мир

      время течёт быстро, неосязаемым потоком скользит мимо, и ни поймать, ни остановить, ни вмешаться. диканька остаётся в памяти мутным пятном, заглянешь и не поймёшь — то ли затягивает оно в омут своей болью, обидой, предательством, скорбью и сожалением, страхом и остальной палитрой не очень приятных чувств. а прищуришься — так давно это было, что вспоминаются и другие моменты, более тёплые: посиделки за бутылкой местного самогона вместе с леопольдом леопольдычем, переругивания с бинхом, заканчивающиеся всегда примирением (александр христофорович… гоголь просто надеется, что где то там у него всё хорошо), обеды с яковом петровичем на постоялом дворе. николай васильевич сидел, облокотившись на дубовый резной стол, в своей небольшой квартирке в Петербурге, и словно завороженный глядел на потрескивающие дрова в камине — с успехом «вечеров…» денег поприбавилось, и теперь можно было не экономить на отоплении. огненные всполохи тёплыми бликами плясали в прозрачных льдистых глазах. свет от камина заливал комнату, оставляя тёмные углы нетронутыми, играл полутонами на лице, сглаживал черты. в дверь пару раз постучали, и, не дожидаясь ответа, ступили в комнату. — барин, тут вам это, письмо пришло, — проговорил яким, всё своё внимание сосредоточа на конверте в своих руках. ей богу, будто в первый раз видит. конверт был из плотной, дорогой бумаги, с красной сургучной печатью, в нижнем углу красовались инициалы — я. п. по-щегольски, конечно, ну а как же без этого. яким положил конверт перед гоголем и, поправив пояс, поспешил удалиться. что то подсказывает николаю васильевичу, что у слуги появилась очередная интрижка. вопрос только: с кем? но это не так важно сейчас. проведя пальцами по шершавой бумаге, писатель вскрыл послание, доставая аккуратно сложенный листок. «добрового вечера, дорогой мой! пишу к вам в предвкушении: в одном уездном городишке приключился занятный случай. графиню т… нашли зарезанной в собственной почивальне. орудие убийства — предполагаемо нож или другой острый режущий предмет, я пока только поверхностно ознакомился с делом. окна, двери — всё закрыто. на груди и шее красуются глубокие порезы, повреждена аорта. как следствие — умерла от кровопотери. ну, голубчик, ничего не напоминает ли это вам? предлагаю вновь тряхнуть стариной и поработать мозгами над этим дельцем. ну стариной это, естественно, мне, а вы молоды и полны сил, надеюсь! что ж, буду ждать вас через два дня у набережной мойки в десять утра. я. п.» гоголь в усмешке дёрнул уголком губ. с гуро всё вышло поистине странным образом. сначала, после всей этой бойни в поместье у данишевских, николай васильевич действительно злился. обида кислотой выжигала где то под рёбрами, оставляя ноющую дыру, слёзы, сколько бы не лились из ледяных глаз поздними вечерами, облегчения не приносили, а лишь с новой силой распаляли пожирающую всё, ненасытную ненависть. ненависть к человеку, ненависть за то, что использовали. как вещь, как куклу — тряпичную, без воли и разума! жертва, пушечное мясо, наживка! а он же верил. верил этому проклятому, чёрт бы его побрал, мерзавцу. все эти мысли мишурой из колючей проволоки оплетали писателя, не давая и права на лишний вздох. он заливал себя дешёвым вином и прочим отвратительным пойлом, что бы на утро потирать стреляющие болью виски и ловить жалеющий взгляд якима. однажды слуга, вынося очередные пустые бутылки спиртного, бросил невзначай: «вы, барин, страдаете только от того, что хотите страдать. сами себя заставляете, жалеете себя». тогда яким был выставлен за дверь с криками и ругателствами, но гоголь задумался. впервые за долгие месяцы он вышел в свет — посетил светский вечер, сходил на бал. и всё думал: «жалею себя? страдаю только потому что хочу страдать?» николай васильевич закрыл глаза и стал прокручивать диалог прошедших лет в голове. и на моменте своего выхода он остановился. откинув все прежние предрассудки и мысли, гоголь прислушался к ощущениям в области груди и тщательно выискивал отзвуки ненависти, обиды. и не нашёл ничего. внезапно для себя понял — он не чувствует этого. нет той бессильной злобы и отчаянной ненависти. прошёл уже не один год, их просто не осталось. произошедшая история успела покрыться пылью. оказывается, он давно принял всё просто как есть. ну, такой уж оказался человек — яков петрович гуро, что уж тут поделаешь. а страдал только потому что был уверен в своём страдании и его правильности. потом всё завертелось: «вечера на хуторе…», пушкин и тайное общество поэтов. когда в очередном конфликте с сообществом графа бенкендорфа всплыло имя якова петровича, гоголь задумался. а так ли всё было, как он себе запомнил? действительно ли это — единственная правда? разбирая по кусочкам слова гуро в своей голове, николай васильевия убедился — нет. мысль о том, что следователь взял его в диканьку как наживку потеряла свою убедительность при повторном осмыслении — он же сам попросился, а яков петрович, при всём своём таланте, не мог предугадать просьбу, или мог, но это было бы очень сложно. хотя, писатель находил в сундуке дознавателя своё личное дело, но тот вполне мог запросить его и после знакомства. также, они ведь вместе, одновременно узнали о том, что подобные убийства уже бывали раньше, следовательно и узнать о нужном тринадцатом воскрешённом яков петрович мог только после приезда в диканьку. угрозы о том, что с писателем может что то случиться — может сгореть, утонуть — могли быть только для того, что бы надавить на лизу. тем более, нельзя исключать и того, что гуро спас его от публичной казни. оправдывает ли его гоголь? ну, он просто сухо мыслит, стараясь бесстрастно воспринимать факты. хотя, кто знает этого якова петровича. может, действительно это всё было спланировано гениальным умом и блестяще (почти, если не считать смерть лизы) притворено в жизнь. но факт остаётся фактом — это случилось, ничего не изменить. яков петрович вот такой человек, и гоголь не может на это повлиять. обижаться и гробить жизнь ради одного случая — по крайней мере смешно. тем более неясно, может, гуро говорил это всё так, для пышности и влиятельности картины, для давления, а не из реальных соображений. встреча спустя пару лет произошла при очередной, слава богу, словестной стычки между враждующими сообществами. яков петрович гуро и пушкин о чём то перекидывались на повышенных тонах, но не переходя границ, разговор происходил на улице. — вы думаете, господин литератор, что сможете своими неощутимыми тычками подкосить столь большую и влиятельную организацию? — кофейные глаза прищурились, а на губах растянулась вежливая и снисходительная улыбка. гуро будто смотрел на неразумное, сказавшее глупость дитя перед собой. в этот момент подошёл николай васильевич. они с пушкиным условились встретится в этом месте для того что бы порассуждать и обговорить недавнюю вылазку нечисти без постороннего мнения, а встреча со следователем видно произошла непредвиденно. — добрый день, александр сергеевич, я не опоздал? о и вы, яков петрович, здравствуйте, — переведя взгляд на гуро поприветствовал николай. честно говоря, он действительно не ожидал этой встречи. следователь будто бы и не изменился — такое же алое пальто, фигурная трость и тёмные омуты глаз. брови гуро в удивлении поднялись. он, конечно, знал, что рано или поздно они с николаем вновь свидятся. чёрт дёрнул тёмного вступить в общество этих поэтов. петухов, если быть точным. напыщенных и уверенных, не до конца, видимо понимающих, с кем имеют дело. а ведь он предупреждал — не вставайте, господин писарь, на моём пути. ну что ж, николай васильевич, вы сами избрали такое развитие событий. гуро понимал и ожидал при встрече увидеть всю палитру негативных эмоций, начиная от обиды и заканчивая лютой ненавистью и желанием мстить. юноша молодой, чувствительный и вспыльчивый, тонкой душевной организации, ещё и пушкин конечно постарается. но, когда наступила эта минута, всё что яков петрович получил: удивлённое приветствие и как будто бы изучающий взгляд прозрачных небесных глаз. не метающим молнии гнева и искрящим напряжением, а каким то тихим и задумчивым взглядом окинул фигуру дознавателя гоголь. и, признаться, яков петрович был озадачен такой реакцией. а парень то быстро изменился. возмужал, подрос видимо. да и рефлексией, кажется, занялся. что ж, похвально! разошлись, словом не обмолвившись, кроме приветствия, но этот странный взгляд ещё долго не покидал мыслей следователя. гоголь будто изучал, старался направить всю свою проницательность что бы понять: что за человек — яков петрович гуро? взглядом пробирался за одежду и грудную клетку с рёбрами, приближаясь к сердцу. с максимальной аккуратностью обходил кофейную гущу глаз, заглядывая в голову. и вроде знакомы не первый день, а неуютно всё же становится. тем более глаза у николая такие необычные — словно прозрачный тонкий лёд, сковывающий речку ранней зимой. а зрачки чёрные-чёрные, непроницаемые. словно бездна сама, где тьма сидит настоящая. яков петрович тихо усмехнулся и покачал головой, перебирая бумаги с донесениями, отчётами и прочей бюрократией. в глазах пробежали шоколадные искорки интереса и лёгкой весёлости. «занимательный вы всё же человек, николай васильевич» — проскользнула мысль перед тем как гуро сосредоточил внимание на документах. поставив ментальную отметку навестить тёмного, он вернулся к работе.

*

      возвращаясь с литературного вечера, николай брёл по Петербургу, над котором уже сгустились сумерки. тяжёлые тучи грузно мостились над головой. «будет снег» — подумалось гоголю и он ускорил шаг. и был прав, так как уже через пару минут студёный ветер усилился, дуя в лицо и, подхватив жёсткие снежинки, резал ими щёки. укрываясь цилиндром и пряча нос в шарф, николай васильевич всё же добрался до дома. первое, на что он обратил внимание — обычно тёмное в его отсутствие окно комнаты сейчас было освещено. бывший писарь нахмурился, дёрнув ручку двери парадной и заходя внутрь. якима он не нашёл, так что подумал, может это он? порядок наводит, возможно. гоголь поднялся к своей комнате и, взявшись за ручку, остановился. нет, яким обычно в такое время либо чай пьёт в коморке, либо с очередной женщиной интрижки крутит. напрягшись всем телом, тёмный нажал на ручку и зашёл в комнату. да так и остался стоять на пороге. за дубовым столом, где обычно он занимался своими рукописями, сидел, развернувшись вполоборота к потрескаивающему камину, яков петрович гуро, следователь третьего отделения Собственной Его Императорского Величия канцелярии. гость, завидев наконец вошедшего человека, повернулся к нему лицом и с приветливой бодростью улыбнулся. — добрый вечер, николай васильевич! чего это вы так мялись за дверью и сейчас стоите на пороге как неживой? ваша же, вроде, квартира. гоголь всё ещё неподвижно стоял и щурился, в неверном свете огня пытаясь различить — галлюцинация или всё же реальность? — яков петрович? — так же недоверчиво подал голос тёмный. — он самый, виделись, однако, недавно, — всё так же улыбаясь и посверкивая в полумраке глазами, ответил следователь. гоголь с шумом выдохнул. снял крылатку, плечи и переднаяя часть которой были мокрыми от растаявшего снега, и повесил на крючок стоячей вешалки, где уже находилось карминовое пальто. — ну и с какой целью визит наносите? — вздохнув, николай садится на второй стул, поворачиваясь к собеседнику. — да вот, навестить вас хотел. реплика была встречена приподнятой в недоверии тёмной бровью. — вы то? — давно хотел. вы мне глубоко симпатичны, и я, голубчик, за вами наблюдал. наблюдал и думал: «сопьётесь к чёртовой матери». тем более алкоголь хлещете абы какой, неизвестного происхождения. гоголь снова вздохнул и, прикрыв глаза, стал отбиваться. — ну во-первых, я не спился. во-вторых, сейчас всё нормально и я в полном здравии. вы утолили своё любопытство и желание проведать? — что ж вы, гоните уже? вон на улице страсти какие: пурга беснует и ветер воет. какая то сонная тишина заполнила пространство, и каждый, слушая потрескивающие дрова, думал о своём. — яков петрович, — первым нарушил тишину николай, — давайте начистоту. я ужасно устал от этого. тогда, в диканьке, я правда был разбит и раздавлен. ваши тогдашние слова действительно причинили мне боль. я видел в вас пример и доверял каждому вашему решению, будучи уверенным в их правильности. и тогда слова о том, что я был просто наживкой, сам того не сознавая, слова, что вы можете убить меня как душе вашей будет угодно, просто выбили землю из-под ног, забрали последнюю опору, которую я в жизни имел. а не имел я больше ничего. да, я был зол и обижен. и бессильная ярость губила меня на протяжении многих месяцев. но в один момент я просто осознал, что не остаётся ничего, кроме как принять. и я переосмыслил, принял как факт. не скажу, что простил вас, но и не знаю, нужны ли эти обиды? ваши мотивы мне до сих пор непонятны, и тогда я не могу судить о них прямо, — закончил свою исповедь гоголь. он высказал всё, что тяжёлым грузом давило на плечи. и, признаться, стало легче. откинувшись на спинку резного стула, тёмный закрыл глаза, выравнивая дыхание. он действительно устал. ещё минуту сидели в этой тёплой, натопленной камином тишине. николай всё же приоткрыл веки, окидывая следователя взглядом. яков петрович, немного ссутулившись, упирался локтями в колени и неотрывно смотрел на огонь. снисходительно-насмешливая улыбка спала, и по лицу его блуждала тихая задумчивость. мягкий свет от камина сглаживал черты лица, а падающие тени делали морщины более заметными. — знаете, николай васильевич, моя нелёгкая работа предполагает, что придётся иногда говорить и делать не самые приятные вещи. не самые приятные для меня или для кого то. и я сейчас имею ввиду не только работу следователя, но и занятие делами организации. гоголь сморщился, будто получил тычок под рёбра. — однако, вижу вам уже осточертели разговоры про сообщества, — поглядывая краем глаза на собеседника, закончил гуро. губы его тронула лёгкая улыбка. не насмешливая, не победно-высокомерная, не снисходительно-уничижающая. тёплая и лёгкая улыбка, будто они снова сидят в диканьке на постоялом дворе и ужинают в свете огня. — а знайте, николай васильевич. тут недавно в одной недалёкой губернии произошёл презанятный случай. жена тамошнего губернатора — госпожа д… скончалась при странных обстоятельствах. была здоровьем не обделена и возраст вроде не тот для приступов. никаких врождённых заболеваний не указывалось. слуги отзывались о ней, как о женщине благодушной и неконфликтной, однако тело её было найдено концом прошлой неделей, 12 января, в собственном саду, меж сугробов. справедливо предположить — может, при прогулке упала, не смогла подняться и замёрзла. но никто из прислуги не слышал возгласов о помощи, тем более рядом с телом были найдены очевидные следы борьбы — снег был размётан, она или кто то падал туда не раз, и утоптан чьими то следами, помимо её. преступник разворошил в некоторых местах снег, что бы было, видимо, не так заметно, но нам повезло! там снегопада ещё не было, а значит, если поторопимся, может чего нибудь разглядим ещё. её околевший труп конечно уже увезли на вскрытие, как раз узнаем причину смерти. что то мне подсказывает, что это далеко не обморожение, — увлечённо рассказывал яков петрович. глаза его лихорадочно поблёскивали предвкушением, как перед каждым интересным делом, а лицо оживилось. — да, и вправду запутанно, — согласился николай, внутренне вспоминая и сравнивая, как они сидели вечерами в диканьке и яков петрович высказывался догадками о деле всадника. — ну так что, едите? — обращаясь уже напрямую к собеседнику, спросил гуро. — куда? зачем? — с паузами произнёс гоголь, озадаченно смотря в глаза напротив. он, походу, не успевает за стремительным полётом мысли следователя. — как куда, николай васильевич? в губернию, преступление расскрывать! вы развеетесь, а мне писарь пригодится, — озорно подмигнув, с улыбкой пояснил яков петрович. — вы, вроде, писать не разучились. вон аж целую книгу выпустили. гоголь, снова прикрыв глаза, не смог сдержать весёлой улыбки. всё казалось так просто. — ну же, голубчик, соглашайтесь. признайтесь, давно не выезжали из дому дальше дома графа п… где вечера литературные ваши проходят. — всё то вы знаете, яков петрович, — прищурив льдистые глаза, отметил гоголь. — вы не ответили, — напомнил гуро, снова поворачиваясь к камину и выжидая дальнейших слов. следователь, однако, был прав. дальше дома графа п… он действительно ходил редко. да и, признаться, николай немного соскучился по… так сказать, приключениям. но стоит ли оно того? — вы и вправду меня просто так приглашаете, или я в очередной раз понадобился из-за своих особенностей? — гоголю не удалось сдержать ноток скользкого недоверия в голосе. — как видите, николай васильевич. вы вольны, конечно, отказаться, но тогда останетесь здесь, в своей скучной комнатушке. а гуро, чёрт такой, видел, что тёмному приелось постоянно сидеть на одном месте. николай поднял взгляд к потолку, будто спрашивая у него, стоит иль нет? нужно ещё как-то пушкину объяснить отъезд, да от сообщества на время отдалиться. — продолжительность поездки зависит от темпа нашей работы, верно? — уточнил писатель, всё ещё смотря вверх и обдумывая решение. — всё верно, друг мой, — гуро с интересом наблюдал за меняющимися на лице николая эмоциями: недоверие сменилось раздумьями, нерешительностью, потом появилась твёрдость. гоголь вновь перевёл взгляд на собеседника и, прищурив холодные глаза, ответил: — только если вы не подставите меня при первой же возможности, и если это никак не будет связано с орденом и сообществом, — заключил писатель, вглядываясь в лицо следователя и стараясь найти следы лукавости. — можете не сомневаться, николай васильевич, — пряча победоносные искорки в глазах, ответил гуро. и они действительно поехали. пушкину николай наплёл что то о внезапном знакомом в губернии и о срочной нужде его посетить, там у какого то друга этого самого знакомого, мол, именины. дело оказалось хитрое: жена губернатора была не так добродушна, как отзывались. был у ней сын незаконнорождённый от другого мужчины, которого та выставила за порог в раннем детстве, то ли побоявшись гнева мужа, то ли ребёнка не признав. того воспитали совершенно чужие люди, по доброте душевной забравшие мальчика. прошли года, сын вырос, и стало матери совестно, она приглашала его иногда заходить в гости, полностью так и не приняв и в наследство не вписав. сын ей мило улыбался, а сам когти точил в тишине. мальчишка был ранимый и такое предательство простить не мог. однажды во время обеда, он подсыпал ей яд. парень ожидал, но та всё никак не хотела покидать наш мир и в итоге, пока мать и сын прогуливались по саду, и женщина рассказывала про своих прекрасных детей (остальных дочерей и другого сына), юноша, озверев от такой неслыханной наглости (говорить о том как она любит своих детей перед отверженным ею же), не дождавшись действия яда, повалил ту в сугроб и стал душить (при осмотре тела на шее были найдены слабые кровоподтёки). однако, неудачно зацепившись ногой за выступавший корень дерева под снегом, убийца сам не удержал равновесия и свалился прямо на неё. а далее, женщина не успела и прохрипеть просьбу о помощи, как подействовал яд. окна не выходили на ту часть сада, следовательно, из дома увидеть происшествие было нельзя. юноша, поняв что она всё же отошла в мир иной, поспешил скрыться с места преступления. нашли его потом в какой то дешёвой забегаловке, благодаря видению николая васильевича. парень подстриг волосы, сменил одежду, надеясь видимо хоть как-то скрыться. как уже понятно, не получилось. — блестяще, николай васильевич. а вы, я смотрю, уже лучше контролируете свои способности, — направляясь домой экипажем, поглощая малиновое варенье с чаем, подметил яков петрович. — надеюсь, вы не против и впредь помогать мне с расследованиями, — поднимая глаза на собеседника, продолжил гуро, поднося ко рту небольшую походную чашечку. и николай васильевич помогал. прежде всего они из враждующих организаций, но когда стычек не происходило, можно и преступления вместе пораскрывать. и никто намеренно не хотел думать, что будет, если случится прямой конфликт ордена графа бенкендорфа и тайного общества поэтов. вот и сейчас гоголь, крутя в руках бумажку, думал, какой очередной предлог выдумать для пушкина в объяснение своего отсутствия.