Глава 5

Скарлетт перелистывала страницы расчетной книги. Цифры, выведенные ее аккуратным убористым почерком, образовывали ровные, красивые столбцы. Ни единой помарки, ни одной исправленной строки. Она находила в этом размеренном процессе нечто умиротворяющее, спокойное и, как не странно для многих, приятное. Работа с финансовыми отчетами приносила ей неподдельное удовольствие, и она частенько приподнимала уголки губ, пробегаясь глазами по результатам своих трудов в виде правильно подсчитанных сумм и итоговых данных, непременно образующих стабильную прибыль. Она обмакнула острое перышко в чернильницу – не слишком глубоко, чтобы не посадить кляксу, – и на мгновение задержала его над листом. Потом вывела: «150.00. Берни». Скарлетт помнила его потное, хитрое лицо, с бегающими глазками в первое их знакомство. Он ныл, что дела плохи, пытался набить цену, выторговать лишний цент. А она не отступала, пока ему, выжатому и обескураженному, не пришлось согласиться на ее жесткие, не подлежащие обсуждению условия. Теперь этот хваткий мужичок, когда-то казавшийся ей неказистым, даже жалким, работал с ней нераздельно, и дела обоих шли в гору. Он не стал задавать лишних вопросов, когда она внезапно прекратила назначать деловые встречи, когда перестала лично появляться на сделках, а только присылала поверенного. К чести Берни, который отныне был избавлен от ее бдительного контроля – своего рода проверка на честность, – он не пытался обмануть Скарлетт. Именно эту осмотрительную порядочность она в нем и ценила. Следующим шел Марк. Она провела пальцем по строчке, и что-то внутри, похожее на старое, хорошо знакомое предчувствие, заставило ее напрячься. Оно ее не обмануло. Скарлетт сверила сумму с едва заметной пометкой, сделанной ее же рукой на полях, – так и есть. Этот прохвост, с вечной улыбочкой на лице, все-таки поднял цены. Повышение было незначительным, почти незаметным для стороннего глаза, но дело, в сущности, было даже не в этом. Дело было в самом факте – он ее не предупредил, а просто выставил новый счет, словно это было в порядке вещей. Что ж, придется поговорить. Она взяла карандаш и обвела его строчку жирным, злым кругом – не столько чтобы не забыть, сколько чтобы выплеснуть минутное недовольство. Эту информацию нужно будет передать мистеру Белтону, ее поверенному. С ним тоже предстоял отдельный, неприятный разговор: стоило выяснить, чья это оплошность. Его личная невнимательность или же прямой, наглый обман со стороны самого Марка. Скарлетт откинулась на высокую спинку кресла, и ее пальцы устало потерли переносицу. Она наморщила лоб, но не от усилия мысли, а от глубокой, въевшейся сонливости. Марк был не единственным, кто пытался ее одурачить, надеясь, что это останется незамеченным. Кто-то другой, возможно, и посмотрел бы на такое превышение сквозь пальцы. Подумаешь, мелочь. Но стоит дать слабину, проявить невнимательность, и тебя тут же посадят на крючок, как безмозглую рыбешку. И здесь не нужно быть мудрецом, чтобы понять: закроешь глаза один раз – и подобные фокусы будут проворачивать постоянно. «Вечная бдительность, неустанный контроль… — в памяти, настырно и четко, всплыли слова, сказанные ей когда-то очень давно. — Да, именно так. За всеми нужен глаз да глаз, никому нельзя давать спуску». Сдержанный зевок вырвался против ее воли. Скарлетт неспешно приложила тыльную сторону ладони ко лбу – прохладный. Жара не было. А значит, эта легкая усталость, ее неотступная спутница, тенью следующая за ней в последние месяцы, была не более чем досадной помехой, но никак не причиной бросать дела. Уж она-то знала: настоящий упадок сил в ее положении всегда приходит с лихорадкой. Она вернулась к работе. Перо усердно заскрипело по бумаге. Дом был привычно тих. С тех пор как Ретт вернулся, они почти не пересекались. Сначала Скарлетт сознательно выстраивала свой день так, чтобы случайно с ним не столкнуться. Поздний подъем, когда она была уверена, что он уже покинул дом. Долгая, неспешная прогулка в саду, в том самом уединенном уголке, куда Ретт, как она знала, редко заглядывал (его появление там в день приезда было непредвиденным исключением). Затем – разбор корреспонденции в полном одиночестве, работа с бухгалтерскими отчетами, и, наконец, ужин, принесенный на подносе к ней в комнату. Но вскоре она с горькой, уязвленной ясностью поняла, что все эти сложные ухищрения были совершенно излишни. Ретт и не искал с ней встреч. Более того, казалось, он и сам с не меньшим усердием прилагал все усилия, чтобы ее избегать. Его присутствие в доме совершенно не ощущалось: он уезжал до того, как она спускалась вниз, даже в те дни, когда Скарлетт, подгоняемая каким-то отчаянным, неясным порывом, заставляла себя вставать раньше обычного, и возвращался глубоко за полночь, когда весь дом, утомленный дневными заботами, погружался в сон. По правде говоря, это было даже удобно. Никаких тебе язвительных замечаний за утренним кофе, никаких тяжелых взглядов и напряженного, мучительного изучения ее состояния. Он не смотрел на ее бледность, на то, как исхудали ее запястья. Он не замечал темных, почти фиолетовых теней, залегших под глазами. Он вообще, казалось, ее не видел, словно она была очередным предметом мебели в покинутом, ставшим для него чужим доме. Но Скарлетт была уверена – нет, она заставляла себя верить! – что его молчание было напускным. Конечно, Ретт всё подмечал. Он, со своей дьявольской проницательностью, непременно должен был задаться вопросами, глядя на ее осунувшееся, изможденное лицо. Он просто не мог не видеть перемен! И эта досадная, предательская мысль – о том, что крошечная частичка ее души, вопреки здравому смыслу и гордости, жаждала, чтобы он наконец подошел, взял ее за подбородок и спросил своим низким, рокочущим голосом, отчего она так дурна собой, – всплывала в ее сознании все чаще. И с каждым разом злила ее все сильнее. Господи, неужели она докатилась до того, что ждет от него жалости? «Ждала? Я? Да я в жизни ни от кого и ничего не ждала! А уж от Ретта… Упаси Господи, это просто смешно! Чтобы я добивалась его внимания? Да ни за что на свете! Но… почему? Почему он просто сторониться меня, словно я прокаженная? Что я сделала? Разве сказала нечто дурное? Нет, не помню… Я ведь почти толком и не говорила с ним. А может, всё-таки мой вид?.. Впрочем, какая разница! Батлер. Да, ты можешь делать, что хочешь. Разумеется. Я сама дала тебе это право. Так почему, скажи на милость, ты все еще заставляешь меня думать о тебе? Ты же совсем обо мне не беспокоишься! Так почему я должна? Правда? Мне то какое дело?..» Перо замерло в ее руке. Скарлетт вдруг поняла, что уже несколько минут неподвижно смотрит в одну точку на расчетной книге, где напротив фамилии некого Зегерса стоял свежий столбец цифр. Сколько и чего они ему продали?.. Шрифт расплывался, превращаясь в бессмысленные закорючки. Господи, да она же совершенно не может работать! Что за пустота в голове, какое-то вязкое, липкое оцепенение, когда мысли, словно испуганные мыши, разбегаются и неизменно принимают тот самый оборот, о котором она не должна, не смеет думать в данный момент. Так не годится. Так нельзя! Нельзя отвлекаться, нельзя позволять себе эту унизительную слабость, иначе вся работа пойдет насмарку. А ведь ей еще разбирать бумаги, присланные дядей Генри, насчет новой системы налогообложения. Она тихо выдохнула, аккуратно опустив перо в резную подставку. Стоило проветриться. Или поесть. Да, пожалуй, поесть. Можно было даже немного походить по комнате, размять затекшие от долгого сидения плечи, и этим физическим действием, этой ходьбой взад и вперед, отогнать непрошеные, ядовитые мысли о невыносимом Батлере. Или… можно было бы позвонить в колокольчик и велеть Лэсси принести рюмку коньяка. Всего одну, чтобы согреть кровь и прояснить мысли, придать им остроты. Нет. Она тут же с гневом, почти с отвращением отбросила чересчур соблазнительную идею. Слишком хорошо были известны последствия. Одна рюмка потянет за собой другую, и весь день будет безвозвратно испорчен, утоплен в туманной, скорбной апатии. Вечером. Вечером она позволит себе и выпить, и отдохнуть, и все что угодно. Скарлетт тряхнула головой. Дела. Снова усевшись, она решительным движением пододвинула к себе книгу. Обмакнула перо в чернильницу, и ее взгляд сосредоточился на последней незавершенной строке. Она стала водить тонким ноготочком по аккуратным записям, складывая еженедельную выручку из лавки с ежемесячной платой за салун. К получившейся внушительной сумме она не без удовольствия прибавила долг, который наконец-то вернул ей тот скользкий тип Джонс. Никогда больше она не купится на слащавые, жалостливые россказни этого негодяя! Затем пошла ее нелюбимая часть – расходы. Из того крепкого, обнадёживающего числа она с деловитой точностью начала вычитать. Жалованье приказчикам в лавке. Закупку распроданных товаров. Неизбежную трату на обновление гардин в салуне. И, конечно, проклятый налог на коммерческую собственность, львиную долю которого составляла именно плата за это шумное питейное заведение. Принося колоссальный доход в первые годы, салун стал постепенно сдавать позиции, а в последнее время едва себя окупал. То прохудившаяся крыша, то прогнившие ступени парадного крыльца, то требование арендатора заменить огромное потускневшее зеркало за стойкой. Изначально прибыльное предприятие пожирало деньги с ненасытностью старой, загнанной клячи, которая уже не может везти, но все еще требует первосортного овса. Мысль о продаже, поначалу показавшаяся ей кощунственной, теперь обретала холодную, упрямую четкость. Ведь она не вечна, и силы ее не беспредельны. Кто, скажите на милость, взвалит на себя это бремя, когда она сама уже не сможет ввиду своего ухудшающегося состояния заниматься делами? Уэйд? Боже милостивый! Ее маленький мальчик с робкой душой и полным отсутствием деловой хватки не смог бы отличить выручку от долга и позволил бы первому же проходимцу обвести себя вокруг пальца. Да и дядя Генри скорее ляжет в могилу, чем позволит одному из Гамильтонов марать имя семьи, управляя подобным притоном. Однозначно. И сколь бы снисходительно старик не относился к ней, к её предприимчивости, он всё же был человеком «старой гвардии». А тут на него разом бы насела и тетушка Питти, и ядовитая Индия с несколькими почтенными матронами. Противное, царапающее першение обожгло горло, Скарлетт упрямо подавила рвущийся наружу приступ кашля. Нужно было найти не слишком придирчивого покупателя как можно скорее, пока за эти гниющие доски еще можно было выторговать хоть сколько-нибудь приличные деньги. Салун она продаст. И тогда будет сдавать в аренду лишь голый земельный участок. Твердая, вечная земля. О, это было куда надежнее. Резкий стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Волна ледяного раздражения поднялась в груди. Она же велела, совершенно ясно велела, чтобы ее не беспокоили. Неужели в доме не осталось никого, кто способен понять простые слова? — Войдите! — бросила она, и внезапно шальная, нелепая мысль обожгла ее: а что, если это Ретт? Ведь он не осведомлен о ее графике, она не сочла нужным его предупреждать. Эта абсолютно идиотская надежда заставила Скарлетт вмиг подняться с массивного кожаного кресла, и ее пальцы сами собой скользнули по тяжелому бархату платья, машинально оправляя невидимую складку. Но на пороге замерла робкая фигурка Лэсси. И Скарлетт ощутила странную, двойственную смесь горького, почти детского разочарования, которое острой иглой кольнуло под ребра, и тихого, сдержанного утешения. Однако тут же, словно очнувшись от наваждения, мысленно себя одернула. Ретт? В ее спальне? Средь бела дня? Да с чего она это взяла? Если бы он и впрямь явился сюда без приглашения, она бы скорее обеспокоилась, не случилось ли с ним чего, чем обрадовалась, как последняя дура. Так что же это с ней творится? Кажется, она медленно и неотвратимо сходит с ума, изматывает себя болезненным помешательством. А как еще было объяснить эту унизительную, слепую иллюзию, вспыхнувшую в ее затрепетавшем сердце от попросту обыкновенного стука в дверь? Нет. С этим нужно было кончать. Скарлетт О'Хара должна держать себя в руках, а не вздрагивать от каждого скрипа просевшей половицы, не вскакивать с замиранием в груди от любого шороха за дверью, словно какая-нибудь жалкая, комнатная болонка, которая только и ждет, задрав уши, чтобы ее властный, обожаемый хозяин наконец вернулся, удостоил ее своим драгоценным вниманием и, может быть, даже одарил причитающейся мимолетной лаской. — Ну что ещё? — недовольная складка залегла между бровями. Если Лэсси посмела потревожить ее по какому-нибудь ничтожному поводу, то она клянется, что эта пустоголовая девчонка вылетит с этого места так быстро, что и опомниться не успеет. Неужели так трудно уразуметь одно-единственное, предельно ясное указание? Не. Тревожить. Её. Три простых слова. Может для их понимания требовалась уникальная мудрость, которой у прислуги, очевидно, не было и в помине? — Мисс Скарлетт, вам письмо. Письмо? От кого? Она давно уже не вела ни с кем переписки. Разве что от мистера Белтона, но тот всегда являлся лично. Скарлетт предпочитала иметь с ним дело с глазу на глаз – только так можно было отделить его поразительную проницательность от излишней самонадеянности, которая могла сыграть с ними злую шутку, и направить его острый ум в нужное ей русло. Черт возьми, он демонстрировал навыки прирожденного дельца, и она не раз задавалась вопросом, почему такой, как Мортимер Белтон, до сих пор не открыл собственное дело. Удерживала ли его только молодость? Или же это была та стойкая расчетливость, что заставляла его повременить, впитывая все, что можно было взять от нее? Впрочем, какие бы причины им ни двигали, пока он не ушел в свободное плавание, это было Скарлетт лишь на руку. Хоть его и бесцеремонная прямолинейность, порой граничащая с откровенной дерзостью, нередко выводила ее из себя. Она старалась закрывать на это глаза. Он был, пожалуй, единственным человеком, который смел оспаривать ее мнение в открытую, доказывая свою правоту с холодной, неумолимой логикой. И что было самым неприятным – все чаще оказывался прав. Не всегда, но всё же… Жизнь вокруг менялась с лихорадочной быстротой, и по мере того, как Скарлетт все глубже уходила в свое добровольное затворничество, она с горечью стала осознавать, что больше не поспевает за теми новшествами, в которые когда-то сама же и окуналась с головой. «Да, нужно его пригласить, — подумала она, — уже хотя бы потому, что дело с Марком не терпит отлагательств, а мне до смерти хочется знать, чем все это кончится. Кто виноват? И потом, Мортимер хоть и юн, но дьявольски умен и наверняка уже смекнул, в каком я сейчас плачевном состоянии… Возможно?.. Такое ведь не стоит сбрасывать со счетов? Есть вероятность, что мальчишка решил на этом сыграть... особенно после того, как я на прошлой неделе отказала ему в прибавке! Мог ли он и впрямь озлобиться до такой степени, чтоб втихую попытаться набить себе карманы? Хоть он и поверенный, но я то хорошо знакома с таким сортом людей. Да… Пусть приходит. Я посмотрю ему прямо в глаза, и уж там-то точно пойму, кто кого пытается надуть». Мысленно поставив точку в вопросе с Белтоном, она обратила внимание на Лэсси, которая все это время терпеливо ждала, протягивая письмо, ярко белевшее в её темной ладони. Скарлетт взяла его, машинально бросив слова благодарности. Лицо негритянки тут же просияло широкой, белозубой улыбкой. Боже, как же мало им нужно для счастья. Однако когда ее взгляд упал на знакомый, размашистый почерк доктора Мида на конверте, первоначальное раздражение от прихода Лэсси сменилось облегчением. Или, можно даже сказать, едва уловимой радостью. Как славно, что эта девчонка додумалась принести его прямо ей, а не бросила, по своему обыкновению, на столике в прихожей! Ретт, конечно, не имел привычки читать чужие письма, но имя отправителя он бы непременно заметил. И одного этого было бы достаточно, чтобы в его глазах зажегся тот самый дразнящий, ехидный огонек. Это означало бы, что позже он непременно найдет способ язвительно поинтересоваться, какие такие общие секреты могут быть у его жены с почтенными седыми джентельменами Атланты. «А впрочем, станет ли он спрашивать теперь? — холодной змеей скользнула в голову мысль. — Ведь ему, в сущности, все равно…» Слегка поджала губы. Нет, уж лучше бы Ретт и впрямь ничего не знал и ничего не спрашивал. Да и что бы она ему ответила? По какому такому делу она могла советоваться с доктором? — Лэсси, — окликнула Скарлетт негритянку, когда та уже была у самой двери. Но прежде чем она успела задать вопрос, горло свело спазмом, и ее сотряс приступ грудного, надсадного кашля. В который раз? Как же ей это надоело! Эта неотступная, изнуряющая хворь! Она с усилием сглотнула вязкую, теплую слизь во рту, застыв на мгновение в страхе – не проявится ли на языке тот самый, предательски-металлический привкус. Нет, она не хотела этого знать. Решительно не желала. Помедлила, давая себе возможность унять внутреннюю дрожь и сделать один судорожный, неровный вдох. И чуть более жестко, чем хотела спросила: — Капитан Батлер появлялся? — Был, мисс Скарлетт, был! — охотно закивала девушка. — Только совсем ранехонько, еще и солнце не встало. А он уже поднялся и ушел. Куда-то все ходит да ходит… Должно быть, трудится тяжко, — она покачала головой, и ее большие, по-детски ясные глаза с искренней, глупой печалью устремились на Скарлетт. Сочувствует, в самом деле? Она едва удержалась от презрительной усмешки. Несмышленый ребенок, что ж взять с этой маленькой Лэсси. «Ах, бедный мистер Батлер, трудится в поте лица, света белого не видит! Тьфу! — мысленно сплюнула она. — Да он просто видеть меня не желает, вот и вся его работа! А уж какие у него «дела»… об этом я знаю лучше кого бы то ни было». Лэсси слегка замялась, ее смуглая рука неловко потянулась к затылку. — А еще, мисс Скарлетт… Мистер Батлер, он спрашивал… — начала она с видимой неохотой. — Спросил отчего это вы совсем из дому не выходите. И ещё спросил… про то, как вы выглядите… Ох, мисс, и повторять-то стыдно… Слово то такое грубое сказал… Сказал… что у вас вид стал совсем… Ну, в общем… плюгавый. Она произнесла это слово почти шепотом, словно боялась, что воздух в комнате после сказанного сделается тяжелым и гнилым. На секунду Скарлетт почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, а потом обожгла щеки с двойной силой. — А может, он и красивше как-то выразился, по-ученому, вы уж простите, мисс Скарлетт. Я в словах этих не сильна, не упомню… Жалко то только как вас! Почему ж муж так говорит про жену? — в её глазах сквозило смятение пополам с досадой. Лэсси отчаянно страшилась последствий, которые могла навлечь на себя после поведанного, но в силу своих простых, бесхитростных чувств негритянка пыталась ещё и… Что? Неужели?.. Оказать ей непритворную поддержку? О нет. Скарлетт не обозналась. Она пыталась за неё переживать. Пыталась печалиться о её беде. Вот тут то сердце и ушло в пятки. Спросил значит… Значит, всё-таки увидел?.. Это у кого ещё такой вид?! Горячий, бессильный гнев хлынул ей в лицо, и ей до боли захотелось сплюнуть – прямо здесь, на дорогой персидский ковер. А ещё лучше – прямо ему в лицо! Батлер! Да как он посмел? Кто ему позволил, какое право он имел говорить такое?.. Такое! И служанке! При Лэсси, черт бы её побрал! И от этого простого, сокрушительного сочувствия, от этой унизительной жалости, которая была куда страшнее самого оскорбления, Скарлетт захотелось закричать. Заломить руки, вцепиться пальцами в собственные волосы и рвануть их с такой силой, чтобы физическая боль выжгла из памяти этот взгляд. Она не убогая! Не несчастная! И ей не нужно ничье сочувствие, тем более сочувствие прислуги! Она и без посторонней помощи прекрасно знала о своей болезни. Напоминать об этом? Увольте! Но… почему? Почему?.. Лэсси ведь ей никто. Не подруга, не родня, просто цветная девчонка, которой она платит жалованье. Так зачем все это? Неужели она и вправду ждет, что она, Скарлетт, расчувствуется и проникнется к ней благодарностью? Благодарностью за то, что эта простушка осмелилась «понять», как тяжело ее хозяйке? И надо же, какая проницательность! Разглядеть в чудовищных, бессердечных словах Ретта не просто грубость, а весь тот ужас, что они несут за собой. Словно негритянка могла заглянуть в самую бездну ее брака, добраться до сути, осторожно шевельнуть ее страхи и… Обстоятельно вдуматься? Протянуть ей свою жалкую, никчемную руку, ожидая в ответ… Чего? Повышения зарплаты? Лишний выходной? Скарлетт вдохнула поглубже. Ее лицо, должно быть, исказилось самым уродливым выражением, на какое она была способна. Что ж… Письмо доктора Мида подверглось немедленной расправе. Бумага жалобно захрустела, превращаясь в тугой, бесформенный комок в ее кулаке. И, о боги, это принесло крупицу облегчения. Поумерило её пыл, первым порывом которого было запустить этот клочок в стену, в камин, куда угодно, чтобы только не видеть его. Не ощущать кожей шероховатость листа. Она заставила себя улыбнуться – вернее, попыталась изобразить нечто, что могло бы сойти за улыбку. Уголок ее губ непослушно дрогнул, с видимым усилием пополз вверх и тут же бессильно опал, словно был отлит из свинца и, вдобавок, отягощен невообразимым весом. «Так, Скарлетт О’Хара, возьми себя в руки, — мысленно приказала она себе, заставляя пальцы разжаться. — Ты же умница. Неужели ты позволишь словам какого-то мужчины и жалости нелепой девчонки выбить тебя из колеи? Господи, какая же это все чепуха! Какой прок от этой злости? Это пустая трата сил, а силы тебе еще ох как понадобятся». Она откашлялась, заслышав в собственном голосе дрожащие нотки. — И что ты сказала? В ее доме царил один негласный, но непреложный закон. Ее недуг был темой, на которую не смели говорить. Никогда. Ни с кем. Каждый прекрасно знал, что должен держать язык за зубами. И это правило становилось вдвойне строже, когда порог дома переступал Ретт Батлер. Мгновенного ответа не последовало. Лэсси лишь выпятила свою полную нижнюю губу и принялась задумчиво ее обсасывать, пытаясь размочить сухую, обветренную кожу. Скарлетт показалось, что это незамысловатое занятие поглотило все ее внимание. Что это она делает? Возможно, старается состряпать такой ответ, который не привел бы хозяйку в ярость? — Ну? — Ах, мисс Скарлетт! Я ему сказала… сказала, что вы очень даже ничего! Что мистеру Батлеру, видать, просто померещилось… И что вы прямо цветете… как… как… — она отчаянно искала спасительное сравнение, ее испуганный взгляд метнулся по комнате, кажется, ища подсказку в узоре на обоях. — Ты не говорила о… — Нет! О нет, мисс Скарлетт, что вы! — Лэсси замахала руками. — Об этом – ни словечка! Пусть мне язык отрежут, пусть меня Господь покарает, если я хоть слово сказала! Клянусь Вам на могиле моей матушки, клянусь! Ее глаза наполнились слезами от такого бурного заверения. Скарлетт холодно смотрела на это представление. — Хорошо, — сказала она. — Можешь идти. Лэсси, пятясь, поспешно выскользнула за дверь. Скарлетт осталась одна. Она не могла с уверенностью сказать, соврала ей Лэсси или нет. Но даже если и соврала, даже если и рассказала Ретту, то, во-первых, для чего? Чтобы позлить ее? Вряд ли, в этом не было никакой выгоды, один лишь риск быть вышвырнутой на улицу. Удовлетворить неожиданно проснувшееся любопытство Ретта? Это уже больше походило на правду. Он умел быть обаятельным, когда ему что-то было нужно, умел развязать язык простушке парой комплиментов и шуршащей банкнотой. Или, понадеявшись на некий благополучный исход, – а негритянка не могла не быть в курсе их натянутых отношений, она не слепая, – таким образом… Нет, нет, какая нелепость! Неужто она всерьез могла вообразить, что ее жалкое вмешательство способно что-то исправить? Вздор, да и только. Если она и проболталась, то скорее от природной глупости и длинного языка. Но как Скарлетт это проверит? Ответ мог дать только один человек. Сам Батлер. Все, как всегда, упиралось в него. И это бесило до скрежета зубов. «Всё равно не узнаешь, покуда не спросишь сама. Или пока он сам не соизволит сказать», — пронеслось в голове. А ждать, пока Ретт Батлер скажет то, что она хочет услышать по своей воле можно было до второго пришествия. Она посмотрела на всё ещё скомканное письмо в руке. Гадать о том, что на уме у Ретта, было бессмысленно. А вот что может хотеть от неё доктор Мид? Это интереснее. Это по крайней мере касалось дел, а не изматывающих душу предположений. Она расправила измятый конверт, вытащила сложенный лист, повертела его в пальцах и, отбросив все лишние, начала читать. «Миссис Батлер, Я вынужден оспорить ваше решение об отмене еженедельного визита. Позволю себе напомнить, что легкомысленное отношение к регулярному врачебному наблюдению в вашем положении является проявлением крайнего и опасного своеволия. Я настаиваю на назначении новой встречи в самое ближайшее время». Скарлетт закатила глаза под лоб. Ясно. Старый педант счел нужным отчитать ее, как нашкодившую школьницу. Да, она отменила осмотр. И, видит Бог, отменила бы снова, окажись Ретт в доме. Приезд Батлера в неподходящий момент – досадное совпадение, не более. Но что толку теперь об этом думать? Неделей раньше, неделей позже – какая, к дьяволу, разница? Это практически не имело значения… Тем более вся ответственность и так лежит на ней, и уж доктор Мид не может этого не понимать. Так к чему эти пустые нравоучения, адресованные взрослой женщине, которая давным-давно научилась думать за себя? Скарлетт уже хотела отложить листок и забыть о нём, когда ее взгляд зацепился за строчки ниже. «…К этому добавлю, что по счастливой случайности в Атланте сейчас находится выдающийся специалист, с которым я имел честь состоять в переписке, – доктор Лайонел Картмелл. Его имя широко известно в медицинских кругах Европы, а его практика целиком и полностью посвящена легочным заболеваниям. Методы, применяемые им в швейцарских санаториях, считаются вершиной современной врачебной науки. Я взял на себя смелость предварительно изложить ему суть вашего случая, и он любезно согласился уделить время для консультации. Учитывая серьезность вашего недуга, я рассматриваю его посещение не просто как возможность, а как настоятельную необходимость. Полагаю, вы понимаете, какая это редкая удача – получить заключение врача такого уровня здесь, в Атланте. Доктор Картмелл крайне ограничен во времени и вскоре отбывает обратно в Европу. Поэтому я ожидаю вашего положительного ответа в течение суток для немедленного согласования осмотра». Занятно. До чего же занятно. Доктор Мид, по доброте душевной, расстарался для нее, нашел в Атланте какого-то заезжего Картмелла. «Выдающийся специалист»! Скарлетт презрительно фыркнула. И надо же, какое чудо, какая невероятная игра судьбы! Само провидение, не иначе! Старый болван и впрямь так написал? Неслыханная, редкостная удача! Какая исключительная!.. Ей, видно, остается только петь и плясать от подобной великой радости. «И что же это за внезапный, совершенно неуместный приступ великодушия? Чем же доктора пришлось так сильно огреть? Я охотнее поверю в то, что свиньи научились летать, чем в то, что старик Мид вдруг решил проявить искреннее участие. Ко мне? До боли странно, — подумала она, все еще придирчиво рассматривая исписанный лист. — Настоятельная, неотложная необходимость, так он считает? Мне было бы даже, может, любопытно взглянуть на это хваленое европейское светило. Но… Ретт, он здесь, я не могу, право же. Не хочу, чтобы он появился в самую неподходящую минуту. О, это было бы просто ужасно! Нет, отказать доктору Миду ничего не стоит, а вот попасться Ретту… И как я ему это объясню? Как?.. А если он уже знает? Нужно было вытрясти из Лэсси правду! Как бы мне хотелось верить в её честность…» И всё же… рассуждая вполне здраво. Она отложила письмо, но мысль, запущенная им, продолжала свое медленное, неотвратимое движение в ее сознании. Следовало бы подумать над предложением доктора, взглянуть на это с холодной, трезвой головой, отбросив неуместную гордость. Если уж Мид так расхваливает этого врача, то, может, в этом и впрямь что-то есть. А что, если он действительно может помочь? Что, если существует способ остановить это медленное, удушающее угасание? Какая-то упрямая, еще не полностью сломленная сила заставила ее подумать, заставила что-то шевельнуться в глубине и не отметать окончательно этот, возможно, единственный шанс. Однако была одна скверная, неразрешимая преграда. Ретт. Ретт. Что же, черт возьми, делать с ним? Как спрятаться от его глаз? Мысль о том, чтобы не принимать докторов в своем доме, пришла первой, как самый простой выход. Отказаться наотрез, сославшись на нежелание. Ведь она имеет право на подобную вольность? Но тогда… тогда пришлось бы искать приюта где-то вовне. Либо, – и это было совершенно, до тошноты унизительно, – просить старого Мида принять её в своем доме. Нет. Никогда. Она не станет этого делать, не станет унижаться перед ним и его благочестивой, вечно поджимающей губы миссис Мид. Тогда нужно было снять комнаты где-нибудь на окраине. Спрятаться, как какая-нибудь беглянка, в тайном, убогом логове… Сама эта картина была так отвратительна, так недостойна её, что она моментально отбросила дикое соображение. А может быть… может быть, рискнуть и пригласить их сюда? В конце концов, Батлер почти все время отсутствует. Какова вероятность, что именно в этот день, в этот час он вдруг решит вернуться раньше? Скарлетт могла бы назначить встречу на то время, когда он обычно в городе, поглощен своими драгоценными делами. Ей нужно было ещё подумать над этим. В конце концов, доктор Мид ждет ответа всего лишь через сутки. Для нее этого времени было более чем достаточно, чтобы сообразить и взвесить то, что непременно нужно было решить. И все же, едва она приняла это разумное заключение – подумать, – как сердце ее тревожно всколыхнулось. Нет. Не нужно было обольщаться. Не нужно было судорожно цепляться за эту внезапно брошенную ей соломинку. А соломинку ли?.. Ведь что, собственно, произошло? Ничем не объяснимый порыв доктора Мида, непонятное, чужое имя какого-то европейца – ничто не вселяло доверия. Напротив, вызывало в ее душе, наученной горьким опытом, глухое, инстинктивное подозрение. Она слишком хорошо знала мир, чтобы не усомниться в бескорыстных побуждениях и чудесных спасителях, появляющихся из ниоткуда. Мурашки побежали по спине, заставив ее поежиться. Скарлетт хрустнула пальцами; не перечитывая, сложила письмо и убрала его в дальний ящик стола. Подальше с глаз долой. Да, она напишет доктору Миду позже.. А сейчас… сейчас ей отчаянно нужно было чем-то занять руки и голову. Но сесть за отчеты было бы не просто бесполезно, но и вредно, ибо она, в своем рассеянном состоянии, непременно наделала бы ошибок. Над стольким нужно было поразмыслить. А где в последнее время лучше думалось? На свежем воздухе. И, повинуясь этому внезапному и простому озарению, Скарлетт решилась выйти.