Глава 1

      Мягкий снег падал на землю увесистыми хлопьями, заглушая все звуки. Холодный ветер сдувал снежные шапки с веток деревьев, а тучи стремительно заполоняли всё вечернее небо, делая его ещё мрачнее и темнее; но, несмотря на это, множество людей, увлечённо переговариваясь, гуляли по сумрачному городу. А всё из-за ярких праздничных огней, которые подсвечивали все здания и дороги, делая их весёлыми и волшебными, словно в сказке. Приближался Новый Год — любимый праздник множества детей и взрослых.       По одной из таких освещённых праздничными гирляндами и фонариками улиц шла парочка школьников, явно проклинающая дополнительные вечерние занятия.       — Билли, если хочешь закрыть эту двойку по геометрии, — девушка, пытаясь не засмеяться, начала рассуждать с наигранной серьёзностью, заправляя под шапку мешающиеся пряди волос, — тебе придётся на коленях просить у учителя дополнительные.       — Иди к чёрту, Бет, это не смешно, — буркнул парень. Он устало выдохнул облачком пара. Затем аккуратно смахнул снежинки со своих блондинистых волос, едва не сливавшихся с окружающим снежным пейзажем, и засунул руки в карманы теплой куртки. Шапку в свои полные шестнадцать он не носил, всё ещё по-детски думая, что так выглядит круто. — Мама меня точно прибьёт! Это четвёртая двойка за неделю! За неделю! Ты понимаешь это, Бет?       Учёба была непобедимым и заклятым врагом Билла, что нельзя сказать о спорте, где Леруа блистал и считался в своих кругах довольно известной личностью: забивал голы на футболе, выигрывая многочисленные матчи, был капитаном баскетбольной команды и ежегодно, лет с двенадцати, участвовал в городских марафонах на длинные дистанции, где всегда прибегал одним из первых. «Вот бы меня перевели на домашнее…» — такова была мечта этого юного победителя, которую он загадывал на каждый праздник, с надеждой закрывая глаза и сжимая руки в замок, чтобы приложить их к лицу, будто молясь. А может и не будто — всё-таки отчаяние по-разному влияло на людей.       — Да ты мои оценки видел вообще? — ответила девушка, усмехнувшись.       Билл взъерошил свои волнистые волосы, приводя причёску (чёлку набок, так бережно уложенную перед выходом в школу и поправляемую в туалете на уроках, чтобы никто не видел) в полнейший беспорядок и в порыве вселенского раздражения крикнул: «К чёрту эту учёбу!», после чего некоторые впереди идущие начали испуганно оборачиваться. Бет от такой выходки лучшего друга громко захохотала. А потом ещё громче, увидев, как Билл начал стремительно заливаться краской, и смущённо прошипел: «Да замолчи уже».       Теперь люди начали оборачиваться из-за громкости подруги, поэтому Билли, чувствуя, как сильно горят щёки, протянул руку к сугробу, рядом с которым он шёл, и затем, незаметно слепив снежный шарик, кинул его Бет за капюшон. Та резко замолчала и с жутковатой миной посмотрела другу прямо в глаза, отчего тот невольно поёжился.       — Ты нарвался, дружочек, — тихо произнесла девушка.       А как по-другому можно было заткнуть слишком уж шумную подругу, которая сквозь смех ещё и говорила невесть что? Билл, уняв неприятное ощущение холодка по спине, улыбнулся, медленно взял в руки снег и принялся лепить новый снежок. Он сам начал эту заварушку, не имея никаких других идей для осуществления миссии по желанному в тот момент молчанию Бет, поэтому совсем не мог сейчас не дать ей отпор.       Уже как-то не думалось о том, что подумают о них люди, и от былого смущения Билли не осталось ни следа, потому что назревала самая настоящая битва. А каждое такое столкновение означало, что проигравший выполняет желание победившего. Проиграть нельзя было ни в коем случае, поскольку желания Бетти были слишком... слишком. Такого и врагу не пожелаешь.       — Это кто ещё нарвался, дорогуша.       Бет довольно хмыкнула и, зачерпнув полную варежку липкого снега, замахнулась.              Спустя десять минут отчаянной борьбы они — оба изрядно вспотевшие и тяжело дышавшие — лежали в сугробе рядом с парком, где оказались из-за того, что бегали друг за другом, не замечая, как далеко на самом деле продвигаются. Снег прекратился, но тёмно-серые тучи так и остались висеть над ними густой тяжёлой массой. Казалось, что они совершенно не двигались, а так и замерли, не собираясь рассеиваться. Людей, как кстати, совсем не было. Только заснеженный тротуар, подсвечиваемый фонарями, утыканными по длинной прямой улице, голые, неуклюжие из-за своих вытянутых веток деревья, машины, лениво проезжающие по дороге, пиликающий и неприятный звук светофора, заржавевший и потемневший от старости забор, ограждающий неосвещённый парк, сейчас казавшийся огромным чёрным пятном, и большой заледеневший сугроб, простирающийся на несколько метров вдоль железных прутьев забора.       — Ты первый упал, значит, я выиграла, — гордо прохрипела Бет, смотря на тучное небо и на облачка пара, выплывавшие из её рта после каждого выдоха.       — А ты упала сразу после меня, — Билл мял лямку рюкзака, лежащего рядом, промокшей насквозь рукой в перчатке. Спустя несколько секунд он прикрыл глаза и улыбнулся. — Получается, что ничья.       — Да ну тебя, — пробормотала Бетти и пихнула друга в бок.       Билли усмехнулся. А затем громко чихнул.       — Думаю, лучше уже вставать.       — Если я заболею, то в понедельник пропущу контрольную. А если пропущу контрольную, то будет на одну двойку меньше. — Билл повернулся лицом к подруге, которая уже сидела и сосредоточенно отряхивалась от снега.       — Ты-то точно так просто не заболеешь, спортсмен!       Бетти засмеялась, деланно похлопав друга по плечу. Вместо ответа последовал вымученный вздох бедного троечника.              Спустя пятнадцать минут (пять было потрачено, чтобы заставить Билла вылезти из сугроба и не пробовать есть снег, а остальные десять на то, чтобы уйти подальше от заснеженного парка) ребята шли уже по другой, более красивой, яркой и праздничной улице, разглядывая витрины магазинов, украшенных различными Дедами Морозами, новогодними игрушками, плюшевыми оленями и мишурой. Здесь было множество кофеен и булочных, благодаря которым в воздухе слышались чудные коктейли из ароматов корицы, кофе и свежей выпечки. Недалеко от одной из таких очень похожих друг на друга кофеен слышалась живая музыка. Вокруг пары уличных музыкантов — парня с потрёпанной гитарой и миловидной рыженькой девушки-певицы — собралась целая толпа, подпевающая красивому мелодичному голосу. Кто-то снимал выступление на телефон, кто-то танцевал и смеялся. Билли и Бет тоже остановились ненадолго, чтобы послушать. И, когда песня закончилась, а ребята продолжили путь под глухие из-за варежек и перчаток аплодисменты, Бетти, слегка поджав губы, начала разговор:       — О, кстати, — настроение девушки заметно изменилось, и она с раздражением в глазах посмотрела на друга, — завтра к нам приезжают гости. Из Германии! Папа сдружился с директором какой-то там фирмы, и этот его новоиспечённый фройнд, вместе со своей семьёй, останется у нас на целых, представь себе, Билли, две недели! Две! Это же пытка...       — На две недели? — Билл вопросительно посмотрел на подругу широко раскрытыми от удивления глазами. Бет была дочерью довольно успешного бизнесмена, так что разные «гости-друзья» иногда появлялись у них дома. Но они почти никогда не задерживались даже на ночь. А тут сразу вот такое... — Ничего себе. И тебе только сегодня сказали?       — Да! — повысив голос, с обидой произнесла Бет. От накатившей злости на не предупредивших её заранее родителей она пнула заледеневший снежный комок, и он полетел прямо под колёса рядом стоящей на парковке машины. — И как я не догадалась, почему они резко посреди недели устроили генеральную уборку...       — Да ладно, не злись, — попытался успокоить подругу Билл, положив ей руку, уже без сырой перчатки, изрядно покрасневшую от холода, на плечо шуршащего фиолетового пуховика. — У тебя такой большой дом, что с ними можно будет всего лишь пару за две недели пересечься.       Он попробовал пошутить, улыбнувшись так, что наружу показались верхние белые зубы, но Бет посмотрела на него взглядом, вымученно говорившим «серьёзно?», и скрестила руки на груди, слегка сжимая кистями локти. Она с силой выдохнула, и перед ней образовалось большое белое облако. Вся её поза сквозила волнением и, кажется, даже страхом. Билл поёжился то ли от накатившего ледяного потока ветра, то ли от всей этой ситуации, в которую вынужденно попала его лучшая подруга. А кому бы понравилось, если бы за день до приезда невесть откуда взявшихся гостей, только одного из которых знали в лицо, вам бы сказали потесниться с этими самыми гостями в одном доме примерно на четырнадцать дней? Сидеть с ними за одним столом во время праздников, вежливо разговаривать за завтраком о погоде и не возникать с претензиями по типу: «Мам, они мне не нравятся, можно их как-нибудь выставить из дома? Только чтобы папа не расстроился?»       Поэтому всё, что мог сделать Билл, это вынести вердикт, в который он вложил всё своё понимание, грусть и сочувствие подруге:       — Жесть...       — Н-да... — задумчиво то ли ответила, то ли подытожила этим звуком своё полное разочарование Бетти. — Поэтому погулять в эти выходные точно не получится. Хотя я надеялась уйти...              Уйти не получилось. С самого утра началась суета.       — Элиза, просыпайся! — шумно распахнув дверь комнаты, крикнула Александра Робинсон. Она, в своём леопардовом халате, со съехавшими в разные стороны бигуди и увлажняющей маской на лице, выглядела крайне нелепо и смешно. — Давай же, быстрее!       Бетти успела проклянуть этих немецких гостей несколько десятков раз за время пробуждения. Им самим, что ли, доставляло удовольствие ползти по сугробам в раннее зимнее утро в минус двадцать с хвостиком под аккомпанемент завываний ледяного ветра? Какой-то новый вид мазохизма?       — Почему ты ещё в кровати? — громко спросила мама, стягивая одеяло с дочери. — Уже как минут десять ты должна быть готова!       Сонное и раздражённое лицо, выглядывающее из подушек, с негодованием смотрело на женщину, уже успевшую отбежать к её зеркалу и начать распускать бигуди. Но осмелиться сказать что-то маме Бет так и не решилась бы — такие трюки были слишком опасны для жизни. Однако всё равно она еле-еле подавила желание пробурчать что-то из разряда «а вы на себя сначала посмотрите». Мама ушла так же быстро и шумно, как и появилась. За открытой дверью беттиной комнаты были слышны её суетливые указания: «Дорогой, этот галстук сюда не подходит! Дорогой, мне кажется, картина криво висит! Дорогой, стоит ещё раз протереть пыль!» Ну, и так далее по сценарию.       Выспаться хотя бы в свой один из двух выходных — мечта любого адекватного человека. Но мама, папа и эти немецкие гости явно не входили в нормальный разряд людей, что было очень обидно. Сколько там сейчас было? Бет посмотрела на часы на стене и измученно выдохнула, обратно зарывшись в подушки. Шесть грёбаных утра. Её, из-за каких-то мазохистов-незнакомцев, с которыми почему-то обязательно было завтракать всей семьёй, разбудили так рано. Ужасно! Друзья наверняка сладко спали в тёплых и уютных постельках.       — Да ну вас всех! — Бетти со всей силы ударила рядом лежащую подушку. Та упала с кровати и сейчас жалко глядела белоснежным шёлком наволочки на взъерошенную после сна девушку, которая пыталась пересилить себя и наконец-таки встать с самого лучшего места, которое только может быть при нежеланном пробуждении.       Под глазами Бет расположились синеватые круги, а передние пряди тёмно-русых коротких и вьющихся волос пришлось собрать в малюсенький хвостик на затылке, чтобы не мешались. Бетти посмотрела в отражение большого и длинного прямоугольного зеркала, вмонтированного в дверцу шкафа из светлого дерева, и усмехнулась. Отрезать половину волос было отличной детской идеей, благодаря которой каждые полгода Бет убирала так быстро растущие кончики. Волосы выглядели хорошо даже без укладки — спасибо кудряшкам. Но вот лицо — замученное, явно ненавидящее сейчас всех и вся, и мятая, немного детская пижама со звёздочками и планетами, выглядели крайне нелепо. Однако краситься и наряжаться Бет наотрез отказалась — слишком лень и слишком всё равно, кто там такой умный к ней в шесть утра пожаловал. Может, эти гости подумают, какая она невежливая, и не захотят иметь с ней дело.       — Это было бы отлично... — задумчиво, всё ещё плохо соображая после такого резкого и раннего пробуждения, произнесла Бет, убирая с зарядки свой большой сенсорный телефон в немного потёртом чёрном чехле с изображением полной луны.       Она написала Биллу о том, как её всё раздражало и Билл, кстати, в том числе! Потому что он наверняка крепко спал, а она должна сейчас сидеть с непонятными немцами и с милой улыбкой говорить о погоде, вкусном завтраке и упадке какой-нибудь страны. Что ж, мир несправедлив.       Ещё раз обречённо вздохнув, девушка отложила телефон и неторопливо, шаркая тапочками, направилась в ванную.              Такие «долгожданные» для Бетти гости прибыли спустя двадцать минут. Но она не встречала их, с радостью позволив сделать это родителям, которые шумно побежали в прихожую и оставили дочь одну накрывать на стол.       Через пятнадцать минут родители и их обожаемые немцы прошли в столовую. Их было четверо: взрослый мужчина средних лет и, скорее всего, такого же возраста женщина, а также два, как поняла Бетти, их сына.       Сыновья были совершенно не похожи друг на друга, поэтому можно было догадаться, что мальчики являлись друг другу сводными братьями. Один был копией мужчины, другой — копией женщины.       Старший, в отличие от младшего, был более высоким и подтянутым, имел тёмно-рыжие волосы (как у своего отца) и ярко-голубые глаза. За завтраком он только пил чай и переворачивал страницы маленького томика сборника стихотворений на немецком. Бет, по неудачному стечению обстоятельств сидевшая рядом, решила из вежливости с ним познакомиться, но тот посмотрел на неё своими ледяными глазищами с вселенским презрением и недовольством, что аж холодом повеяло, и ничего не сказал в ответ на её вполне милое: «Привет, я Бетти, а ты?» Неприятный оказался тип, хотя, совсем не обиженно заключила для себя Бетти, по нему и видно было. Девушка раздражённо цокнула, отвернувшись от этого рыжего Мистера-Самомнение, и попыталась вслушаться в разговор её родителей с другими, более словоохотливыми гостями.       Из разговоров девушка поняла, что рыжего зовут Хэмиш Шварц, он старший сын в семье и ему скоро исполнится семнадцать. А ещё он «должен пойти по стопам своего отца, на него все надежды». Парень на это лишь раздражённо выдохнул и сжал пальцами страницу книги так, что на ней остался большой мятый отпечаток. Бетти, наблюдая за реакцией Шварца, фыркнула. Действительно, будущий бизнесмен — вон как заинтересован в делах своего папочки. Сейчас ещё вступит в спор о том, как правильно инвестировать акции и тому подобную бурду.       — Элиза, подай масленицу, дорогая.       — Да-да, сейчас.       Второй брат был младше даже Элизабет — ему было четырнадцать. Его большие карие глаза, слегка скрываемые закруглёнными очками с чёрными пластиковыми дужками, смотрели как-то мягко, по-доброму, а тёмно-русого цвета волосы спадали на лоб. Мальчик мило улыбался и отвечал на все задаваемые вопросы приятным, но неуверенным голосом. Своим внешним видом он походил на их маму, правда, заметила Бет, в глазах этой женщины не ощущалось такой же доброты, хотя разговаривала она очень даже мило.       Агата Шварц, как поняла Бет, жуя свои уже подостывшие блины со сметаной и сгущёнкой, была второй женой Альберта Шварца. В семье, на первый взгляд, была самая настоящая семейная идиллия: два преуспевающих во всём сыночка-ангелочка, красавица и умница жена и успешный бизнесмуж. Но всё-таки что-то было не так, что-то было ненастоящим, картонным, но очень хорошо скрываемым от тех, кто попросту не хотел ничего замечать и не желал углубляться в чьи-то внутрисемейные дрязги. Однако Бет в тот момент было крайне скучно, а глаз у неё на всякие маленькие детали был намётан в связи с увесистым стажем в чтении разнообразных детективов. И то, как неуверенно вёл себя младший Шварц, как широко, что даже виднелись морщины в уголках губ на идеально чистом и ровном лице, улыбалась Агата Шварц, как Альберт Шварц, не прекращая громким басистым голосом на ломанном русском рассказывать дурацкие и совсем не смешные истории про свой бизнес, то и дело поглядывал на старшего сына с раздражённым беспокойством, и как сам старший сын — Хэмиш Шварц, выглядевший так, словно весь мир с рождения ненавидел, мял страницы книжки каждый раз, когда его имя проскальзывало в разговоре, значило лишь одно — чёрта с два они могут называться семьёй.       Бет, попивая крепкий чёрный чай и переводя прищуренный взгляд с одного «чокнутого» на другого, так и решила для себя, что никогда не будет водиться ни с одним из этого сборища мазохистов. Ни за что.       ***       Отпроситься погулять, когда к вам приезжают гости — дело пустяковое, да? Для Бетти это тоже могло быть пустяковым делом. Но тысячи «пожалуйста» и щенячьи взгляды никогда не действовали на стальное мамино «нет». Поэтому единственное, что оставалось делать в случае отказа выйти на свободу — идти в домашнюю библиотеку, занимающую почти весь третий этаж, поскольку вся семья Робинсонов была заядлыми чтецами и коллекционерами разных книг.       Бетти всё ещё злилась на отказ мамы. Ей совершенно не хотелось понимать, почему она не отпустила её в семь утра в темноту и метель. Ну и что, что там снег так и валит? И что, что там и ни намёка на рассвет ещё совсем нет? Подумаешь... Может ей хотелось во дворе посидеть в сугробе. Всяко лучше, чем дома.       Она как раз выбирала себе книгу, чтобы занять себя на ближайшие пару часов, а потом, когда на улице посветлеет, во второй раз попытать удачу, и раздражённо била костяшками пальцев по деревянному стеллажу, когда к ней почти что бесшумно подошёл один из той самой семейки, с которой Бет зареклась не водиться. Слава Богу, что пришёл самый безобидный.       — Привет, ты Элизабет, верно? — смущённо спросил младший Шварц, в свете лампы блеснув своими очками. В руках он держал толстый альбом, неоткрытую пачку цветных карандашей и небольшой полупрозрачный пенал, внутри которого угадывались ручки, простые карандаши и ластики. — Очень красивое имя. А меня, кстати, Лев зовут.       — Ага, — только и смогла выдавить из себя Бетти, не в силах отказать этому робкому мальчику. И куда же подевались все эти громогласные решения о неприкосновенности Элизабет Робинсон от любого из Шварцев, принятые только полчаса назад? Что ж, в любом правиле находились исключения, а всё потому, что мальчик был слишком вежливым и слишком милым, чтобы развернуться на сто восемьдесят градусов и помахать вслед рукой. — Классно...              За большими окнами, достающими до пола, виднелась чернота раннего зимнего утра, и только одинокий фонарь освещал стремительно падающий снег. Несмотря на темноту за окном и мрак в помещении, свет в библиотечной зале горел только у одной настольной лампы, которая освещала двоих сидящих друг напротив друга ребят за длинным резным столом: они негромко переговаривались, параллельно с этим занимаясь своими делами.       — Рисовать — моё хобби, особенно портреты. И фотографировать тоже люблю!.. — застенчиво рассказывал Лев, подтачивая простые карандаши. — А ещё…       А ещё Бетти узнала, что Лев обожал стихи про природу, безуспешно пытался найти общий язык со сводным старшим братом, любил котов, большие тёплые свитера («Кстати, Хэмиш тоже такие любит! Он их постоянно носит»), какао с маршмеллоу и жвачку со вкусом баблгам. Лев оказался настоящей противоположностью своего старшего брата. Да и кажется, всей своей семейки. Бет фыркнула, вспомнив кислую мину Шварца, натянутую улыбку Агаты и неприятно громкий голос Альберта, смеющегося над своими работниками, и перевернула страницу книги. Затем глянула на Льва: тот начал усердно рисовать в своём альбоме, положив его на колени, иногда хмурясь и что-то с силой стирая.       — Что рисуешь? — Бет подалась вперёд, чтобы рассмотреть рисунок мальчика, но тот мгновенно закрыл альбом, поднял на неё взгляд и смущённо улыбнулся.       — Это сюрприз. Для тебя.       Элизабет с сильным, но приятным в голосе удивлением произнесла: «Ничего себе! Серьёзно?» и даже привстала со своего стула, на что мальчик ещё сильнее засмущался и неловко закивал.       — Ты очень добрый, в отличие от своего старшего брата, — всё-таки решила озвучить ранее проскочившую у себя в голове мысль Бетти. Про родителей она решила опустить. Всё-таки такие доводы любому было бы неприятно и обидно слушать. — И вежливый.       — На самом деле, он хороший, — с грустью произнёс Лев, не отрываясь от рисования. — Просто боится показать это.       — Хороший? Не шутишь? — удивилась девушка. — По нему сразу видно, что в нём нет никаких добрых чувств. Ты бы видел, как он на меня сегодня посмотрел за завтраком. Шварц меня этим взглядом чуть не убил, ну серьёзно.       Лев медлил с ответом и как будто и не собирался что-то говорить вовсе, только крутил карандаш в руке и смотрел на свой рисунок. Спустя почти что три минуты молчания он неожиданно тихо произнёс:       — У Хэмиша умерла его мама.       Лев снова замолчал, и продолжил рисовать. Стало настолько тихо, что из звуков осталось лишь шарканье карандаша по бумаге да тиканье часов где-то из недр библиотеки. Элизабет не предполагала такого грустного расклада событий, поэтому стало жаль этого... Мистера-Самомнение. Почему-то снова захотелось его так назвать, и Бет, немного скривившись от этого странного желания, пообещала себе больше никогда такое не произносить, даже в мыслях.       — А как познакомилась твоя мама с дядей Шварцем?       — Я был очень маленьким, поэтому не помню. Знаю только, что через несколько месяцев после похорон мы с мамой переехали в их дом.       — Через несколько месяцев? Так быстро? — Бет очень удивилась.       — Ага, — Лев почесал кончик носа, из-за чего на том месте появилось грифельное пятнышко, а затем поправил чуть съехавшие очки, — у нас... немного своеобразная семья.        Лев усмехнулся, и не успела Бетти ещё что-нибудь спросить, как он резко перевёл тему:       — Ну, вроде готово. Хочешь увидеть рисунок?       — А... Да-да, — Бет отложила книгу и, стараясь забыть прошлую мрачноватую тему, переключила всё своё внимание на рисунок Льва. — О! Да это же вылитая я! Какая красота, спасибо, Лёва!       Лев смущённо рассмеялся и улыбнулся во все свои тридцать два так ярко, что Бет показалось, будто в библиотечной зале стало чуточку светлее.       ***       Уроки делать не получалось, потому что в стену били каждые несколько секунд. Рядом с комнатой Бетти располагалась ещё одна, в которую и поселили Хэмиша и Льва Шварцев. Как раз по разделяющей их комнаты стене то и дело доносились звуки ударов. Это очень раздражало, да и вообще, что у них там творилось? Девушка не выдержала и, с шумом встав из-за стола, вследствие чего её зелёный стул на колёсиках резко покатился куда-то в сторону окна, чуть не упав, направилась к Шварцам, нарочито громко топая ногами.       — Эй! — она с шумом распахнула дверь, даже не постучавшись. Сейчас это как-то мало её заботило.       Хэмиш Шварц, собственной персоной, сидел по-турецки, укутанный в свой большой коричневый свитер. Как раз в тот момент, когда Бетти зашла в комнату, он успел отбить мяч, и тот, отскочив от стены, прилетел ему прямо в руки. Он посмотрел в сторону девушки и приподнял одну бровь.       — Was? — Хэмиш раздражённо уставился на неё, поправляя сбившиеся из общей причёски пряди.       Элизабет уже хотела очень по-доброму попросить его перестать бить мячом в стену, но взгляд упал на сам мяч, и, поняв, что он волейбольный, глаза засветились, и она удивлённо спросила:       — Ты играешь в волейбол?       — Ja, — коротко ответил Хэмиш. Он отпустил мяч и тот медленно покатился по ковру. — С шести лет.       — Я тоже играю. Какая у тебя позиция на площадке?       — Связующий в основном составе сборной моей школы.       На русском он говорил в разы лучше своего отца, акцента почти не было слышно, и Бет невольно восхитилась этому, понимая, сколько труда было вложено в изучение языка. Ей-то английский и немецкий в школе давались очень тяжело, потому что, как ни странно, если учесть её любовь к чтению и любительскому писательству, она приписывала себя в команду физиков-математиков, нежели гуманитариев, так как решать задачи по кинематике и чертить параллелограммы ей было в разы легче, чем переводить нудные тексты на извечные темы семьи, дружбы и экологии.       — Ничего себе, это очень круто!       — Я знаю.       Он ответил как ни в чём не бывало, хотя из правил хоть какого-никакого приличия можно было сухо ответить «спасибо». Снова помрачневшей от такого неуважения Бет резко захотелось огреть этого Мистера-Большое-Самомнение каким-нибудь тяжёлым предметом. Ведь она на целую секунду подумала, что из-за общего увлечения у них может получиться неплохой разговор, но с неба на землю её спустило разумное осознание: она разговаривала с Хэмишем Шварцем. А затем сразу же ещё одно: это был Шварц, из той самой семьи Шварцев, с которой она никогда не хотела иметь дела. Но Лёва с его милой неуверенностью и душевной коротенькой историей про детство рыжего-голубоглазого посеяли в ней раздор на тему «Так ли плох на самом деле этот Мистер-Хватит-Его-Так-Называть?»       Бет вздохнула. Всё-таки плох. Ну что же.       — Это всё? — Хэмиш смотрел на неё крайне раздражённо и нетерпеливо постукивал пальцами по ворсу ковра. От вида его кислого и недовольного лица у Бет начал зашкаливать уровень злости. Как же, оказывается, бесил этот тип! А знакомы они, на минуточку, только пару часов.       — Нет, не всё, обнаглевший! — Бетти повысила голос и, чтобы никто больше не слышал их любезный разговор, захлопнула дверь. — Ты бьёшь в мою стену мячом уже, черт возьми, сколько... десять минут без перерыва! Знаешь такое понятие как «личное пространство»?       — Хочу и бью, — он закатил глаза и усмехнулся. От такого наглого вида Шварца Бет захотелось его придушить. — Deine Mutter сама сказала мне делать всё, что пожелаю и чувствовать себя как дома.       Бетти раздражённо цокнула. Мама как всегда пыталась угождать гостям во всём. Из-за этой её дурацкой привычки Бет приходилось сейчас страдать, пытаясь доказать свою правоту рыжему идиоту. Если бы Элизабет сейчас пошла и рассказала маме об этой ситуации, то та посоветовала бы Бет уйти в библиотеку, а Хэмиша бы спросила, удобные ли у них стены для отбивания волейбольных мячиков, поэтому границы дозволенного приходилось устанавливать Бетти, что часто являлось большой морокой, как сейчас.       — Ты мешаешь мне заниматься, придурок.       — Ты тоже мешаешь мне заниматься. Я практикую верхнюю подачу.       — Что, позволь спросить, мешает тебе поднять свою пятую точку и пойти заниматься в другую комнату? — зашипела Бет. — В нашем доме их куча. Я, со всей своей радостью, могу тебе их показать.       — А что тебе мешает уйти в другую комнату, Robinson?       Бет подавилась воздухом от возмущения. Да что с тобой не так, Мистер-Идиот? И, Бетти дала себе мысленный подзатыльник, пора действительно завязывать с «Мистером» в мыслях, это странно и тоже бесит. Ведь в который раз уже!       — Ты меня в край достал! Чей это дом, по-твоему? — Бетти еле сдерживалась, чтобы просто не послать Шварца куда подальше, а затем не въехать ему со всей силы тем самым потрёпанным волейбольным мячом.       — Это дом твоих родителей, Robinson. — Хэмиш ответил слишком наигранно удивлённо, снова выводя Бетти на эмоции. Она уже приготовилась хорошенько поставить Шварца на место, но в комнату, как некстати, ворвалась недовольная мама.       — Элиза! — Александра, скрестив руки на груди, сердито воскликнула, смотря на дочь негодующе. — Твой ор весь дом слышит! Ты что, ругаешься, — тут её голос стал резко приторно-сладким, и она перевела на Хэмиша сочувственный взгляд, — с нашим дорогим гостем?       Хэмиш слишком довольно хмыкнул, Бет подавила желание начать кричать и на маму. В этом доме у неё было хоть какое-то право голоса, хоть кто-то её здесь уважал?        На самом деле сейчас был виноват этот самолюбивый петух, слишком хорошо устроившийся, но как обычно во всех бедах обвиняли Бет. И переспорить маму, доказать ей свою правоту никогда не получалось, поэтому всё, что сейчас оставалось Бетти в этой ситуации — это недовольно цокнуть. Но она вложила в этот звук все те огромное негодование, сильнейшую обиду и душевную боль, что сейчас бушевали внутри неё подобно сильнейшей грозовой буре. Жаль, конечно, что, скорее всего, глубокий смысл этого звука поняла лишь только она сама.       — Ладно, — мама улыбнулась, поправив фартук, как будто и не опозорила свою родную дочь минутой ранее перед Мистером... Да хватит уже! — я вообще-то хотела позвать вас к столу, ведь ужин уже готов!       Бет ушла из комнаты первой, обиженная и оскорбленная поступками оставшихся там людей и направилась вниз, на первый этаж. Раз Хэмиш для её мамы такой дорогой гость, дороже собственной дочери, то пусть и дальше с ним сюсюкается, а потом усыновит его, и будут они жить долго и счастливо своей чудесной разношёрстной семейкой. Бетти, в свою очередь, уедет жить к Биллу и тем самым даже сможет исполнить свою давнюю детскую мечту. Просто замечательно.       Главная лестница, сделанная из дубового дерева, тёмного и крепкого, по краям ступеней была украшена коробками, обёрнутыми в разноцветную бумагу, имитировавшими новогодние подарочки, и пухом, символизирующим снег. На перилах переплетались красно-золотые ленточки и ёлочные гирлянды, висели большие красные носки и новогодние игрушки; с потолка свисала красивая большая люстра, на стене висела широкая картина в узорчатой золотой раме, изображающая зимний пейзаж. Бетти, всё ещё очарованная такой домашней новогодней атмосферой, направилась в левое крыло дома, где находилась столовая.       К приходу Бетти все уже начинали рассаживаться за стол. На укрытом белоснежной накрахмаленной скатертью длинном столе, находившемся посередине комнаты, стояло множество закусок и салатов, в середине расположился большой стеклянный поднос с запечённой курицей и картошкой, а также графины с разнообразными напитками. Вся комната была украшена яркими узорчатыми гирляндами. За незанавешенными окнами, достающими до пола, в свете уличных фонарей проглядывался сад и небольшая ажурная ротонда. Недалеко от стола расположились два диванчика и стеклянный столик между ними, на полу был постелен мягкий золотистый узорчатый ковёр с ворсом; всю комнату освещали несколько люстр, стоящих в ряд. Справа от двери всю стену занимал застеклённый шкаф, за которым виднелись золотые часы на ножках, подсвечники, стоящие по бокам от часов и различные статуэтки. Всякая вещь там имела свою отдельную историю, каждую из которых любили рассказывать Робинсоны, трапезничая со своими гостями.       Спустя пару минут к столу подошли и Хэмиш с Александрой Робинсон, после чего все приступили к ужину. Через некоторое время папа Элизабет встал, чтобы сделать тост. Бет закатила глаза — всё как всегда, даже слова тоста те же: «Мы так рады, что вы скрасили наши серые будни своим приездом! Мне бы хотелось поднять бокал за тебя, Альберт, ведь ты такой хороший друг и напарник! И за тебя, Агата, потому что...» и бла-бла-бла и так далее и тому подобное про каждого милого и чудесного гостя.       Бет скучающе водила вилкой по пюре, думая только о том, что когда эти ужасные выходные закончатся, можно будет наконец-то не появляться дома добрую половину дня, находясь в школе, в кафе, в доме Билли... да где угодно, только не у себя. Потому что её действительно бесили Шварцы (теперь все кроме Лёвы, конечно) и даже собственные родители, потому что дом на две недели становился не её домом вовсе.       ***       На улице было ещё очень темно. Наручные часы Бет показывали семь утра. Она сошла с автобуса и пошла вниз по улице, освещаемой несколькими фонарями. Контрольная по физике — её любимому предмету — стояла первым уроком.       — Эй, Роби!       Сзади раздался звонкий девичий голос. И спустя всего лишь несколько секунд маленькая тонкая ручка в красной аккуратной перчатке хлопнула Бет по её тёмно-зелёному кожаному рюкзаку. Сразу же после дружеского хлопка в её поле зрения показалась Алиса Вишневецкая — её лучшая подруга — милая, небольшого роста девушка со светлым прямым каре, в вязаной красной шапке и таком же шарфе. Её светлое зимнее пальто было слегка припорошено снегом, а ярко-жёлтый рюкзак весело болтался на одном плече. Бет, привыкшая одеваться в тёмные цвета, всегда невольно начинала улыбаться, стоило этому вечно яркому лучику появиться рядом.       — Привет, Вишенка! — в манере Алисы придумывать прозвища по фамилии поприветствовала Бетти девушку и, сердечно обняв подругу, растёрла свои руки. Утром было очень морозно, а она, к несчастью, забыла перчатки. — Тоже хочешь подготовиться к контрольной?       — Ага, — немного запыхавшись, ответила подруга, надевая съехавшую лямку рюкзака обратно на плечо. Из-под красной шапки выбивались белокурые прядки её чёлки. Она, несмотря на сильный мороз и раннее утро, улыбалась так же солнечно, как и всегда. — Ты хоть что-то понимаешь по эти задачам?       — Конечно, — легко ответила Бет, разведя руки в стороны. — Там нет ничего такого сверхъестественного, а просто нужны небольшие знания базовой математики и несколько формул.       — И зачем я только спросила... — наигранно разочарованно, не в силах сдержать улыбки, покачала головой Алиса.       Элизабет рассмеялась, похлопав подругу по рюкзаку.       — Придём в школу — я тебе всё-всё объясню.       Снег кружился в быстром танце и падал на землю, медленно превращаясь в сугробы. Девушки шли по небольшой, вытоптанной в снегу тропинке и болтали о всякой всячине, начиная от недавно прочитанного детектива и заканчивая новогодними подарками.       Для Бет утро больше не ощущалось таким морозным, а беспокойные мысли, кружившиеся у неё все выходные, разом куда-то исчезли. В своей голове она всегда называла это настоящей «Магией Алисы». Ведь поднимать настроение одним только своим присутствием и всегда светиться ярко, словно солнышко — что это, если не дар?              — Я понял! Слышишь, Бет, я понял, как это решать!       Радостный возглас Билла, который тоже пришёл рано, договорившись заранее с Бет и Алисой, оторвал от чтения нескольких сидящих в школьной библиотеке ребят. Они хмуро уставились на него уставшими и сонными взглядами. По названиям их книг и измученному виду было понятно, что они готовились к приближающимся заключительным школьным экзаменам.       — Правда? — удивилась Бетти, заглянув в тетрадь Билли и быстро пробежавшись по его корявому, но всё-таки правильному решению. — Ну это отлично! Наконец-то получилось донести тебе эту легкотню, а то формулу подставить — и уже: «Я не могу-у, ну Бе-е-ет...».       — Как вообще ты это понял? – Алиса подалась вперёд, слегка качаясь на стуле. Параллельно с этим она дала лёгкий щелбан смеющейся подруге, чтобы та не зазнавалась.       — Ай! Вишенка!       — Ну, знаете, — поправляя очки, самодовольно встрял в разговор отличник их класса, непонятно как вообще затесавшийся в этой компании, потому что никто не видел, как он пришёл. Но его присутствие давало надежду на долгожданную тройку для Билла, четвёрку с минусом для Алисы и пятёрку с плюсом для Бет, — я ему тоже помог немного.       — О! — воскликнула Алиса. — А другие задачи тоже решить можешь?       — Конечно. Хочешь — объясню?       Алиса, сердечно его поблагодарив, заключила в крепкие объятия, из-за чего мальчик залился краской и начал что-то невнятно мямлить: «Ну, давай, это, сядем, я, ну, объясню тебе задачи по хим..ой физике, да! Хотя и по химии тоже могу… Да ты если что, обращайся — я всегда рад тебе помочь!»       Бетти с Биллом обменялись многозначительными взглядами и затем весело рассмеялись. Те самые ребята за соседними столами с кипой разных толстенных учебников неодобрительно на них покосились.       Время пролетело незаметно. Вскоре начали подходить другие одноклассники, недовольные и испуганные предстоящей контрольной. Учительница по физике, вечно недовольная и злая, как всегда выглядела крайне раздражённо. Она поправила свои ярко красного цвета очки и, держа в руках тетради для контрольных работ, крикнула:       — Все быстро сдаём телефоны!       На уроке Алиса часто хмурилась, то и дело зачёркивая свои решения. Бетти, с которой они сидели за одной партой, иногда давала подсказки, несмотря на то, что у них были разные варианты. Ещё несколько раз она помогла Биллу, сидящему на том же варианте, — втором — что и она, но на другом ряду, — тоже втором — методом передачи записки с решением, когда учительница на что-то отвлекалась. Нескольких ребят уже поймали за списыванием, поэтому объяснять что-то шёпотом Алисе или кидать записку Биллу было страшновато: всё-таки не хотелось получать единицу по любимому предмету и опускаться в глазах учительницы, которая вела её любимый предмет. Но (Бет вздохнула, записывая очередное решение на маленьком светло-голубом стикере) что же не сделаешь ради любимых друзей.       Спустя мучительно долгие сорок минут громкая трель звонка раздалась по всей школе, оповещая о конце злосчастной контрольной.       — Сдаём работы! — гаркнула учительница по физике. — И в темпе, пожалуйста!              Уроки закончились довольно поздно: на часах было около четырёх дня. Подруги вышли за главные ворота школы и встали рядом с уже зажжённым фонарём. Они попрощались с Биллом, спешащим к своему очередному репетитору, и с ещё парочкой одноклассников. Незаметно начался снегопад, и все звуки ненароком стали заглушаться.       — Ура, мы пережили этот день с контрольной! — радостно произнесла Алиса, поправляя свою ярко-красную шапку. Она в очередной, кажется, уже сотый раз, поблагодарила Бет. — Спасибо за помощь, Роби.       — Пустяки, — в сотый раз отмахнулась Бетти, завороженно глядя на снежинки, медленно и спокойно опускающиеся на землю. Затем она перевела взгляд на Алису и улыбнулась. — Может, пойдём сегодня к тебе? Не хочу идти домой, сама знаешь, эти гости...       — Нет, извини, — виновато ответила ей Алиса. — Сегодня я поеду к тёте.       — А-а, ну тогда могу тебя проводить до остановки, если хочешь.       — Я уже вызвала такси сюда, так что можешь постоять рядом.       — Конечно, — Бет закивала. Это было всяко лучше, чем возвращаться домой, — подождём вместе. Кстати, ты видела, вчера вышла новая серия «Легенд»! Я посмотрела и мне так понравилось, как же хочется продолжения!       — Да-да, я видела! Мне особенно запал в душу тот момент, помнишь, когда они бежали по большой дороге и помогали друг другу не упасть.       — Ага, мне тоже понравилось! Но ещё круче была та сцена, где появился персонаж, который якобы умер, я тогда вообще в шоке была!       — Это да! Но знаешь...              Такси — маленькая серая «Киа» — приехало слишком быстро, поэтому подруги даже не успели до конца обсудить все моменты новой серии любимого сериала. Теперь Бет нужно было думать, куда можно пойти ещё, чтобы скоротать время. Лишь бы не домой, к стучащему в стену идиоту Шварцу, громкому Альберту, картонной Агате и услужливым родителям...       — Ну, тогда до завтра, Роби. — улыбнулась ей Алиса, открывая дверь машины.       — Обязательно напиши мне, как доедешь, Вишенка! — сказала Бет, улыбаясь в ответ и приобнимая подругу одной рукой.       — Хорошо, пока!       Дверь машины захлопнулась, и она тронулась по заснеженной дороге. Как только такси исчезло за поворотом, Бет, напевая под нос новогоднюю мелодию, отправилась в библиотеку.       Алиса так и не написала, а на многочисленные звонки вместо жизнерадостного голоса подруги отвечал монотонный автоответчик.       На следующее утро выяснилось, что она к тёте не приходила и домой не вернулась.