Глава 2

Скарлетт стояла посреди гостиной, огромные окна были скрыты за спущенными тяжелыми занавесями. Освещение было приглушенным, свисавшие с высокого потолка люстры отдавали теплым-золотистым сиянием. Она оставалась на месте, облокотившись о край небольшого столика, на котором находились какие-то непонятные медицинские инструменты доктора Мида. Скарлетт медленно и глубоко дышала, придерживая лиф коричневого бархатного платья, расстегнутого сзади. О, как же она ненавидела его недельные визиты. Каждый раз приходилось оголять спину по самую поясницу и сгорать от стыда, осознавая, что кто-то чужой может касаться её кожи. Кожи некогда отливавшей удивительным молочным оттенком, таким белым, таким приятным глазу; и она была столь шелковистая, особенно безупречная, мягкая и чувствительная. Но всё это только было, когда-то… Нет, боже, она не может заставить себя не думать о том, что давно утеряно. От этих грустных мыслей сразу же наворачиваются слезы, а она не смеет плакать. Не должна! Но… ведь теперь её спина была отвратительной: не наблюдалось прежней мягкости изгибов и аристократичного отлива нежнейшего шёлка – лишь мертвенно-бледный цвет, грубость и несуразность остро выпирающих лопаток вместе с ребрами, которые можно без труда пересчитать по пальцам. — Ну что ж, мисс. Сегодня намного лучше, намного, — доктор Мид отнимает холодную слуховую трубку от пылающей спины. Скарлетт незамедлительно подает знак прислуге, чтобы её как можно скорее застегнули. — Но я бы рекомендовал побольше бывать на свежем воздухе. Непременно двигаться, чаще ходить, чтобы мышечный каркас полностью не утратил должной формы. И обильно питаться. Куда уж больше? Она и так проводит почти что всё время на промозглой улице, которую видеть более не желает. Как кстати Атланту накрыли дожди! Ведь не может же она гулять под ливнем? Или доктор Мид считает, что при любой погоде непременно следует выбираться на этот приевшийся своими запахами воздух? Не хочет гулять и не будет! А пожелает – нарочно ляжет пластом и даже не подумает пошевелиться. Мышечный каркас не нравится! Так вот, если ему не хватает воспитанности и он совершенно незнаком с чувством такта, чтобы не замечать её уродливого тела, то не её в этом вина! И какого черта мужчина смеет ей говорит про такое… про такие абсолютно неделикатные вещи! — Я не могу есть, — шипит сквозь зубы, не в силах сдержаться. — Еда вызывает лишь отвращение и… — Скарлетт задумчиво покусывает губу. Говорить или нет? — Рвотные позывы. Старик, кажется, совершенно не смущен таковой откровенностью, что, между прочим, заставила Скарлетт покраснеть до самых корней волос. Она испытующе смотрит на мужчину, который неторопливо складывает слуховое устройство в кожаный чемоданчик. И почему же он молчит? Пусть что-нибудь скажет. Разве для этого она произнесла это, чтобы он нарочито не сказал ни слова? Или прикинулся, что не расслышал? — Скарлетт, если вы не хотите усугублять то шаткое, однако лучшее из всех возможных положений в вашей ситуации – вы должны есть. Как хотите. Через силу ли, с тазом ли в руках, но есть. Иначе вы сгорите, как спичка. — Сгорю? Как это понимать? — её четкие линии бровей поползи вверх. — Значит – умрете, — она вздрагивает от излишней прямолинейности, такой обжигающей, грубой, и разрушающей то зародившееся хрупкое чувство, которое, не успев укорениться, мгновенное тает. — Вам стоит все ж таки, хоть иногда пробовать вдумываться в такие вещи. — Ах! Я не… — она поперхнулась возмущением, сдавлено кашляя и стараясь пропустить воздух в тяжело вздымающуюся грудь. — Скарлетт, успокойтесь. Сделайте вдох и выдох. Только аккуратно, медленно и не спешите, — доктор Мид придержал её за плечи, в тот самый момент, когда Скарлетт опасно покачнулась. — Я ведь пришел к вам не как сосед, с которым можно ругаться. И вовсе не горю желанием устраивать словесную перепалку, хотя буду честен, с точки зрения человека, – откровенно не в восторге, что пребываю в вашем доме. Но я врач, мисс, и исправно исполняю свои обязанности перед пациентом. Всегда, не позволяя личным чувствам брать верх, — мужчина отстранился, удостоверившись, что она вновь уверенно стоит. — Но видно, что вы не совсем понимаете всю важность происходящего с вашим организмом. — Вы неправы! Я всё прекрасно понимаю! — Скарлетт готова обрушиться на него с кулаками. И как только он может? Старый дурак! Говорить всё ей это в лицо, нисколько не смущаясь бесстыдной развязности, распинаясь о самой настоящей неприязни к ней. — Не надрывайте горло – это вредно. По одному вашему крику я могу судить, что не понимаете, — он щелкает серебряными застежками медицинского саквояжа. Впивается в её лицо ледяным взглядом, будто может прочесть все бушующие в воспаленном мозгу проклятья. — В таком случае, подумайте хотя бы о ваших близких: детях, муже… Скарлетт показалось, что ноги перестали держать её, а деревянный паркет вмиг утратил статус надежной опоры – словно заходил ходуном. И они вдруг так задрожали, что эта крупная неприятная дрожь пронеслась по всему ослабевшему от болезни телу. Дыхание перехватило как от удара, под сердцем зашевелилось что-то острое, словно лезвие наточенного ножа слегка надавило на бьющийся в неистовстве орган; щеки стали загораться, а реальность на секунду дрогнула, грозясь расколоться пополам. Следующим, что она обнаружила – трясущиеся ладони. Они облились холодным потом, так же как и ступни, а мышцы левой ноги больно свело, и она словно подломилась, как-то неестественно вывернулась, будто внутри кости вовсе исчезли. Скарлетт не поняла, как упала; боль застелила разум некой пеленой, совсем неясной, белой и до ужаса липкой. Она пригвоздилась к отяжелевшей голове, заткнула дыхательный проход, отчего ей было не вдохнуть в надлежащей мере, как это требовалось её обмякшему, но все ещё трепыхающемуся телу. Ей хотелось кричать, кричать громко и до тех пор, пока вместе с горькими рыданиями не уйдёт разбухший в горле комок, до тех пор, пока она не выплюнет его, давая возможность воздуху стремительно ворваться в сжавшиеся от недостатка кислорода легкие. Но зачем, зачем этот идиот напомнил ей о Ретте? Ведь он же знал! Не мог не знать! Потому что все вокруг знали это! Знали, что он её бросил! Уехал, выкинул из своей головы, словно использованную игрушку, которая треснула пополам; и о ней обязательно нужно забыть, закинуть в самый дальний ящик, подлежащий неминуемому уничтожению. Скарлетт ничего не видела и даже не слышала. Она с головой погрузилась в свое страдание, зная, что её никто и ничто не связывает с настоящим. Как больно, и похоже на то, что она ощущала свалившись с лестницы и потеряв того единственного за всю свою жизнь ребёнка, которого по-настоящему хотела иметь. Нечто подобное Скарлетт уже переживала, и почти та же режущая боль и затрудненность дыхания, и ломота во всем теле, но… только тогда рядом был Ретт. Хоть он и не сидел у её постели, не держал за руку, но он был в этом же доме, под одной с ней крышей и… любил её, любил. И Мелани была. Она чувствовала тогда ее нежные прикосновения, прохладные пальцы; знала, что Ретт в своей комнате, и что он все ещё живет с ней, что он всё ещё её любит, хотя тогда она не была в этом столь уверена. Ах, и почему она его не позвала? Ведь так хотела! Он ей так был нужен, но она не смогла произнести его имени! А сейчас? Сейчас было все по-другому, потому что она не ощущала ничего. Ни любви, ни теплоты, ни искренней заботы всех тех, кого потеряла. Ни Мелани, ни Ретта, ни Мамушки. Никого! Сейчас она была одна. Одна, забравшаяся в самую глубину своего внутреннего мира, забившаяся в самый пыльный угол; и не было здесь никого, кто бы мог, пожелал бы вывести её из этого пустующего на дне омута. Может это и есть смерть? В тот раз она боялась, и боялась очень сильно, что не сможет открыть глаза, вновь увидеть мир. Но теперь? Боялась ли она теперь не открыть глаз? И для чего ей их открывать? Для кого? Ведь, если она придет в себя у её изголовья никого не будет. Она вернётся одна, и этого, быть может, нужно боятся больше, чем невозможности обратного пути. А как же тогда? Если она поймёт, что одинока, но что пережила все без чьей-либо помощи, то к чему расстраиваться? Скарлетт же смогла, в который раз доказала, что способна выкарабкаться и вновь расправить свои худенькие плечики всем назло. Назло несчастьям, страхам и изощренным испытаниям. Но не будет ли от этого больнее, мучительнее во много раз, нежели окажись кто-нибудь с ней рядом? Она знает, что если захочет, то обязательно вернётся, если захочет станет барахтаться, пока не выплывет, не вылезет на берег и не отдышится, но… зачем она будет это делать? Если нет тех, кому она не безразлична, нет тех, кто весело улыбнется ей и прошепчет слава Господу, возведя руки к небу. А она ведь понимает, что таких не найдется; и, в таком случае, следует ли ей стараться? Для себя? Быть может… Но больше ни для кого! Скарлетт по-настоящему не видела смысла просыпаться в этот раз. Ей не хотелось вновь осознать, что она совершенно покинута. И ей придется ощутить это одиночество намного острее, чем даже в тот миг, когда дверь за Реттом в последний раз захлопнулась. Последним она считала именно все тот же треклятый вечер объяснения – признания ему в своей любви. Скарлетт не прибавляла к этому те краткие приезды, которые он совершал из-за необходимости. Потому что тогда одиночество накатывало на её затуманенное мучением сознание гигантской волной, смывавшей все на своем пути и оставлявшей её погребенной под ледяной толщей чёрствости и бесстрастия. Она не может понять, что ей нужно. Прямо сейчас… Что, чего она хочет? Ретта? Да, конечно она жаждет, чтобы он был рядом, но не так, чтобы ему возможно было разглядеть её. Нет, он определенно не должен её увидеть, а Скарлетт осознала, что ей даже не требовалось лицезреть его в живую самой; она хотела только слышать и чувствовать. Хотела ухватиться за его большие смуглые руки, такие сильные, крепкие и в тоже время нежные для неё. Она мечтала ощутить то спокойствие и умиротворение, которые неосознанно всплывали в её груди, когда Ретт брал её в свои ладони, будто маленького ребенка, и прижимал к себе с такой мягкостью и чуткостью. А она прилегала к нему так тесно, что казалось пыталась скрыться в нем, спрятаться, невесомо растворившись в его объятиях. За одно это чувство она была готова отдать всё, что у неё есть; испытать любую боль, любое терзание. Всё, что угодно. Даже, если после этого ей придется умереть – Скарлетт согласна. Она встретиться со смертью, но только после того, как почувствует его вновь с этой сводящей с ума силой, опьяняющей её, заставляющей тянутся к несокрушимой мощи твёрдых мускулов. И тогда, в тот миг, когда она это ощутит – сможет покорно отойти, смирившись с уготовленной ей участью. И встретиться с Мелани… Встретиться? Действительно, об этом она вовсе и не думала, но… если всё так взаправду устроится – Скарлетт будет счастлива. И, наверное, счастлива искренне, откровенно. Потому что будет знать, что её там кто-то ждёт, чтобы непременно прижать к себе, и также, как и внизу – обнять. Крепко, ласково и любяще.