Всё страньше и страньше

Хмель моментально ударил в голову и перед лицом опьяневшего Митьки стали стали проплывать странные, нереально красочные картины. На которых ходили и летали неведомые люди и звери. Причём некоторые явно замечали его присутствие и, оказавшись около парня дружески хлопали его конечностями по плечу или же фривольно подмигивали, скосив трехглазую морду Митьке между ног, где совершенно неуместно спелым бананом оттопырилось содержимое его штанов. Но внезапно всё кончилось. Тьма, постепенно, сама собой, рассосалась, уступив место серому, только намечающемуся рассвету, а парень, оглядевшись, не увидел вокруг и следа пресловутой полянки. Теперь он стоял на пригорке, поросшем зеленым мхом. Внизу, за березовым леском, протекала река, где кишело множество водоплавающей птицы. Виделось с холма далеко, далеко, и все было крохотным, но отчетливым, словно смотрел Дима в хрусталик видоискателя, встроенного в цифровую видеокамеру, — контуры и цвета предметов, концентрируясь в малом объеме, приобретали необычайную яркость и выразительность. Внезапно в и так тусклом небе потемнело и в вышине, буквально из ничего, образовалась черная грозовая тучка, которая стремительно опускаясь к земле разразилась нешуточным ливнем, в результате чего Димка вымок с головы до ног. Невдалеке полыхнула молния, подпалив одиноко стоящий стог сена. А через мгновение прогремел пушечный гром, заставив бедного Митьку приземлиться на пятую точку. Проморгавшись, он поискал какое-нибудь укрытие и не нашел ничего лучше, как сбежать с пригорка под густые берёзовые кроны. — Хоронишься от дождя? — напугал парня появившийся из воздуха крохотный, не более метра дедуля, одетый в штопаную суконную поддёвку, чистые, но видно, что ношеные зелёные штаны, плетёные лапти и соломенную широкополую шляпу. Ливень, всё равно пробивающийся сквозь листву, капал по дырявой шляпе, но, влага, на удивление, совсем не попадала на странного старичка, остававшегося во время этого светопреставления совершенно невозмутимым. — Хо-ло-дно, — выбивая зубами чечётку, вместо приветствия проговорил Димка, словно в танце приседая от ежеминутных громовых раскатов. — Какой тут холод? — флегматично удивился мужчина, — июль месяц на дворе, да и дождик грибной. Глянь-ка вот. Старичок взмахнул рукой и у парня глаза вылезли на лоб. Прямо на глазах, под берёзами, стали вырастать крепкие, с коричневой шляпкой и толстой ножкой, белые грибы. Не прошло и получаса, как вся роща была, как ковром покрыта этими дарами природы. В руках у насмешливо улыбающегося дедули появились две плетеные корзинки, одну из которых тот незамедлительно вручил Димке и они вместе неспешно принялись за тихую охоту. Дождик, между тем кончился. Сквозь деревья забили яркие, солнечные лучи, а Митька без устали, в наклонку, безо всякого понукания, собирал и собирал нескончаемое количество грибов, в казавшуюся бездонной маленькую жёлтую корзинку. — Шабаш, — неожиданно сказал старик, и грибники устало присели на услужливо расстеленный кем-то сердобольным плотный, брезентовый дождевик, около которого уже уютно горел костер, над которым в чугунном котелке, варился ароматный грибной супчик. — А ты молодец, хлопчик, — протянул Митьке уже прикуренную «беломорину» мужчина и закурил сам. — Почитай полдня к верх воронкой, без перекуров. Это, я тебе скажу, не каждый деревенский осилит. А ты сразу видать — городской. Просить чего будешь за помощь? — выпустил три, на удивление одинаковых, идеально круглых кольца дыма изо рта старик и хитро посмотрел парню в глаза. — Да мне не жалко, — закашлявшись от крепкой папиросы, Димка выбросил ее в костер и протянул озябшие руки к огню. — Только куда вам столько, одному? — Добрый ты человек, — поднялся с насеста дедушка и принялся помешивать огромной алюминиевым черпаком вкусное варево. — Только это не мне. Видишь ли, честной отрок. Хозяин я здешний. Леший по вашему. А потому приглядываю здесь за всем. Птицам да дверью разному помогаю. Им зимой дюже тяжко приходится. Старик пригубил супчика, подбросил щепотку сольцы, крякнул, разлил похлёбку в две оловянные чашки и через минуту Димка уминал деревянной ложкой вкуснейший грибной суп. Аж за ушами трещало. — А то, что мы с тобой сегодня собрали — за пару дней меж своими постояльцами поделю. Белкам в дупло отсыплю. Ежам под кусток тоже выделить надо. Птичкам-невеличкам в гнёзда, кротам в норки, медведю-батюшке в берлогу. Вот и выходит; ладное дело мы с тобой сотворили. Незаметно свечерело. На синем небе появились звёзды. Котелок быстро опустел и Димку со страшной силой потянуло в сон. — Да ты ложись не стесняйся, — старик выудил из-за пазухи плоскую фляжку, — на-ка вот, на сон грядущий, — и протянул парню, отпив из которой тот ощутил крепкий вкус брусники, малины и ещё какого-то незнакомого разнотравья. Настойка живой водой прокатилась по жилкам. В мозгу наступил покой и умиротворение. Парень даже забыл, что он, словно полено, в данный момент, лежит в капсуле. — Пятизвездочного отеля тебе не обещаю, — тоже хлебанув из сосуда продолжал разглагольствовать хозяин, — но чего-нибудь удобоваримое сейчас сообразим. Тут же, рядом с костром, появилась стандартная двухместная палатка, поставленная, по всем правилам, на растяжках, со вбитыми в землю деревянными колышками. — Приятного сна тебе отрок, — напоследок, непонятно к чему, ухмыльнулся дедок, вжикнув замком законопатил вход, и Митька, с удовольствием, скинув пропотевшую и промокшую одежду устало развалился на шикарной пуховой перине. Откуда-то снаружи, издалека, доносились отголоски ушедшей грозовой канонады, а внутри, добавляя уюта, тускло светила, работающая на керосине «Летучая мышь». Сон постепенно начал овладевать расслабленным после трудового дня телом, когда мягкие губы сомкнулись на его устах, а ласковые руки нежно обвили его грудь. Жаркое женское тело плотно прижалось к нему, а через секунду тихий голосок прошептал парню в самое ухо: — Это тебе подарок. От хозяина, — ловкие пальчики, между тем, нашарили искомое и принялись приводить, приготовившийся почивать, митькин агрегат в рабочее состояние, а когда ожидаемый результат был достигнут — всё те же сочные губки сомкнулись вокруг железобетонно стоящего ствола, унося Димку в неизведанные закоулки удовольствий… Утро застало Грачёва в распахнутой настежь палатке. Незнакомой девушки, как и следовало ожидать, не было и в помине. Но настроение, в том числе и благодаря ей, было превосходным и парень чувствовал себя на редкость отдохнувшим и выспавшимся, хотя пол ночи не смыкал, по понятным причинам, глаз. Выбравшись наружу и совершив на глазах у сидевшей на ветке, с выпученными глазами совы утренний моцион, Митька сбегал к речке и, скинув одежду, с наслаждение нырнул в обжигающую кожу, сырую прохладу. — Смотри куда прёшь, — послышался в голове чей-то недовольный, резкий голос и удивленный Димка увидел проплывающего мимо сизого, откормленного дикого гуся. Тот для убедительности покрутил крылом у виска и выпустив тучу пузырьков из клюва ракетой стартовал к поверхности. На дне же, между тем, было, как в нормальном, проснувшемся после пробуждения, городке. Между камней, под яркими, словно из детского магазина зонтиками, степенно прогуливались бордовые, будто только что из кастрюли с кипятком, раки. Стайки пескарей играли наполовину заполненным водой презервативом в некое подобие ватерпола. Мимо проплыл, сидевший в белоснежной, с откинутым верхом ракушке, губастый, толстобрюхий карась, держа на поводке трёх злобных, скалящих зубастые пасти щук. То тут то там безмятежно совокуплялись рыбная мелочь, причем сия участь, как оказалось, не миновала и засмотревшегося на эту фантасмагорию Митьку. Опомнился он только тогда, когда почувствовал, как ему в задницу проникает нечто длинное, ребристое и холодное, а руки оказались стиснуты могучими красными плавниками. К счастью Митька сумел, каким-то непостижимым образом извернуться и от души вмазал голой пяткой по распаленному отростку, через чур обнаглевшему, двухметровому осетру. Как ни странно, но лёгкие, отчего-то до этого времени не нуждавшиеся во вздохе, хотя и находился парень под водой добрых полчаса, вдруг настойчиво затребовали доброго глотка кислорода. И, подчиняясь зову природы, ну и, конечно, ввиду произошедшего… казуса, Дима решил больше не испытывать на прочность, до поры благоволившей к нему судьбы и, сделав сильный рывок стремительно поплыл на свежий воздух…