Часть 2

*** — У чардрева или в септе? — он опирается руками на стол, чтобы не упасть. Вдохнуть так же тяжело, как тогда, между телами павших и пока ещё живых. Санса не смотрит ему в глаза ни разу с тех пор, как вошла в этот кабинет. Она бывала и ближе к нему, например, когда делила с ним еду, но никогда не оставалась наедине. Только одно дело могло заставить ее войти сюда и закрыть за собой дверь, и Джон не был готов. Но сейчас она подняла взор, глядя куда-то выше его головы: — Петир не верит в старых богов. — С каких пор ты зовешь его по имени? — невозможно удержаться от вопроса. — С тех самых, как он перестал звать меня Алейной. “Их связывает больше, чем ты думаешь”, — голос внутри равнодушен и зол. “Ты думал, одна ночь перечеркнет всю ее жизнь до тебя?” Санса ждет, прямая как стрела, и он ясно видит будущую корону Севера на ее голове. Он тоже выпрямляется: — Если это то, чего ты хочешь, я не имею возражений. Но не проси меня отвести тебя к алтарю. Конечно, она не должна перед ним оправдываться. Север принадлежит ей, и кто он такой, чтобы запрещать ей объединить такие мощные земли? Ведь это всё ради власти, он знает, он увидел бы это в её глазах, если бы она позволила… Оказаться по ту сторону стола рядом с ней заняло меньше мгновения. — Посмотри на меня, — голос срывается, как у мальчишки. — Посмотри на меня и скажи, что это то, чего ты хочешь. Джон готов умолять ее, унизиться до чего угодно, только бы получить ответ. Нет, дело не в ответе. Дело в ее взгляде. Он хочет запомнить, как она смотрела на него, прежде чем стала женой Мизинца. А она медлит, прежде чем повернуть голову: — Я хочу уехать в Долину. С меня довольно смертельных опасностей. — Тогда уезжай. Я дам тебе золото, охрану, — он хочет сказать “я дам тебе все”, но он уже давал ей обещания, которых не сдержал. — К чему тебе свадьба? Оказывается, он схватил ее запястья. Но разжимает руки, когда слышит: — Он даст мне большее. Помолвку отгуляли давно, а привычку пить за ужином Джон не бросил. Два раза наполнял себе кувшины, прежде чем холод в груди начал отступать. Оба кулака были снова сбиты: он не умеет справляться иначе. Он одичал. Драка, сражение, быстрый конь под седлом, а теперь и выпивка — вот каков он теперь. Через две недели здесь будет свадебный пир, и лучше бы ему убраться отсюда пораньше. Вино будоражит кровь, и он не может отогнать от себя мысли о том, что будет после пира. “Она снова испугается”, — Джон почти не ревнует, когда представляет их вдвоем. Только беспокоится. “Разве Мизинец станет щадить ее? Я обещал, что она больше не станет плакать…” Вольный народ ворует своих жен, почему бы не ворваться к ней и не украсть? Он увезет ее так далеко на юг, как только сможет. Он даст ей цветы, лимоны, свои ласки, дом, который не помнит гари и крови, а она даст ему детей, рыжеволосых, как она… Мизинец получит ее, всю, от кончиков ресниц до глубины ее чрева. Как смириться с этим?.. Всё путается, и он выпивает еще глоток, чтобы стало яснее. После следующей кружки ему почти не больно. Он отпустит, ведь Долина вправду куда безопаснее для нее, чем Север. И пусть она решает сама, она такая сильная, Санса, “только бы ты больше не плакала, я не позволю ему, ведь он даже не знает, я знаю, я смогу, ты будешь жить, да, я так люблю…” Джон засыпает прямо за столом, и некому увести его в постель так поздно ночью. *** Петир привез ей отрез розового шелка. Она не носила такие ткани уже давно, но подарок приняла, ведь новое платье обязательно понадобится — не ради красоты, а из-за ее утробы. По ее подсчетам, должна была пройти уже половина срока, но живот все еще не выдавался, да и прочие признаки не беспокоили ее. Она вспомнила, что септа Тиррелов рассказывала ей перед свадьбой с Бесом: когда лунная кровь пропадает, леди чувствуют тошноту (и тогда нужно распорядиться, чтобы в покоях не ставили цветов), их груди становятся больше, а аппетит растет вместе с круглым животом. Она не может припомнить ничего из этого. Тем лучше, ведь нельзя, чтобы хоть кто-то узнал о ее положении. Наверняка она пропустила ранние недомогания, когда отсыпалась после побега в Черном замке. Но, конечно, она шьет платье свободным в талии. “Розовое поразительно идет твоим волосам”, — сказал ей Петир, когда вручал сверток. Она позволила поцеловать себя в губы, ей не привыкать к его поцелуям. Они всегда были сухими и аккуратными, и когда-то ей казалось, что нежнее её никто не поцелует. Теперь Санса стала сильнее, но не рядом с Петиром — рядом с Джоном. Последние несколько дней всё валится у Сансы из рук. Её раздражает даже малейшая неурядица и она близка к тому, чтобы кричать на слуг, чего никогда себе не позволяла. А его нигде не нет. Пару раз она замечала в замке его кудри, которые он теперь носит узлом на затылке, или серебристый плащ, лица же не видела с того дня, как было объявлено о помолвке. Северяне не понимали Петира, но были ему благодарны за войско Долины, так что и Сансу отдали ему радостно, выпив ради случая не одну бочку эля. Ещё больше выпивки предстоит потратить на свадьбе, и Санса гадает, появится ли Джон на пиру. Каждый раз за рукоделием она вспоминает о Джоне. Как он тогда склонился над столом, узнав о ее решении, словно она ударила его под дых. Как просил посмотреть ему в глаза — Санса тогда почти поверила, что он не отпустит ее. И его пальцы на её запястьях, которые она не нашла в себе сил стряхнуть, такие горячие, будто у него живой огонь под кожей. “Огненный бог оживил его, кто знает, что теперь течет по его жилам”, — думает она в одну из ночей. И всё, что она помнит о его губах, прикосновениях, шепоте, обжигающем естестве, прижимавшемся к бедрам, обрушивается на нее с неожиданной силой, так, что даже между ног становится влажно. — Джон, — шепчет она. — Прости меня. Когда она встает, живот тянет и пульсирует, и она возвращается мыслями к ребенку. Петира ей не обмануть. Значит, им предстоит разговор, но не раньше, чем после свадьбы — и брачной ночи. Удивительно, но Санса не боится близости. Познав обе крайности, ласки будущего мужа представляются ей чем-то средним, а значит, вполне терпимым. Она будет обязана ему всем: своей безопасностью, именем, тайной рождения наследника. “Если успею родить его”, — сомневаясь, Санса вспоминает все, что Джон говорил ей об армии мертвых. Сначала ей казалось, что эта угроза еще так далека, сперва им нужно вернуть себе Винтерфелл… А после случилось то, что случилось, и это нежданное дитя, и эта помолвка… “Джон ускачет на Стену”, — пронзает ее догадка. Он не останется смотреть, как Петир берет ее в жёны, он отправится снова биться ради нее. Против войска мертвецов с синими глазами, которому нет числа. Только сейчас она сложила разрозненные картинки и поняла, что же она видела в его лице в день помолвки. Не равнодушие, а жертву. “Кому будет дело до моего ребенка, если мы все погибнем? Как я сумею жить, если он умрет у Стены за сына Рамси Болтона?” Ей так горько, что хочется свернуться на постели под всеми мехами. В животе рождается боль, но она впервые думает о материнстве без неприязни. А наутро ее постель испачкана кровью, как когда-то в Красном замке. Только теперь рядом нет ни одной служанки, чтобы помочь ей. Санса дивится и ощупывает живот, не поднявшийся ни на дюйм, словно скверное тесто. Прислушивается к боли внутри и узнаёт эти спазмы, эту хорошо изученную судорогу. Ей нужно всё проверить, она должна знать… В мейстерской много книг. Ничего удивительного, если леди Винтерфелла захочет прочитать одну или две этим утром. *** Приготовления почти что кончены. И к свадьбе, и к отъезду. Когда он прибудет на Стену, всё оставшееся до схватки время следует потратить на тренировки новоприбывших, а еще на укрепление тоннелей и самой стены. Джон не знает, сколько времени осталось точно, разведчики приносят разные вести. Как мог он считать, что его дозор окончен? Он вернул Север дому Старков, но его долг — защитить царство людей от царства мертвых. Теперь, когда он думает об этом, всё царство людей для него сосредоточено в одной женщине. Пока она будет жить, она будет помнить о нем, это Джон знает точно. Он давно не видел Сансу, и по собственной воле. С самим собой можно быть честным: он боится. Стоит потерять контроль однажды, и он сломает всё, что осталось в ней, то, что она сама успела выстроить после побега. Не зря она собирается замуж за Мизинца и отбывает из Винтерфелла. Он мечтал, что бросит голову Рамси к ее ногам и приведет ее младшего брата домой — и понимал, что даже тогда нельзя будет к ней прикоснуться без разрешения. Что же будет теперь, когда всё случилось наоборот, если он даст себе волю: схватит ее в охапку, зацелует, прижмет к постели и сделает своей? Всё рухнет. Всё будет кончено, и он проведёт остаток своих дней в безумии, ожидая, пока Король Ночи придет по его душу. Джон думает, что сможет любить её издали. Он попробует. — Это моё слово и я забираю его, не ты, — Санса говорит с ним мягко. — Разве это первая разладившаяся помолвка в королевстве? Ему чудится, что он на корабле, так всё шатается вокруг. На этот раз она нашла его не в кабинете, а в личных покоях, и теперь сидит в кресле, пока он мечется по комнате. Если помолвку разрывает она… — Что он сделал?! — Джон нависает над ней, и почти готов схватиться за оружие. Одно её слово — и тот мертвец. — Что он сделал с тобой, Санса? Она неделями отказывалась ужинать в Большом чертоге, пряталась в своих покоях, а он даже не попытался узнать, в чем дело. Джону впору казнить себя, а не Мизинца. — Речь не о нём, — в ее голосе незнакомые нотки, но она не выглядит надломленной. Даже бледные тени под глазами рассеялись, как будто она наконец-то выспалась. Он отмечает это всё по привычке, пока ждет ответа. Ему нужен приговор, чтобы занести меч. Но она молчит, и он отступает. — Выслушай меня, Джон. Мне нелегко. В последний раз она называла его по имени, когда… Нет, об этом нельзя вспоминать. Не сейчас. Она хочет говорить, и ему следует слушать. — Я дважды стояла перед септоном с мужчинами, которых не любила и даже не уважала. Первый не пытался стать мне хорошим мужем, но по крайней мере не обижал меня. Второй… Ты знаешь, что стало с моим вторым мужем? — Его сожрали собаки, — говорит он, понимая, что она действительно хочет получить ответ.. — Его сожрали собаки. Потому что я открыла их клетки, — слезы в ее голосе царапают ему сердце, но он молчит. — Ты показал мне, чего он лишил меня, чего они все лишили меня. И я решила отомстить! Я открыла клетки, это я, а не егеря, выпустила собак. Они слизывали кровь с его лица, Джон, а я смотрела, и думала, что поступаю правильно, но это не могло быть правильным, — слова падают, как капли дождя в грозу, часто-часто. — Я думала, что во мне всегда будет частица его зла, ненависти, грязи, ведь я стала такой же, как он, понимаешь? Как я могла оставаться рядом с тобой… Санса закрывает глаза и вдыхает воздух, что кончился в легких. Беззвучно плачет, не сотрясая плечи. Он не знает, что сказать, он вообще не силён в разговорах, но должно что-то сказать. Тогда он преклоняет колени у ее кресла и вглядывается в ее черты: — Их было четверо. Алисер Торн, Отелл Ярвик, Боуэн Марш и Олли. Олли не был моим братом, ему едва исполнилось тринадцать. Они вогнали свои ножи мне в сердце, и я повесил их за это, — Санса пораженно распахивает глаза, но он продолжает. — Я не хотел возвращаться к жизни, но раз уж я был жив… В Дозоре не держат предателей. Я до сих пор спрашиваю себя, поступил ли я правильно. Она порывисто прижимает его голову к своим коленям. Молчать и чувствовать, как Санса гладит его волосы — лучше молитвы, лучше победы в драке. Наконец он находит в себе силы спросить: — Что изменилось? Вместо ответа Санса размыкает руки и встает. Окидывает взглядом его солдатскую комнату: груда шкур в углу, ножны у стены, сброшенные сапоги и смятый плащ. Как будто ищет что-то, но не может найти. — Значит, твои вещи уже внизу? — вопросом на вопрос. Он кивает. — У нас есть шансы? Против мертвых? — и он кивает еще раз. Её лицо так близко, что он мог бы испить слезинку с ее щеки, когда она говорит: — Тогда вернись ко мне снова. *** Санса не успевает договорить, прежде чем он набрасывается на ее губы. Это не похоже ни на один из тех поцелуев, о которых она мечтала, и всё-таки это именно то, что ей нужно. Она больше не летняя девочка в столичном замке, где все увито розами. Её место здесь, рядом с Джоном, в его руках, рвущих шнуровку на ее груди, сминающих плечи. Сансе хочется кричать, и она выпускает стон наружу, когда он продвигается губами дальше, мажет по шее и почти добирается до горошины соска. — Прости, — он счастлив и смущен, и не может оторваться от нее. Она вдыхает запах дубленой кожи и пота и смеется. Наконец всё случилось как должно. Он вернется к ней, он подарит ей десять северных принцев, и никому не нужно знать, почему в этом нет греха. Санса вспоминает о четырех ножах, вонзившихся в его сердце, а затем о вышивке. — Я сшила тебе рубашку. Ты уже знаешь, каким будет твой герб? — Герб? — Он точно думает сейчас о чем-то более приземленном, чем гербы и девизы, но отвечает: — Белый лютоволк, как Призрак. С золотыми, как у Леди, глазами. И Санса выдыхает в черные кудри: — Правильно.