Часть 24

Комната старост погрузилась в густые сумерки, нарушаемые лишь редкими вспышками за окном. Каждый удар грома отзывался в каменных стенах Хогвартса глухим эхом, словно замок содрогался вместе с миром за его пределами. Ливень стучал по стеклу яростным, монотонным барабанным боем, смывая краски дня и оставляя за окном лишь размытое пятно утонувшего в тумане леса. Алиса и Гермиона стояли плечом к плечу, уставившись в эту водяную пелену. Молчание между ними было тяжёлое. Страх витал в воздухе. Страх из-за исчезновение Дамблдора, за будущее без него, за настоящее, которое трещало по швам. Она пришла сюда инстинктивно, не к Гарри и Рону, чьё оживлённое, взрывное беспокойство могло только подлить масла в огонь её собственных мыслей, а сюда — к тишине и к единственному человеку, чья трезвость ума оставалась незыблемой скалой даже в шторм. Она соскучилась по этой трезвости. По взрослой, несуетной серьёзности Гермионы, которую та так тщательно прятала последнее время за маской отстранённости и бесконечных учебников по окклюменции. — Как ты думаешь, Дамблдор вернётся? — тихо спросила Гермиона. Её голос, хрипловатый от долгого молчания, разорвал тишину комнаты. Алиса вздрогнула, не от звука, а от того, что инициатива исходила не от неё. Она перевела взгляд с окна на профиль подруги. В бледном свете молнии лицо Гермионы казалось высеченным из мрамора — сосредоточенным и усталым. — Я не знаю, — честно ответила Алиса, оборачиваясь к комнате и бесцельно проводя пальцем по пыльной поверхности стола. — Но это же Дамблдор, — добавила она, пытаясь вставить в голос нотку надежды, которая прозвучала хрупко и неубедительно. — Он не мог просто… уйти. Гермиона усмехнулась . — Мне кажется, всё решится при первом же «официальном» появлении Волан-де-Морта. — Она отвернулась от окна, и её глаза в полумраке встретились с глазами Алисы. — И думаю, оно не заставит себя ждать. Все эти сны Гарри об Отделе тайн… Он что-то ищет. И не может найти. Тёмный Лорд не отступит просто так. — Она сделала паузу, изучая Алису. — Твоё расследование как-то продвинулось? Вопрос застал Алису врасплох. Участие Гермионы в этом деле последнее время было чисто номинальным. — Я… нашла новые подтверждения, — начала Алиса, сбивчиво, чувствуя, как давно копившееся внутри прорывается наружу потоком слов. — «Официальная» версия ритуала — полная чепуха. Он никогда раньше не работал. Значит, сработал сейчас из-за чего-то уникального. Из-за их связи. — Она нервно прошлась по комнате, жестикулируя. — И эта связь… я уверена, она родилась в ту ночь. Лили, мама Гарри… я нашла упоминания о древнем защитном обряде. Которое может осуществить только мать. Я думаю, что Лили была способна на такое. Я думаю, что именно этот ритуал сохранил жизнь Гарри в ту ночь. Она остановилась, глядя на Гермиону, ища в её лице понимание или скепсис. — Я подозреваю, что в тот момент произошёл не просто отскок проклятья. Что-то перешло. Часть его… силы? Души? — Алиса сглотнула, сама пугаясь произнесённого вслух. — Это объяснило бы парселтанг. Откуда он у Гарри, если его нет в роду? И это объяснило бы, почему ритуал сработал. Волан-де-Морт использовал не просто кровь врага. Он использовал кровь, которая уже была… заражена. Отмечена им самим. Это сделало ритуал возможным. Она выдохнула, исчерпав запал. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь рокотом грома. Гермиона не сводила с неё пристального, аналитического взгляда. В её глазах не было былой отстранённости — только концентрация, холодная и острая, как лезвие. — Часть души, — медленно повторила Гермиона, как бы пробуя слова на вкус. — Ты говоришь о… крестражах? Слово повисло в воздухе. — Крестражи? — Алиса непроизвольно сморщила лоб, её взгляд стал остекленевшим от полного непонимания. — Что это? Гермиона отвела глаза, её пальцы нервно теребили край мантии. Казалось, она взвешивала, как начать. — Когда мы были на Гриммо… я прихватила ещё пару книг. Помимо тех, что мы отобрали с тобой для расследования, — она начала медленно, тщательно подбирая слова. — Они были по Тёмной магии. Алиса не могла сдержать удивлённый вздох. Её брови почти ушли под чёлку. — Гермиона Грейнджер тайком изучает книги по тёмной магии? — в её голосе прозвучало не осуждение, а чистой воды изумление. — Мир определённо перевернулся. — Ну, согласись, — парировала Гермиона, слегка защищаясь, — лучше знать врага в лицо. Понимать, с чем именно мы боремся. Слепая вера в светлую магию не остановит того, кто играет по другим правилам. — Я не спорю, — Алиса качнула головой, всё ещё не веря. — Просто… это всегда был больше мой подход. Рискнуть, залезть в запретное. А ты всегда казалась неприступной крепостью принципов. Непоколебимой. — Люди меняются, — коротко, почти резко, бросила Гермиона. Она глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. — Так вот. Крестраж. Согласно тому, что я читала… это часть души. Волшебник может намеренно расколоть свою душу, совершив акт величайшего зла — убийство. И затем… поместить этот осколок в некий предмет. Это гарантирует ему бессмертие. Пока существует крестраж, существует и он. Тишина, наступившая после её слов, была оглушительной. Алиса стояла неподвижно, будто её морозом сковало изнутри. Мозг отчаянно пытался обработать информацию, найти в ней изъян, слабину, любую возможность сказать: «Это бред». — Получается… — её голос прозвучал хрипло, — получается, что в Гарри… осколок? И чтобы уничтожить Волан-де-Морта, нужно… — она не смогла договорить. Сама мысль была чудовищной, невыносимой. — Я не уверена, — быстро, почти испуганно, сказала Гермиона, словно тоже отгоняя от себя этот кошмарный вывод. — Но согласись, гипотеза… работоспособна. Она объясняет необъяснимое. — Она снова заговорила, уже тише, аналитически. — И это похоже на него. На его манию величия, жажду власти и вечности. С Гарри же это вышло случайно. Он намеревался убить. Он убил Джеймса и Лили… душа уже была расщеплена, готова к отделению фрагмента. А когда проклятье отрикошетило… что, если осколок просто отскочил к единственному живому существу в комнате? К мальчику, который уже был защищён жертвой матери? Алиса закрыла глаза, давя на веки пальцами. В голове звенело. — Надо всё перепроверить. Каждую строчку, каждый источник, — прошептала она больше для себя. — Но есть ли в этом смысл? Это же пока лишь догадки, страшные сказки. Как мы можем доказать такое? — Значит, нужно найти способ. Углубиться. Мы осознали это всего несколько минут назад. Идеи приходят со временем, — голос Гермионы прозвучал удивительно ровно, почти методично. — Через неделю, через две, мы найдём подход. Мы обязаны его найти. — А ты не думаешь… — Алиса сделала шаг к ней, понизив голос до доверительного шёпота, — что нам стоит кому-то рассказать? Кому-то, кто обладает опытом, которого у нас нет? Это знание, оно может стать решающим. И слишком опасным, чтобы держать его вдвоём. — Кому? — Гермиона повернула голову, и в её глазах мелькнула усталая усмешка, лишённая веселья. — Дамблдору? Если Министерство с его ресурсами не может его найти, то у нас и вовсе нет шансов. — Понимая всю деликатность ситуации, я, наверное, не должна этого предлагать, — Алиса вдохнула полной грудью, — Но я думаю, что неплохой кандидатурой был бы мой отец. Гермиона вздрогнула, будто её ударили током. Что не укрылось от Алисы. — Может быть, ты наконец расскажешь, что происходит? — спросила Алиса мягко, но настойчиво. — Мы все набрались терпения. Гарри, Рон… я. Мы ждём. Но это становится невыносимым. Мы боимся за тебя, Гермиона. Я — боюсь. Если ради этой твоей тайны ты пожертвовала отношениями с Роном, закрылась от нас всех, то это должно быть нечто поистине ужасающее. Гермиона откинула голову назад, уставившись в потолок. Долгий, тяжёлый вздох вырвался из её груди. Она понимала, что её секрет не стоит того, чтобы разрушать единство их команды, особенно в такие трудные времена, но как же сложно было признаться. — Ты права, — прошептала она тихо и продолжила — Никто не должен знать. Никто. Алиса лишь молча кивнула, давая ей время. Гермиона закрыла глаза, собираясь с силами, с мыслями. — Ты права, — повторила она уже громче, открыв глаза. В них не было ни слёз, ни паники — Я влюбилась в твоего отца. Она выпалила это ровно, почти клинически, словно констатируя диагноз. Но в следующее мгновение её губы искривились в горькой усмешке. — Но окклюменция… она не из-за вас всех. Она из-за него. Он… он читал это. Читал во мне, как в открытой книге. Говорил, что мои мысли «витают в классе, как назойливые мухи». — Голос её дрогнул, выдав накопившуюся горечь и унижение. Алису передёрнуло от волны горячей, почти физической ненависти к отцу. Её пальцы впились в каменный выступ подоконника. — Я занималась все эти полтора месяца, — продолжила Гермиона, и её речь снова стала ровной, отчётливой, будто она зачитывала отчёт. — Пришла на отработку. Он проверял меня. Провоцировал. Искал слабину. В том числе любовную, — скривилась Гермиона. — А на следующей отработке… он извинился. Воздух в комнате как будто вымер. Алиса застыла, не веря своим ушам. Он извинился. Северус Снейп. Перед Гермионой Грейнджер. За всю её жизнь он извинился перед ней, родной дочерью, от силы дважды. И вот теперь — перед Гермионой, уже тоже дважды! Что это было? Чудовищное издевательство, дошедшее до точки, где даже его совесть дрогнула? Попытка загладить вину перед ней, Алисой? Или… — Он отменил отработки, — продолжила Гермиона, и в её голосе впервые за весь разговор прокралась неуверенность, — И предложил… заниматься окклюменцией. Сказал, что у меня есть способности. У нас уже был один урок. Он прошёл не идеально. Но я готовлюсь. Завтра будет лучше, — протараторила Гермиона уже не в силах сдерживать эмоции. «Три варианта, — пронеслось в голове у Алисы с холодной, безжалостной ясностью. — Издевательство, доведённое до садистского предела. Жест примирения, обращённый ко мне. Или… интерес. Необъяснимый, личный интерес Северуса Снейпа». — Ну что? Теперь можешь высказать своё осуждение, — она бросила эти слова, как вызов, но голос её предательски дрогнул на последнем слоге. И тогда щиты — те самые, что она выстраивала неделями - рухнули разом. Слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули по её щекам потоком, смывая маску спокойствия. — Я тебя не осуждаю, Гермиона, — голос Алисы прозвучал удивительно мягко. Она сделала шаг вперёд, но не стала обнимать подругу, давая ей пространство. — Я даже понимаю. Но… будь с ним осторожна. — Я не собираюсь к нему подбираться! — выкрикнула Гермиона, и это был уже чистый, обжигающий истеричный вопль. Она схватилась за свои волосы, будто пытаясь вырвать из головы навязчивую мысль. — Я хочу от этого избавиться! Я верила, что окклюменция поможет… что если я закрою всё внутри, то и чувства умрут. Но нет! Они не умирают! А Рон… милый Рон… — её голос сорвался в рыдающий шёпот. — Я его предала. Понимаешь? Просто своим существованием, этими мыслями. Он потребовал ответа к лету. Что я ему скажу? Он чувствует ложь, а я… я не могу ему лгать. Всё кончено. Всё. Она почти рухнула на кровать, спрятав лицо в ладонях, и её плечи затряслись от беззвучных, захлёбывающихся рыданий. Алиса молча села рядом, положив руку на её напряжённую спину, чувствуя, как та вздрагивает. — А Снейп… — имя вырвалось у Гермионы сквозь слёзы, пропитанное такой смесью ненависти и тоски, что у Алисы сжалось сердце. — Ему нет до меня никакого дела. И я его понимаю! Что он может испытывать к своей самой ненавистной студентке? В лучшем случае — раздражение. В худшем — желание прикончить на месте. И… и даже если бы чудом… если бы он когда-нибудь… — она задохнулась, не в силах договорить эту немыслимую фразу. — Такого не может произойти. И я не хочу, чтобы это происходило! Это же не милая влюблённость. Это… это яд. Отравляющее, уродливое чувство, которое ничего, кроме боли, не приносит! Мой мозг кричит от ужаса при одной мысли о нём. Я не хочу быть с ним. Не хочу делить с ним жизнь. Не хочу… — она била кулаком по колену, бессильно и отчаянно. — Но каждый раз, когда я его вижу… каждый раз… внутри всё сжимается. Вне зависимости от щитов. Всё равно. Я хочу его видеть. Слышать его голос. Быть рядом. И это абсурд! Чистейший, безумный абсурд! Понимаешь ты это? Она подняла на Алису заплаканное, опустошённое лицо, в её глазах читалась агония неразрешимого противоречия — между трезвым умом и стихийным, всепоглощающим чувством, которое этот ум отвергал, но победить не мог. — Это и есть абсурд, — тихо согласилась Алиса. Она не спорила, потому что спорить было не с чем. — Но такие чувства редко бывают вечными. Рано или поздно они сгорают сами, исчерпываются... или превращаются во что-то другое. Она сделала паузу, давая словам просочиться сквозь шум дождя и рыданий. — А что до Рона... — Алиса выбрала слова с осторожностью. — Если бы ты любила его той самой, всепоглощающей любовью, разве нашлось бы в тебе место для кого-то ещё? Может, ты просто запуталась в своих же чувствах. И если ты честно всё ему объяснишь... есть шанс, что вы сможете сохранить хоть что-то. — Я не хочу с ним дружить! — вырвалось у Гермионы, но теперь это был не вопль, а сдавленный, усталый стон. Она вытерла лицо рукавом, пытаясь собрать остатки самообладания. — Я его и правда люблю. С ним мне спокойно, весело, я счастлива. Разве любовь — это не счастье? — Я думаю, нет. Счастье — это следствие, а не суть, — произнесла она почти шёпотом. — Настоящая любовь... она тяжела. Она требует всего, без остатка. Ты готова за него сгореть, отдать всё, пойти на дно? Это когда ты согласна делить с ним не только радость, но и самое чёрное горе, и боль, и страх. Когда его счастье для тебя важнее собственного, даже если цена ему — твоё собственное спокойствие. Гермиона замолчала, уставившись в пространство. Слёзы на её щеках высыхали. В глазах, ещё недавно полных паники, теперь клубилась тяжёлая, медлительная дума. — Это ужасно звучит, — наконец выдохнула она, но в её голосе уже не было истерики. — Но, пожалуй, ты права. Мне... нужно это обдумать. — Обдумай, — мягко кивнула Алиса, — А что касается отца... Дай себе время. Такое не проходит за день, но оно не может длиться вечно. Просто... постарайся не корить себя. Чувства не выбирают. Гермиона в ответ лишь молча кивнула, обнимая себя за плечи, словно пытаясь согреться. Буря внутри, казалось, немного утихла, сменившись пустотой и изнеможением. Алиса тихо встала. Разговор исчерпал себя, и наступало время действия. — А теперь наша главная задача — проверить эту теорию, — сказала она твёрдо. — Страшные сказки или нет, но мы должны докопаться до истины.

***

Тишина в гостиной Гриффиндора стала затягиваться. Алиса, наблюдая, как трое её друзей погружены в собственные мысли, решила вытянуть их оттуда самым обычным, школьным способом. — Ладно, хватит хмуриться. Давайте о чём-нибудь земном. Кто-нибудь уже решил, чем будет заниматься после выпуска? — спросила она, намеренно делая голос легче. Они давно не собирались так, вчетвером. После вчерашнего разговора Гермиона, кажется, решила покинуть своё добровольное затворничество. Она сидела рядом, не отгораживаясь книгой, и хотя её лицо было спокойным, в глазах больше не стояла та ледяная стена, что пугала последние недели. Это был хороший знак. — Я? Пока нет, — первой откликнулась Гермиона, пожимая плечами. — Слишком много всего интересно. Поэтому буду сдавать все СОВ. На всякий случай. — Кто бы сомневался, — усмехнулся Гарри, и общая атмосфера наконец-то сдвинулась с мёртвой точки, стала живой. — Мне сегодня вообще не до карьерных перспектив было. Амбридж в своём репертуаре — пыталась подпоить меня сывороткой правды, чтобы выведать, где Дамблдор. — И, как я понимаю, безуспешно? — вклинился Рон, машинально подбрасывая и ловя волшебную шахматную фигурку. — Даже если бы я не раскусил её уловку с чаем, что я мог ей сказать? — Гарри скептически фыркнул. — Они правда думают, что Дамблдор настолько глуп, чтобы посвятить в такое ученика? В Министерстве, похоже, все крышу окончательно потеряли. — Он откинулся на спинку кресла. — А по поводу профессии… Хотелось бы стать мракоборцем. Но, говорят, у Снейпа нужно иметь по зельеварению как минимум «Превосходно». А мне с моими способностями туда и смотреть страшно. — Эй, не забивай голову раньше времени, — Рон бросил фигурку на стол с лёгким стуком. — Ты всегда можешь в профессиональный квиддич пойти! Для этого вроде бы не нужны оценки за СОВы? — Он произнёс это с такой наивной надеждой, что Гарри невольно улыбнулся. — Ой, сильно сомневаюсь, — не удержалась от реплики Гермиона, но тут же смолкла и опустила взгляд на свои руки, сплетённые на коленях. Неловкая пауза повисла в воздухе. С того разговора они с Роном почти не общались, и теперь это невысказанное витало между ними. Рон ничего не ответил, лишь глубже уселся в кресло, уставившись в камин. Алиса поспешила перевести стрелки. — Я, наверное, поступлю так же, как Гермиона. Сдам все, что смогу. Мало ли что. Хотя некоторые мысли, конечно, есть. — Эй, я не сказала, что мыслей нет! — оживилась Гермиона, и в её движениях снова появилась знакомая энергия. Она схватила с дивана небольшую подушку и швырнула её через стол в подругу. — Их как раз слишком много, чтобы выбрать одну! Алиса поймала подушку и рассмеялась. — Ну, если делиться… Я вот думаю о колдомедицине, — призналась Алиса, прижимая подушку к груди. — Лечить людей. Может, даже когда-нибудь какое-нибудь противоядие от тёмных чар изобрести. — Она произнесла это немного мечтательно, и сама же смущённо засмеялась, будто поймав себя на слишком смелой фантазии. Гарри ухмыльнулся. — Смотрю, вы все хотя бы в каком-то направлении движетесь. Осталось только эти чёртовы СОВы сдать. — Серьёзно, ребят, а для квиддича точно ничего сдавать не надо? — снова, уже с комическим упорством, переспросил Рон. На этот раз его вопрос повис на секунду, а затем комната взорвалась смехом — общим, снимающим напряжение, почти как в старые, более простые времена. Даже Гермиона не смогла сдержать улыбку, быстро скрыв её, притворно поправляя прядь волос.

***

Когда Гарри и Алиса разошлись по своим комнатам, в гостиной воцарилась звенящая тишина. Гермиона, не глядя на Рона, тихо произнесла: — Рон… Останься, пожалуйста. На минутку. Он обернулся, удивлённо наморщив лоб. Гермиона стояла, скрестив руки на груди и отводя взгляд от собеседника. — Я всё обдумала, — начала она, — и поняла, что не имею права держать тебя в неведении. Не имею права требовать, чтобы ты ждал. Рон молчал, но его плечи напряглись. — Я не смогу дать тебе объяснений, — продолжила она, наконец подняв на него взгляд. — Ни этим летом, ни когда-либо ещё. И это неправильно — заставлять тебя тратить время на ожидание того, что, возможно, никогда не случится. — Она сглотнула комок в горле, и её голос стал ещё тише. — Я не хочу, чтобы всё закончилось вот так. Это ужасно. Но, как бы глупо это не звучало, то,что происходит со мной, это слишком личное. Рон замер, её слова, казалось, медленно доходили до его сознания. Он провёл рукой по затылку, отводя взгляд. После он просто кивнул, коротко и резко, не в силах вымолвить ни слова. Гермиона приняла этот жест как конец. Словно сломавшись внутри, она кивнула в ответ и сделала шаг к выходу к комнате старост. Её фигура выражала такую усталость, что Рону на мгновение стало невыносимо жаль её — жаль больше, чем себя. И в этот миг в нём что-то перещелкнуло. Осознание нахлынуло внезапной волной: он теряет её. Не временно, а навсегда. И это «навсегда» перевесило всю накопившуюся обиду и боль. — Подожди. Его голос прозвучал неожиданно твёрдо. Гермиона остановилась, не оборачиваясь. — Я… Я могу закрыть эту тему, — сказал он, торопливо, спотыкаясь о слова, будто боясь, что решимость испарится. — Совсем. Мы можем никогда о ней не вспоминать. И мы могли бы просто начать всё заново. Без всяких условий. Просто, как всё было раньше. Гермиона медленно повернулась. На её лице застыло чистое недоумение. Она готовилась к гневу, к слезам, к хлопнувшей двери — но не к этой беспощадной, щедрой доброте. В голове бессвязно закрутились обрывки вчерашнего разговора с Алисой: «Любовь — это когда его счастье для тебя важнее собственного…» Разве то, что она чувствует к Рону, похоже на это? Её молчание затянулось. Рон смотрел на неё с такой надеждой, что у неё сжалось сердце. — Я… я не могу, Рон, — наконец выдохнула она, и её шёпот был едва слышен. — Это было бы нечестно. По отношению к тебе. Мне нужно самой во всём разобраться. Я уже причинила тебе боль один раз. И я не хочу это сделать снова. Он слушал, и надежда в его глазах медленно угасала, сменяясь глубокой печалью. Но в этой печали не было гнева. — Я понял, — тихо сказал он. И после паузы добавил, с какой-то взрослой серьёзностью: — Я буду ждать. Пока ты не разберёшься. Не дав ей возможности возразить, опровергнуть или что-то ещё сказать, он резко развернулся и направился к лестнице в мужское общежитие, оставив её одну в мерцающем свете умирающего огня. Гермиона не сдвинулась с места. Слова Рона звенели в её ушах, тяжёлые и бесценные. «Я буду ждать». В них была такая преданность, такая вера в неё, что от этого становилось и невыносимо тепло, и горько стыдно. Ценность этой готовности она понимала всем сердцем. Но правильный ли это шаг? Не эгоизм ли — позволить ему ждать, пока она разгребает свой внутренний хаос, источник которого она даже назвать ему не может? И разгребёт ли она этот хаос когда-либо?