7. Тхан Железносердая

Темно в шатре. Щелкнул Кощей пальцами – огонек малый, золотистый, загорелся, да повис в воздухе, будто жучок-светлячок. Осветил огонек тхан чудинскую – лежит девица на плаще расстеленном, ворочается, вздыхает тяжко. На девиц народов Железного да Золотого не похожа. Скулы широкие, лицо бледное, волосы цвета коры дерева старого, а глаза...кто знает, каковы… Дышит тяжело тхан, лоб бисеринки пота обсыпали, губы кривит, покусывает… застонала тихонько.. видать, сон дурной ей на сердце давит… Степь широка, ни конца ей, ни края… У тхана Шинкиса – людей – что звезд на небе, коней – что трав в степи. У тхана Шинкиса трое жен, да ни одного сына-наследника. Дочь растет, тханчи… Сильная, смелая, упрямая… В три года с сыновьями воинов-степняков драки затевать стала, в четыре – сама на коня отцовского забралась, в пять – с ножом отцовским бою учиться побежала с мальчишками. Поразмыслил тхан, у звезд совета спросил, да и стал дочь обучать, словно сына своего нерожденного. Десять лет прошло-пролетело, как день один… Лучший воин в степи – юная тханчи, за конями ходит, пуще детей их бережет - юная тханчи, знает, как реки текут, как травы растут, чего люди степные хотят, суровая ли зима идет, жарким ли будет лето - юная тханчи. Грамотой заморской овладела, о землях соседей, о странах заморских изучает-выспрашивает… Все ее уважают, любят – многие, иные – завидуют, не один молодой степняк мечтает в шатер ее супругом войти… И еще год промчался, пылью под копыта коней лег… Младшая жена Шинкиса сына родила. Растет малыш-тханчо, крепнет… Имя хорошее получил – Аржагал. А как минуло сыну три года – пир великий задал тхан Шинкис. Поопасался колдуна Кощея на пир звать, а вот к соседу богатому, князю Золотому, послов отправил, уважить просил. Приехал князь. Подарки привез дорогие: одеяла да платья, золотом вышитые, венец тонкий, из золота, да кубок золотой. Пил на пиру из кубка того лишь тхан Шинкис. Окончился пир, уехал гость, а как три дня миновало – занемог тхан. День животом промаялся – и по Пути Теней на черном жеребце к шатрам предков отправился… Остались одни жены тхановы, малыш Аржагал да тханчи юная. Кому же власть достанется? Будь у тхана взрослый сын, власть к нему перешла бы, а девицу тханом люди разве примут? Каждый советник, каждый баатор сам в шатре тхана сидеть захочет, на шкурах кошек степных, шапку меховую примеряя, приказы отдавая, кумыс попивая… Каждый захочет, да тханом может стать только один! Не миновать было розни да крови великой. Но не желала того тханчи юная! Ночь холодна в степи, безветренна, звезды большие с неба глядят. Тихо тханчи из шатра вышла, тихо коня оседлала. Долго скакала, пока добралась до родника журчащего. У родника кизил растет, да шатер одинокий стоит. В том шатре живет старуха древняя, ведьма Черная… Ночь темна, а у шатра костерок разведен, ведьма, страшная, сгорбленная, котелок на огонь поставила, травы варит, тханчи поджидает… Рассказала ей тханчи про смерть отца, про беду народную. И посулила ведьма Черная дать дочери Шинкиса оберег древний. Кто оберег тот носит, того ни нож, ни сабля, ни стрела не зацепят, отрава не возьмет, веревка не удушит, огонь не сожжет, вода не утопит. И сможет он за один шаг тысячу шагов сделать, сам ли, или с собой кого провести – хоть одного, хоть десятерых, хоть войско целое. А окромя того, кто оберег взденет, зорок будет и силен всегда, и хвори от него отступятся. Да впридачу к оберегу открыла тайну Черная – не предки тхана Шинкиса призвали, ему бы еще жить, да властвовать! Сгубила его отрава из кубка золотого, ядом изнутри смазанного! Не сразу яд в тело входит, отсрочку дает – кому на три дня, кому на шесть, кому на девять. Зато уж потом пощады нет – ни травы, ни чародейство не спасут от яда страшного! А за тайну, да за оберег, запросила Черная ведьма плату малую – не коней, не людей, не золото – только сердце живое тханчи юной. И согласилась девица. Опоила ее Черная отваром неведомым, а пока тханчи спала, вынула у нее сердце живое, да железное заместо его вставила. Не стучит то сердце, не трепещет, не болит – только грудь холодит. Ушла от ведьмы тханчи с сердцем железным, да с оберегом древним на кожаном шнурке – дланью, из кожи черной шитой, а посередке капля кровавая светится. И не подвел оберег. Заявила тханчи право свое на место отцовское, все испытания выдержала, все замыслы лиходейские раскрыла – сама цела-невредима осталась. И стала уж не тханчи –тхан людей степных. Правила мудро, судила по справедливости, да только никогда не плакала, не смеялась, и годы пролетевшие следа на ней не оставили. Не желала тхан мужа избрать, детей малых стороной обходила… брата родного, Аржагала, на руки не возьмет, не приласкает, лишь учит, как ее саму отец учил… И прозвали люди тхан Железносердой… Мечтала она князю Золотому за смерть отца отомстить, да как мечту ту исполнить – не ведала. Еще десять лет прошло. И настала в степи засуха великая. Год нет воды, второй нет воды… А солнце так и жарит, так и палит с небес! Родники пересохли, река обмелела. Во все концы тхан людей послала, воду искать – ни с чем возвращаются. На третий год пересохла и река – тонкий ручеек по руслу потрескавшемуся струится…. Без воды травы высохли стали падать кони. Куда идти, у кого помощи просить? Ведьма Черная ушла давно, невесть куда делась. К царю Кощею послать - жутко, а к князю Золотому…Смирила тхан и гнев и гордость, послов к нему отправила… Помочь князь отказался, а вот за золото, серебро, да за шкуры, да за наконечники для стрел, позволил степнякам год воду брать из озер глубоких, что у границ степи да царства Золотого, и зерна им отсыпал сотню мешков… Два года степняки князю Золотому платили, два года его воду пили, его зерно ели. На третий год нечем платить стало, а засуха – тут как тут, травы степные уж давно трухой соломенной рассыпались, в русле сухом речном ящерицы да змеи поселились… Вновь послала тхан к князю Золотому, просила о помощи, да о милости. Оказал милость князь… за воду, да за зерно лучших коней степных взять согласился. И два года отдавали люди коней… А на третий год глянула тхан – вокруг лишь клячи больные да старые, и люди и кони – тощие, от ветра шатаются, дождей же – нет как нет! Взмолилась тхан князю, сжалиться просила над стариками, да детьми малыми. Сжалился князь Любомир, грамоту прислал: пускай, мол, степняки детей от восьми лет, да юношей, да девушек, да мужчин и женщин крепких, ему продадут: три сотни душ в рабство вечное пойдут, а он, князь Золотой, еще год водой да зерном своим народ степной поить-кормить будет. Сколько ни советовалась тхан с бааторами, да стариками, да советниками своими, средь которых Аржагал юный, сестрой воспитанный, первым стал – иного пути спасти народ не видела. Бросили жребий. И три сотни людей навсегда с родными своими простились, в рабство на чужие земли отправились… Прошел еще год – зима бесснежная, весна сухая, лето – жаркое, на небе – ни облачка. Тут терпенью степного народа конец пришел. Что так жить, что умереть – не все ли одно! И не стала тхан народ свой сдерживать! Поднялись степняки – да войной на княжество Золотое пошли! Заметалась девица во сне, руки в кулаки сжала. Покачал Кощей головой, опустился на колени около, да провел по лицу тхан стеблем одолень-травы, что Яга Ягинишна вручила. Одолень-трава сняла чары сонные, открыла девица глаза… серые, что сумерки. Села рывком, в Кощея взгляд вперила: - Ты?! - Я. А ты кого видеть желала? Князя Любомира? Тхан плечами зябко передернула: - Нет уж!.. Лучше с тобой дело иметь, колдун! -Я колдун? Сама-то ты с чего оберег Черный на шею вздела? Коснулась Железносердая груди рукой, шею ощупала… - Ты… снял его?! -Яга Ягинишна сняла, да сперва –угомонила. Чтобы силу из тебя не тянул. - Мой то оберег и без него я – бессильна! - Оно и к лучшему, - Кощей сурово молвил, - силу черную тревожа, ты сама во Тьму все чаще глядишься. А кто во Тьму смотрит – в того и она в ответ заглянет. Заглянет, да поселится в душе. Тхан на ноги вскочила - ноги подогнулись, хорошо, Кощей ее подхватил, удержал. Прислонилась она к стене полотняной, руки чародея оттолкнула: - Мне не понятна твоя речь! Мои люди… твой Змей-Гора спалил их, или сожрал?! - Домой он их отправил! Наказал отнятое вернуть, пленников – освободить – и домой! -Почему? - Потому как мной то было велено! Опустила тхан голову. - Погибнем мы в степи сухой. Нет воды, нет еды для коней и людей… -Засуха что ль одолела? - И не первый год! Когда б не засуха, не жадность князя Любомира – не нужны бы нам были земли княжества Золотого! - Жадность князя Любомира? – нахмурился Кощей, взял девицу за плечи, лицом к себе повернул. Заглянул в глаза серые - а в глазах тоска. - А ну-ка, рассказывай! Все, как было, говори! И об обереге черном, и о засухе, и о князе! Тхан-воительница, Железносердая… Кто посмел бы ее за плечи удерживать, будто дитя малое, приказы ей отдавать, кто бы осмелился? Лишь отец родной, погибший безвременно, да колдун могучий, чьего слова Змей-Гора слушается. Задрожала тхан – руки Кощея, будто лед, холодны, от взгляда колючего и железное сердце сжалось вдруг, затрепетало птицей пойманною. - Что ж. Ты одолел, моя судьба в твоих руках. – Признала, голову склонив – Я…все расскажу тебе. И пусть слышат звезды и боги ваши - правду говорить буду! И впрямь, ничего Железносердая от пленителя своего не утаила. Вспомянула годы детские, о жизни и смерти тхана Шинкиса рассказала, о кубке золотом, о распре, едва не начавшейся средь народа степного. О том, как к ведьме Черной пошла да сердце живое на оберег древний променяла, как власть над Чудью в руки свои взяла, как вольно да радостно жилось в степи, пока засуха не наступила. И как просили-молили степняки князя Золотого о помощи, а он в ответ обобрал их, взяв и последнее: коней да людей. Поведала тхан: завоевав царство Золотое, освободили степняки своих сородичей, коней степных забрали, да с прибылью: жеребят, у кобыл рожденных, со дворов свели. Оголодали люди в степи, на еду набросились, кладовые опустошая. А многие со зла и впрямь дворы грабили. В чужих домах на житье становились, хозяевам-побежденным себе прислуживать велели… - Что было, то было, царь Кощей. Ты карай меня, как вздумаешь, а только коли прогонишь народ наш в степь – погибнем мы. – Довершила тхан рассказ свой и умолкла. Призадумался Кощей. - У вас в степях – засуха год за годом, а в нашем царстве, да в Золотом и дожди шли, и травы росли, и земли тучные урожай богатый давали. Ох, неспроста оно. Надо бы с Ягой Ягинишной да Велимудром совет держать. Слушай, тхан, речь мою! Яга птицу ученую-колдовскую пошлет, Змею вдогон, передаст ему грамоту, чтобы люди ваши пока из озер Золотых пили, коней поили да на землях Золотых их пасли. И чтобы люд здешний Чудь кормил… а князь Любомир за все заплатит. Ты же с нами отправишься, в замке моем Велимудр-мудрец да Яга Ягинишна поразмыслят, как беду от степи отвести. Своего разума не станет – в книги колдовские, древние, заглянут, там ответ отыщут. Вернем мы воду в степь! Уразумела ли? Снизу вверх Железносердая на Кощея глянула… сурово лицо его, взгляд прям. Кивнула девица: - Уразумела. Благодарствую, царь Кощей. - Благодарить после будешь! А пока…пойдем из шатра, что ли? Ты проголодалась, небось? И горячего питья испить – тоже на пользу пойдет. Молча кивнула тхан, вложила руку свою в протянутую ладонь Кощееву. Холодна рука царя Железного, колдуна могучего. Холодна, да сильна и надежна: так отец за руку держал… Вместе вышли Кощей да Железносердая из шатра. А в стане уж костры разведены, вода в котлах кипит, сверкают ножи булатные… ужин кашевары проворят. Царь пленницу свою к костру подвел, плащ постелил, усадил девицу. В каше пшенной добрый кусок масла растопил, присолил, миску да ложку вручил. - Ешь, тхан. Ничего не бойся – никто тебя пальцем тронуть не посмеет: ты под моей защитой. На Мирослава глянул, прочих воинов взглядом обвел. - Тхан степная – под моей защитой. – Повторил громче. Воевода кивает, воины кланяются согласно: раз царь решил – так тому и быть. Неждан, около Яги сидючи, Железносердую разглядывает, изумляется: на вид человек, как человек… -Бабушка, неужто и у нее сердце железное? Морщит лицо ведунья старая, то ли плачет, то ли смеется – не разобрать… - Ой, сумнительно мне, внучек… А что чарами черными сердце ее опутали – вот то правда. -Какими чарами?!.. - Экой ты поспешливый, Нежданушко. Ну да, молод еще. Дай срок – все узнаешь. Кивнул Неждан, да примолк, насторожился: увидал, как князь Любомир к их кострам подходит неспешно. Походка величавая, взгляд гордый, в одной руке –кубок золотой, каменьями отделанный в другой – бутыль невеликая, зелена стекла. - Царь Кощей, друг любезный!- окликает князь – за победу нашу, за то, что освободил ты царство Золотое – выпьем! Схоронил я в поклаже бутыль вина заморского, старо-древнего! Уважь меня, отведай! - Уважу, отчего же нет. – Кощей кивает, да на подношения те глядит пристально. А Железносердая, кубок золотой увидав, едва кашей не подавилась… замерла, взор в князя вперив… Махнул рукой Кощей – подал Мирослав на блюде деревянном кубок серебряный, тонкой вязью изукрашенный. Князь Любомир кубок золотой на блюдо поставил, бутыль раскупорил, разлил по кубкам вино ароматное. - Победителю и честь! Выпей, царь Кощей! – с улыбкою князь чародею кубок золотой протянул. Вскочила тхан на ноги: -Не пей!! Яд в кубке! Оглянулся Любомир, губы скривил зло: - Совсем девка степная ополоумела! Я из одной бутыли нам обоим налил, при тебе, царь Кощей, да при Яге мудрой, да при всех воинах! - Бутыль одна, да кубки-то разные! – тхан головой мотнула – не пей, царь! - Нельзя не пить, соседа не уважить, – усмехнулся Кощей. Взял кубок из рук князя, оглядел его, полюбовался, да обратно Любомиру кубок и протянул: - Не по чину мне, соседушка любезный, из золотого кубка-то пить. Наше царство Железное, мы железом своим едва-едва серебра заработать можем. А ты в Золотом царстве князь – тебе и честь! Пей из кубка золотого, соседушка, а мне и серебряного довольно! Князь Любомир кубок принял, да и замер, к губам его не поднося, с лица бледнея. Кощей же меж тем опорожнил кубок серебряный, на поднос его поставил: - Ох, и славное вино, благодарствую! Да что ж ты не пьешь, князь Любомир? Хоть пригуби! Молчит князь. Разжалась его рука, упал кубок золотой в траву, вылилось вино. - Вот оно как, соседушка… - шагнул Кощей к Любомиру, ухватил того за грудки – треснул кафтан золоченый. Дернулся князь – да не вырваться, одной рукою Кощей его держит, вторую на шею соседу положил, пальцы холодные сжал маленько. И на помощь не позовешь – дружина Золотая далеко, в тридцати шагах, у своих костров, а воины Железные по знаку воеводы кольцо вкруг володарей сомкнули… Внутри кольца того и Яга с Нежданом оказалися, и тхан место нашлось. -Змея ты подколодная, князь Любомир – молвит Кощей негромко – мы-то тебя спасали. А ты отравить меня удумал. Хитрее всех себя счел – мол, налью при всем народе вина в два кубка из одной бутыли, авось и отправится Кощей к праотцам, а я потом, вроде как и ни при делах буду, мало ли, с чего чародей помер. Эх ты, тварь склизкая. У народа степного последнее отбирать не погнушался, когда о помощи тебя молили. Удавить бы тебя, да руки марать неохота. На поединок бы вызвать… да много чести тебе. Слушай! Люд твой Чудь степную кормить-поить будет, пока в степи вновь дожди не пойдут, травы не поднимутся, реки не наполнятся, зверье не воротится! А ты своим людям из казны княжеской щедро золотом отсыплешь, за каждую меру муки, за каждый десяток яиц, за каждую свинью заколотую, за каждый кувшин молока! Уж я, чародей черный, прослежу, чтобы ты все в точности исполнил. А не исполнишь, людям своим чего не доплатишь, степнякам вредить станешь – берегись! Не жить тогда семье княжеской на свете белом! Уразумел? Кивает молча князь Любомир, глядит с испугом. - Вот и славно! А ну, ответ держи, ты чужими руками засуху на степи наслал? -Нет…что ты…могучий царь Кощей… и в мыслях не было… Отпусти!.. Поразмыслил Кощей. - Ладно. Верю. – Руки разжал. Князь бы мешком на землю свалился, да Кощей его под руки поддержал. – Иди уж к кострам своим…соседушка. А с рассветом разъедемся. Прощаться не надобно. Ступай – да помни, что тебе сказано. - Век помнить буду!.. – поспешил князь Любомир прочь от Кощея страшного, да не оглядываясь. Покачал головой царь Железный, кубок золотой ногой пнул, в костер забросил, да слова тайные прошептал. Вспыхнул кубок ярко – и в пепел обратился. Кощей к тхан обернулся, ладони ее в свои взял: - Спасибо тебе. Ты от смерти меня уберечь хотела. Гневаешься, что не стал я мстить Любомиру за отца твоего, живым князя отпустил? - Нет… - и правду сказала, - пускай живет и помнит: ты за ним приглядываешь. Лучшая месть. Улыбнулся Кощей, рассмеялись Яга, Мирослав, Неждан и воины. -Поди, доешь – молвил царь своей пленнице – да выспись всласть. Поутру отправимся мы в путь-дорогу недальнюю, в царство Железное. Домой поедем!