Глава 1

Летний вечер в Атланте выдался на удивление холодным. Небо то расчищалось, синело над головой в преддверии опускающейся на землю ночи, то вновь покрывалась плотной завесой низких черных туч, отходивших на юг; резкие порывы ветра неутомимо гнали их прочь, готовых пролиться над городом обильной влагой и погрузить улицы в потоки грязевого месива. Скарлетт О'Хара неподвижно сидела в кресле, укутанная чуть ли не по самый подбородок толстым пледом, ноги в тёплых туфельках покоились на низенькой скамеечке, раскрытый журнал вздымался на груди в такт ее жесткому дыханию. Однако несмотря на то, что она была одета во всё самое мягкое, даже чересчур жаркое для такого месяца, Скарлетт вовсе не чувствовала никакой теплоты, никакой приятности, никакой прелести от нахождения на свежем воздухе и созерцания надвигающейся ночной мглы. Ей было не по себе, прохладно, было… нехорошо и очень тяжело. И никакая одежда не могла спасти её от этого холода, от озноба, пробегающего по всему телу, и безграничного осточертевшего одиночества. И страшным казалось Скарлетт это чувство полной покинутости, которое становилось особенно нестерпимым с наступлением темного времени суток. Ретт. О боже, как давно он ушел от неё! И после того злосчастного разговора прошло два года. Целых два! Разумеется, он появлялся, как тогда и обещал, чтобы окончательно не скомпрометировать её особу, но во все их короткие встречи был крайне сух, совершенно равнодушен к ней и её страстным порывам, которые мгновенно им же и пресекались. Он не проявлял большей заботливости, внимания, чем это полагалось и вносилось в рамки долженствующих приличий. И никогда! Да, никогда не давал повода ей, Скарлетт, надеяться на что-либо. А она так хотела, так мечтала, так долго и упорно думала что же можно предпринять, чем его таким необходимо пронять… чтобы вернуть. Но он!… Он! Ах, нет, Ретт абсолютно точно её разлюбил. Определено. Нет никаких сомнений. Прошло два года, два долгих и ненавистных ей года, и он не пришел, не вернулся к ней. И никогда не вернётся больше. По впалым щекам покатились слезы. О, как же это несправедливо! Как же отвратительно, ужасно, бесчестно так мучить ее обливающееся кровью сердце. Ведь она же была готова отдать его Ретту – безвозвратно, окончательно, навсегда. Она могла бы даже вырвать из груди этот проклятый орган и вручить ему, только бы видеть его, чувствовать сильные мужские руки, и это прекрасное могучее тело рядом с собой. Только с собой и не с кем другим. Но он наверняка и думать забыл о ней, и развлекается с другими женщинами. И как же больно это осознавать. Просто невыносимо. Но это так. Она уверена в этом. И может Ретт уже нашел ей подходящую замену. «Замену? Ретт Батлер отыскал для себя новый предмет для сладостных речей и чувственных вожделений? Да-да-да! Нашел и забыл меня! Забыл-забыл-забыл! — сухой кашель сотряс её маленькую грудь. — Ну ничего. Ему осталось подождать совсем недолго, и тогда этот мерзавец сможет полноправно располагать собственной свободой. Я знаю это, хоть доктор Мид и пытается вселить в меня некоторое подобие надежды. Но её у меня нет. И я умру… Скоро. И тогда пусть делает, что пожелает! Меня это уже не будет волновать ни в кое мере». Но ведь Ретт и так делает то, что он хочет. Он захотел – хлопнул дверью и оставил её давиться горькими слезами, убиваться лежа на полу в его гадкой комнате, в бессилии колотить кулаками по ковру. Он сделал так и видимо ни капли не пожалел о своем поступке. А она? Она страдала, выла так громко, словно загнанный в угол зверь, готовившийся к страшной расправе, и позорно стенала, пока не кончились силы, пока не истощилось тело и исхудавшие руки уже не в состоянии с таким же былым остервенением наносить удары по жесткому полу. Теперь, наверное, уже всё равно. В её положении всё волнующее обязано отойти на задний план, не должно тревожить – ни в коем случае. — Скарлетт, я бы очень хотел сказать вам, что это совершенно обычная болезнь и вашей жизни ничего не угрожает, но я обязан быть честен с вами, — доктор Мид медленно застегивает свой саквояж. Затем, закончив, молчит, не сразу продолжает тяжкий для её понимания приговор. — Это могут быть годы, мисс, а могут быть… — он не говорит, что может быть, но она прекрасно и сама понимает, что подразумевается. — Но… это? — Туберкулез, Скарлетт, туберкулез, — правда ли в его глазах плещется жалость? И жалость к кому? К ней? Которую все просто терпеть не могут, с таким слепым остервенением ненавидят. — Что? — только бы он не жалел её. Всё, что угодно – но не это. — Чахотка, если по-старому. Эта болезнь непредсказуема, посему я не могу точно определить сроки… — доктор запинается. — Сроки выздоровления, — она сидит, словно громом пораженная. Язык не поворачивается, будто онемел; не может вымолвить и слова. — Но, Скарлетт, вы не должны отчаиваться. Я знаю множество случаев чудесного исцеления. «Мне то, что? Не отчаиваться? Как здесь можно не отчаиваться? Когда обречен, и обречен медленно умирать, ведь я то знаю, слышала, как мучается при этом человек. А он распинается о том, что не всё потеряно. Как можно? Как можно говорить об исцелении, если оно не последует? Зачем обнадеживать понапрасну? Ох, ещё и эта треклятая жалость. О, пропади всё пропадом!» — Скарлетт невыносимо, она горит желанием высказать это прямо мужчине в лицо, крикнуть с такой силой, таким голосом, чтобы убрать из глаз доктора это отвратительное сочувствие, чтобы оно переменилось, вновь превратившись в беспросветную холодность и отчужденность к её персоне. — Вы должны верить в то, что выздоровеете. «С какой стати? Во что верить?» — чуть не срывается и готова ехидно рассмеяться ему в лицо. — Ещё что-то? Кроме веры? — Скарлетт произносит эти слова с таким пренебрежительным безразличием, что доктор осекается. Он смотрит на её неприступное лицо, ничего не выражающее и бледное, но ещё не настолько худое, как по прошествии нескольких месяцев. — Да, я рекомендую отослать детей. Болезнь заразна и чтобы не подвергать их жизни опасности… — Я поняла, — ей стоит огромных трудов не выкрикнуть эти два слова. — Я пропишу всё необходимое и буду приходить к вам каждую неделю для живого наблюдения. Живого наблюдения? Она что? На вроде подопытной? Скарлетт где-то слышала, что на умирающих проводят эти самые наблюдения, с точностью описывают течение заболевания вплоть до самой смерти испытуемого. Но она не хочет становится предметом для исследований. Доктор Мид видно смеется над ней, а как же ещё? И эта его жалость, лишь фальшивка, напускное притворство, ложь. Он рад таким удачно сложившимся обстоятельствам. И кто же из «старой гвардии» не будет счастлив, узнав, что она наказана за всё совершенное. А наказание то – страшно и мучительно. Но сидя сейчас на веранде, Скарлетт не волновал тот неопровержимый и правдивый факт, что над ней потешаются в каждом уважаемом некогда доме. Что весть о неизлечимой болезни разлетелась с бешеной скоростью, и вскоре после посещения доктора все старые друзья знали о постигшем её несчастье, да и ни только старые… Она всё ж таки здраво рассудила, что пусть уж лучше смеются, нежели жалеют. Пусть лучше ненавидят, чем любят и пытаются вселить в её умирающее тело надежду. Ей проще знать, что никто её не утешает, никто не смотрит грустными слезящимися глазами и говорит о том, что всё обойдётся, что она поправится – нужно только верить, слепо и искренно. Скарлетт действительно старалась поверить и в чудо, и в светлое будущее, и во всякую прочую чепуху, связанную с волшебством, но быстро сдалась, не находя в себе сил жить в настоящем и сознательно закрывать глаза на боль, ломоту и приступы хвори, случающиеся отныне намного чаще, чем в момент обращения к доктору Миду. Ей казалось, что проще как раз таки думать о неминуемо приближающимся дне, чем пытаться отвлечься и забыть о предрешенной неотвратимости. Скарлетт так было больнее и ужаснее всего, когда считаешь, что здоров, убеждаешь себя в этом, и демонстрируешь всем душевную силу, стойкость, в глубине истерзанного сознания зная, что будущего нет, и каждый следующий день может необычайно скоро прерваться. Поэтому она забросила эти ничем не поддерживающее занятие и полностью погрузилась в пучину безнадежности и томления, переросшие через одиннадцать месяцев в полнейшую апатию ко всему происходящему с ней. Ретт появлялся лишь в самом начале второго года их разлуки, когда Скарлетт уже получила неутешительный вердикт доктора Мида, но не решилась сказать об этом мужу. А может и не хотела. Она не знала, как он отреагирует на известие о её приближающейся смерти. Может быть посмеется над ней, как все остальные, может быть ему будет противно знать о том, что необходимо терпеливо ждать её отхода в иной мир, когда это неопределенное время следовало бы занять чем-то более полезным, интересным для него. А может быть… он остался бы с ней, но только из-за жалости. Тогда бы она не вынесла этого, и это было бы хуже, намного хуже, чем его отрешенность и безразличие к ней. «Слава богу, что его здесь нет, — Скарлетт посмотрела на свои худощавые бледные ладони с пожелтевшими пальцами. — Определенно, это хорошо, что его нет. И не будет. Отлично, если он не видит меня такой. Больной и гадкой. Я бы не пережила, если бы он взглянул на моё лицо. Я то и сама страшусь себя в зеркале. А Ретту не нужно видеть меня в таком виде. Совсем не нужно. Совсем…» Но в самой глубине души Скарлетт очень хотела увидеться с ним. Лишь, чтобы взглянуть на его волевое лицо, его прямую и широкую спину, небрежную грациозную поступь и даже на элегантную одежду. Только пусть это будет всё исключительно его. И сила, и превосходство над ней, и невероятная, сладостная власть, которую бы она вновь хотела почувствовать. Но лишь исходившую от него, её черноволосого демона – Ретта Батлера. Только его – ничью другую она не признает никогда! И никто не посмеет её заставить признать! Но в тоже время Скарлетт боялась, и боялась фатально, со всей неудержимостью страха, который опускается глубоко внутрь и гнездится там, постепенно растягивая удовольствие, пожирая ее увядающую душу. Она боялась того, что он может действительно приехать и застать её так – безобразно-отвратную, мерзкую в своем недуге. И тогда она не сможет взглянуть ему в глаза, не сможет с легкостью пройтись по волнующим чертам лица, которые за два года приобрели свое прежнее идеальное состояние. Она просто не сможет. Оттого, что ей противно, попросту не в мочь предстать перед Реттом в таком свете. И наткнуться на насмешку в его черном хладнокровном взгляде, а страшнее всего – на горечь, брезгливую жалость, которую она ненавидит и презирает с чудовищной силой. Ведь Ретт всегда знал её другой – эффектной, яркой, самоуверенной и не терпящей пассивности, и ни разу не испытывал жалости. Лишь только в тот вечер, о котором она клятвенно обещала себе забыть, но видно ей ещё предстоит к нему вернуться, и ни один раз. В предсмертной агонии – она в этом уверена и не смеет утверждать обратное. «Как всё-таки хорошо, что его нет. А если бы и был, я ни в жизнь не показалась бы ему. Сама бы наблюдала исподтишка, но не вышла бы, не решилась бы. Спряталась и только смотрела бы на Ретта. На него одного я готова смотреть вечность… Но почему, почему я слишком поздно это поняла. Когда уже допустила непростительную ошибку, а стереть написанное нечем, да и нельзя. А теперь, теперь уж мне, наверное, не нужно ни на кого смотреть, нечего стирать, ведь я сама вскоре буду стерта. И исчезну навсегда, — Скарлетт удивилась таким мыслям. Неужели болезнь сделала из неё приверженца подобных нелепых метафор, в которых она ранее не находила никакого значения, ведь привыкла говорить прямо, буквально. А прибегать к завуалированным иносказаниям, посвящать свой досуг раздумьям, составлять все эти никчемные проникнутые аллегориями диалоги не было практического смысла, ведь на самом деле всё это второстепенные вещи, какими бы притягательными они ни казались таким личностям, как Эшли. — Ох, и опять он! Когда же, наконец, он уберется из моей головы. Я не желаю вспоминать ни его имени, ни его лица. И как же мне противен, хоть я и дала обещание бедной Мелли. И единственная заслуга моего теперешнего положения это то, что я не могу с ним видеться, помогать, как нужно. И не очень к этому стремлюсь, совершенно не готова и не хочу. Так, что «спасибо» болезни, это единственное за, что я согласилась бы благодарить её». В воздухе витал запах сырости, кружились вперемешку с нежным благоуханием мокрой магнолии аромат влажной молодой листвы и пропитавшейся водой земли. И пахло ещё чем-то знакомым, похожим на запах, который она ни единожды улавливала в милой её сердцу Таре, но Скарлетт никак не могла понять, чем именно отдавала эта ароматная сырость Атланты, такой непохожей, далекой от её настоящей родины.