять ее за руку, просто чтобы согреть пальцы, видят боги, он не хотел ничего дурного. Она отпрянула, будто обожглась. Джон думал, что узнал о любви всё, еще скитаясь за Стеной. Однако теперь он понимает: всё, что он узнал — это уроки юношеской страсти, и им же он попытался научить Сансу. Когда наступают вечера, она уединяется в своей комнате, а теперь часто и ужинает там, и он боится, что она запирается от него. А ведь Джон больше не мечтает о том, как прикоснётся к ее груди или погладит округлое бедро. Всё, чего бы он хотел — это не оставлять ее в одиночестве после наступления темноты, убаюкивать перед сном и пробуждать утром. Рассеять синюшные тени, которые залегли под глазами. Быть тем, кто может взять ее за руку. Ответить на ее вопросы и задать ей свои. Она была так любопытна тогда — и так доверилась ему, что он отдал бы Длинный Коготь за возможность снова слышать ее “почему”. Санса сидела по левую руку за его столом, ходила по тем же коридорам, отдавала приказы тем же людям. Это её руки зашили его разорванный плащ. Но бывали минуты, когда он почти верил в то, что ночь перед битвой ему приснилась. Что и сама Санса, вся из летнего тепла, любившая цветы и песни, только снилась ему, но никогда не жила здесь. Потому что в женщине, улыбавшейся Мизинцу одними губами, он не мог узнать ее. *** Она помнит, будет помнить до конца дней, как ускользнула с пира после битвы и направилась к псарне. Как просунула длинную палку между прутьев клетки и отодвинула задвижку. И как тогда, когда она почти сбросила с себя все сомнения, Рамси увернулся от собачьего языка и сказал: “Я всегда буду частью тебя”. Как будто провел лезвием на прощание. Она не вернулась на пир и не проронила ни слезинки. Только перестала спать по ночам — убийца, убийца, убийца! Такая же, как он, ничем не лучше. “Скормить человека собакам — занятие, достойное леди Болтон”, — думает она. Однако же Рамси никогда не станет ее частью — он мог бы, если бы был последним, кто приказывал ей, принуждал к грязи, приносил боль. Но она почти нашла способ изжить его. Способ, которым больше никогда не сможет воспользоваться после того, что сделала. Конечно, она не призналась. За происшествие на псарне пострадали лишь егеря, и то отделались выговором. Никто не жалел, что Рамси встретил свою смерть в собачьей пасти. Но и вернуться в объятия Джона она больше не могла. Тогда, наутро, она думала, что больше не сможет жить без его поцелуев. Но жизнь не кончается на поцелуях — как жаль, что ей снова пришлось обмануться. К вечеру ее младший брат был мертв, а к вечеру следующего дня был мертв и ее мучитель. И ее душа была пуста, разорвана зубами гончих, которых она выпустила. Что могут сделать поцелуи с такими ранами? Еще недавно Сансе отчаянно хотелось жить — вырваться от Болтонов, наконец-то задышать. И короткая передышка опьянила ее, жажда жизни превратилась в смелую страсть, что она направила на того, кому могла довериться. И однажды, в самый темный час волка, лёжа без сна, она призналась себе, что была влюблена. Но ничему из ее мечтаний не дано было случиться взаправду. Её место не рядом с ним, ведь чем тогда она отличается от Рамси, преврающего чистое в грязное? Джона не должна коснуться её грязь. Нет, место Сансы рядом с такими же, как она. Петир спас их всех, даже такая несведущая в военных делах женщина, как Санса, понимала это. Не было нужды задаваться вопросом, делает ли Петир что-либо просто так. Однако, адресуя ему свою просьбу, она не думала, что же он попросит взамен. Точнее, не позволяла себе думать, чтобы не отступить. “У лорда-протектора Долины есть всё. У вас есть Север, и это даже больше”, — сказал он ей, когда всё было кончено. Правительница Севера и защитница Долины могла посоперничать с самой Серсеей. Когда-то ей хотелось этого союза, смертельного для тех, кто убил ее отца. Всё, чего ей хочется сейчас — спать. Но настоящий сон никогда не приходит, Сансе удается забыться лишь на несколько часов по вечерам, измученной дневными заботами. Ближе к полуночи она открывает глаза, чтобы прислушиваться, не залают ли собаки, не затрубит ли рог, не обрушится ли на нее небо за то, что она сделала. *** Джон и раньше был внимателен, но одно дело — вглядываться в лес за Стеной, а другое — подмечать женские повадки. Он старался не упустить ни одной детали, и вскоре понял, что между Сансой и Мизинцем ничего нет. Она была с ним вежлива, выслушивала его советы и даже принимала у себя. Но не более, чем старого друга, если его вообще можно было назвать чьим-либо другом. Волчья ревность почти улеглась в его груди, уступив куда больше места нежности, когда Мизинец вызвал его на разговор. — Я не погрешу против истины, мой лорд, если скажу, что теперь знаю леди Сансу лучше многих других, — и у Джона тут же зачесались кулаки. Но он позволил ему продолжать: — Теперь, когда вы намерены воевать с мертвецами у Стены, леди будет нуждаться в защите. — И на роль защитника вы предлагаете себя, я полагаю? — В роли защиты я предлагаю Долину, — Мизинец ухмыльнулся. — Если Север не остановит то, что идет сюда, у нас будет время укрыться глубже или добраться до ближайшего порта. Кажется, вы упоминали, что мертвые не умеют плавать? Джон чувствовал себя потерявшим меч в разгар боя. Мизинца не волнуют ходоки, это было ясно, но он нашел безупречный повод увезти Сансу. “И лишь богам известно, зачем”, — вопрос бился в жилке на его виске, пока Мизинец не добавил: — Однако я больше не могу выдавать её за свою незаконорожденную дочь, мой лорд. Да и характер наших отношений не способствует подобной скрытности. Долина заслужила получить леди более достойную, чем Лиза Аррен, а Робин так тоскует по Сансе… Он умолк, предлагая сделать следующий ход за него. Но не стал состязаться в молчаливом упрямстве и вскоре продолжил: — Вы не Старк, но вы сын Неда Старка, и я хочу проявить уважение к вашей семье. Поэтому я прошу руки вашей сестры у вас, хотя она могла бы всё решить сама. Она высоко ценит ваше мнение… И ваши достижения, — призрак Рикона повис между ними невысказанным намеком, издевкой, разгадать которую мог бы даже простак Сноу. У него был наготове ответ, и лучшего он не придумал и в эту минуту: — Вы совершенно правы, я не Старк. И не мне решать судьбу Севера. Единственное мнение, которое должно интересовать и вас, и саму Сансу — её собственное. — У нас есть месяц затишья, пока войска собираются у Стены. По обе ее стороны, надо полагать. Лучшего времени для свадьбы нам не найти, вы согласны? — Я буду согласен лишь с тем, что скажет мне Санса. До тех пор не считайте себя помолвленным, Мизинец. И не попадайтесь мне на глаза. Звук закрывающейся двери прозвучал для Джона как арбалетный выстрел. *** Лунной крови не было уже четвертую луну. Сидя над своими записями, Санса думает, что Рамси был прав, но только в ином смысле. Пить лунный чай слишком поздно, да и мейстера в замке нет. Некому и подтвердить её догадку. “Это к счастью”, — приходит мысль, — “иначе Джону обязаны были бы сообщить”. На мгновение ей становится смешно от мысли, что в семье появится еще один Сноу. Пока она не осознает, что в глазах закона она вдова наследника Болтонов, а дети, рожденные в год после смерти лорда, имеют право зваться его именем. Санса успокаивает себя: здесь, на Севере, к ней обращаются “леди Старк” и не будут оспаривать ни одно из имён, которое она даст ребёнку. Но ей не становится легче, и заплакать тоже не получается. Кем будет ее сын? На каких правах он вступит в свой первый день жизни в Винтерфелле? Она не хочет считать его своим, называть его Старком, но и привести в этот мир еще одного Болтона ей противно. В раздумьях проходит день, затем другие. Джон всегда рядом, и от этого все делается сложнее, хотя сложнее некуда. Она скучает по вечерам в Черном замке, где они могли беседовать обо всем на свете. Руки тянутся поправить его дублет, смахнуть шерстинку с плеча. Когда не спится, Санса вышивает рубашку из домотканого полотна. Белый лютоволк на груди, у самого сердца — там, где под рубахой будет тянуться багровый шрам. “Принц будет делить с тобой ложе после того, как ты расцветешь. На этом ложе вы сделаете много маленьких принцев и принцесс”, — учила ее септа Мордейн. “Лучше бы тебе научиться получать от этого удовольствие”, — сказала ей Серсея в тот день, когда Санса впервые испачкала простыни. “Но и без этого ты справишься”. Эти слова Санса вспомнила однажды, принимая ванну. Она зачала с ненавистью в сердце, возможно, даже с болью и кровью от новой раны. Здесь нет ничего от удовольствия, и если бы она не знала, что оно в принципе возможно, то рано или поздно приняла бы эту долю. Теперь, когда она знает, несправедливость, постигшая ее в браке, ощущается еще острее. Сколько у нее времени, пока живот не округлится? Санса набрала пригоршню воды и разлила на грудь. Ей по нраву было справляться самой, жизнь без служанок оказалась не такой тягостной, как она считала. По крайней мере, никто не видел, во что превратилось ее тело теперь. “Он целовал каждую отметину”, — некстати вспомнилось ей. Капли прокатились по телу, словно водопад, и она снова набрала воды и вылила на себя. Теплая вода не могла смыть с нее следов, как и преступлений. Но это было похоже на его поцелуи. Ах, если бы от удовольствия в постели появлялись дети! “Я бы выносила для него десять северных принцев”, — подумала Санса и тогда наконец заплакала. Решение оказывается проще многих иных. Его приносит Петир, а вместе с ним — вежливый поцелуй. — Ты станешь править Севером и Долиной, от Стены до Кровавых врат, — говорит он, едва убрав губы с ее лба. — Никто не посмеет оскорбить тебя при таком могуществе. “Ты продал меня и за меньшее”, — вертится у нее на языке. Но вслух она говорит лишь: — Когда я должна дать вам ответ? — Не мне, Санса. Твоего ответа ждет Джон Сноу, чтобы дать разрешение на свадьбу. Она надеялась, что сможет остаться безмолвной, пока Петир решит всё на правах жениха, и убраться в Долину как можно быстрее. Что ж, придется нарушить молчание. Санса представляет себе еще одну свадьбу: леди Бейлиш звучит даже хуже, чем леди Болтон. На что способна такая женщина? “А ведь я убила отца собственного ребенка”, — ей становится дурно, и Петир успевает подхватить ее.