Глава 4

Полупустой стакан сжимала маленькая бледная ручка. Янтарная жидкость с крепким запахом плескалась о его стеклянные стенки. Скарлетт сделала ещё один большой глоток, почувствовав, что внутри всё закипело, как в котле, и горячая лава злости заструилась по венам, обжигая внутренности. Она взглянула на застеленную кровать; неожиданно подумалось, что совсем неплохо бы было испортить эту идеальную, чистенькую форму, которую старательно придавали постели горничные этим утром. Было бы славно зарыться в подушки, с головой накрыться пуховым одеялом и не вылезать из импровизированного логова несколько дней. Пока кровь не остынет, сердце не перестанет глухо биться в груди, с каждым ударом отдавая в виски горячей и раздражающей пульсацией, а она всё ж таки не прекратит думать о том, чего более всего жаждет – безжалостной расправы над любой попавшейся на глаза вещью. «Ретт ушел вчера. Ушел и не предупредил меня. А я как последняя дура ждала его всю ночь. Не смогла сомкнуть глаз… Отчего? Что мне нужно было узнать? О чем спросить? К кому он пошел? К этой гадкой Белл, ну конечно! К кому он может ещё ходить столь исправно! Только к ней! Больше не к кому! Покидать собственную жену, когда она… когда я! Так в нем нуждаюсь! И ни разу не смутившись! Каков подлец, выставляет меня на посмешище, развлекаясь с этой дрянью… шлюхой! Боже, а если?.. Если она ему расскажет обо мне? Или кто-то не потрудиться прикусить язык! Тогда он узнает, узнает всё в мельчайших подробностях, и я уже ничего не смогу скрыть... Господи, только бы никто не проболтался! Прошу, пусть Ретт ничего не узнает. Ничего!» Она подошла к прикроватной тумбочке с золотой окантовкой, в нерешительности замерла, как бы раздумывая, – стоит или нет, достаточно или же её состояние позволяет добавить ещё несколько горьких капель. Скарлетт взглянула на мокрое дно стакана, через него увидела расплывчатый блеск бриллианта на оттягивающем руку кольце – оно готово было вот-вот свалиться с похудевшего пальца, но она упорно продолжала его носить, каждый раз поправляя, когда-то норовило соскользнуть. Может ей теперь снять его? Однако, что же в таком случае она собирается продемонстрировать? Только ли приковать внимание Ретта к отсутствию символа их союза, тем самым позлить его: раз уж супруг позволяет в первый же день приезда удрать для того, чтобы не обременять себя общением с не интересующей его женой и, разумеется, вдоволь поразвлечься с лицами скандальной репутации. Однако вряд ли Скарлетт удастся добиться от него тех эмоций, которыми она смогла бы насладиться, зная, что ее действия произвели необходимый эффект. Ретту, должно быть, глубоко безразлична таковая мелочь, и если он заметит, то лишь посмеется, спокойно и холодно, а потом забудет, как о чем-то незначительном, его не касающемся. Именно оттого, что он решит потешиться над этим недвусмысленным знаком, Скарлетт, задумчиво покрутив кольцо, не сняла его. Правда, она не могла не признать, что и сама не очень-то хотела избавляться от него, пусть даже раздражающего своими размерами и чрезмерной вульгарностью. Всё же, должно бы было остаться хоть что-то напоминающее ей об ушедшем муже и его прошедшей любви. А с этой – последней тоненькой нитью, связывающей её с улетучившимся прошлым, Скарлетт не намерена была расставаться. Она снова смотрела через стекло, но уже разобравшись с кольцом, которое теперь не отягощало её мысли. Так что же насчет коньяка? Успокоилась ли она в надлежащей мере, как того хотела? Или ей всё-таки необходимо ещё немного? Следует ли позволить себе вновь насладиться густым и ароматным вкусом крепкого пойла, а может разумнее остановиться? Скарлетт переместила взгляд на небольшой поднос с хрустальным графином, наполненным на три четверти тёмной, золотистой жидкостью. Кажется, она выпила слишком много для наступившего утра и даже с избытком по сравнению со всеми другими днями, когда дозволяла себе употреблять алкоголь лишь перед сном, исключительно в качестве снотворного. Нет, если она сейчас добавит, то, пожалуй, не остановиться, пока не выпьет добрую часть не такого уж и маленького графина. Почему не остановится – Скарлетт не могла внятно объяснить, лишь знала это и не хотела изрядно захмелеть. Мало ли что может произойти с ней в пьяном состоянии, что она сможет натворить, и что скажет Ретт, если увидит её такой. А вдруг она взболтнет чего лишнего и выдаст свою болезнь? «Нет, я не могу напиться. Ни в коем случае, нельзя этого допустить. Я остановлюсь. Потому что сейчас не время, сейчас невозможно. Здесь Ретт, и как же ему показаться? Он заметит, определенно заметит, что я и так уже выпила сегодня. Что же делать?» — Скарлетт громко поставила стакан рядом с графином и потянулась к небольшому флакону. Прополоскать рот? Но Ретт всё равно поймёт, ведь ни один раз подлавливал её на этом простом трюке. Тогда не стоит и пытаться – его уж точно не обмануть. Но как же отбить запах? Или не нужно ничего делать? Ведь если ему плевать, то какого дьявола она так волнуется? Он веселиться вместе с Красоткой, а всё остальное ему глубоко безразлично. Скарлетт решительно помотала головой. Однозначно ему плевать – пьет она или же нет.     «Я совершенно свободна в своих поступках и отчитываться ни перед кем не собираюсь! Как и Ретт…» Скарлетт тихо вздохнула. Решение снизошло быстрее, чем она успела перебрать оставшиеся варианты выхода из ситуации – просто не станет ничего маскировать. Так намного удобнее и менее хлопотно. Нужно лишь отнестись к такой мелочи легко, а не вдаваться в подробности и думать о том, что будет. Она улыбнулась. Как же нелепо, что ее действительно мог волновать такой незначительный пустяк. И она даже умудрилась потратить свое драгоценное время на подобную глупость, пока пыталась сообразить, что же можно такого предпринять. «Если спрошу у него, где он был – правильно ли я поступлю? Но Ретт не станет врать, ежели он ночевал у Красотки – так и скажет, ничего не скроет. Не станет беречь мои чувства. А если я услышу это от него, то станет ли мне легче? Удовлетворение уж явно такая новость не принесёт. Тогда… не стоит и спрашивать? — Скарлетт спустилась в холл; остановилась перед столовой, чтобы поправить юбку домашнего платья, которое, как ей казалось, слишком сильно подчеркивало её непривычную худобу. — Если он не пришел, то это большая удача. Не увидит меня такой, — она помедлила прежде, чем решилась заглянуть в помещение. — Довольно странно, что я уже не так злюсь на него. Только хочу, чтобы его не было здесь». Она медленно раздвинула створки двери, просунула голову; Ретта там не оказалось. Слава богу! Если его тут нет – значит больше негде искать. По какой причине Скарлетт рассудила, что Ретт не может находиться в ином месте, кроме столовой, сама в полной мере не осознавала. Возможно, потому как дверь в его комнату была распахнута также, как она и оставила её до приезда мужа. Вероятно, он туда и не заходил, а сразу же укатил к Уотлинг. Скарлетт плотно сжала губы, ей не хотелось чувствовать, как они начинают дрожать. Пускай, пускай делает, что хочет. Он свободен, и она свободна, как два года уже. А когда она умрет, то он может хоть поселиться с этой рыжей толстухой прямо здесь, в этом же доме. К тому времени ей будет всё безразлично. И поведение Ретта по отношению к ней тоже. Скарлетт провела тонкой рукой по горячей щеке. Неужели у неё вновь поднялась температура? Или это из-за коньяка? Нужно срочно что-то съесть и побольше; у неё ведь не было во рту ни крошки после вчерашнего обеда, недоеденного в спальне. Она позвала Лэсси, девчонка на удивление откликнулась сразу же. И не в обиде за сад? Странно… Ну конечно, как она может обижаться на собственную хозяйку, которая, между прочим, дала ей кров над головой и совсем неплохо оплачивала нестоящую такой высокой цены работу. Ещё бы она смела дуться! Только попробовала бы закапризничать, моментально освободила бы место для какой-нибудь более расторопной и прилежной девочки. Никто другой не взял бы к себе такую неумеху, а вот Скарлетт сжалилась. И как ей думалось – очень зря. «Целая ночь! И как я не пыталась уснуть – всё бестолку. И из-за чего? В самом деле, разве нужно было себя так изводить? Из-за Ретта?.. Или из-за чего-то другого? Да, я не знаю, где он, но может так правильно? Так лучше? Для нас обоих… И почему он обязательно должен быть у Красотки? Есть и другие женщины… Нет, боже, нет. О чем я думаю. Нет, пусть будет Уотлинг, если могут быть иные варианты, то она, пожалуй, наименее безобидный из всех. Белл… По крайне мере, я ее знаю…» Пока накрывали на стол, Скарлетт внимательно разглядывала своё отражение в посеребренном кофейнике. На неё глядело осунувшееся лицо с каким-то фиолетоватым оттенком, глаза сохранили прежний блеск, правда, вот, сегодня отдавали болезненной краснотой, маленький нос заострился и только щеки продолжали гореть неестественным румянцем, совершенно не вяжущимся с её явно нездоровым видом. Казалось, что кто-то невидимый при помощи кисти нанес на ее лицо этот ужасный розовый цвет, искусственно пытаясь придать ему благоухающий облик. «Ретт заметил. Не мог не заметить, что я больна. Боже, хоть бы он списал мой вид на тоску по нему и разбитое сердце. Мне больше ничего не нужно – пусть только не узнает». Перед ней оказалось множество разнообразных блюд, обильно отливающих маслянистой желтизной. Скарлетт надоело придерживаться особой диеты, прописанной доктором Мидом, и она решила перейти на обыкновенный рацион здорового человека. И рассуждала так: если ей все равно предстоит скоро умереть, то к чему ограничивать себя и не испытывать хоть небольшого удовлетворения от тех земных приятностей, которые она ещё в состоянии позволить. К чему истязать себя пресной пищей, которая по любому лезет обратно, ежели можно съесть что-то в десять раз вкуснее, насладившись выразительностью каждого чертовски аппетитного блюда. Вот и обильное питание, конечно не совсем которое ей необходимо, но разве она не вправе сама решать: что нужно, а что нет? Так Скарлетт хотя бы ела, не всегда ей удавалось оставить принятую пищу в надлежащем месте, однако та, которая теперь была перед ней на столе значительно сокращала непредвиденные отторжения сытных яств. Когда она неторопливо расправлялась с жареным цыпленком, раздался приглушенный звук открывающейся двери. Кто бы это мог быть? Разве она кого-то ждёт? И почему в таком случае не постучали? Не доложили? Только по прошествии нескольких секунд Скарлетт догадалась, что за незнакомец мог потревожить её завтрак. Значит – Ретт всё же вернулся. Да, он пришел и уже направился к дверям столовой. Но почему именно сюда? Она слышала его твердые шаги, становившиеся всё более различимыми. У самого входа он остановился. Быть может, не зайдет? К чему им сейчас встречаться? Скарлетт отложила приборы и промокнула салфеткой губы. Пожалуйста, пусть уйдёт. Не сейчас. Ей это не нужно… Правда же? Двери распахнулись. Только у Ретта могла быть такая волнующая упругая походка с явным оттенком непринужденности, не особенно шумная, но и не особенно осторожная. Вчера Скарлетт не успела разглядеть его лица, однако сейчас таковая возможность ей была предоставлена, и её глаза оказались во власти пленившего взгляд профиля: по-прежнему привлекательный, с тонкой ниточкой усов над блестящими ровными зубами и с черными непроницаемыми глазами. Она ничего не может в них прочитать, и не может уже очень давно. А если Ретт сбежал от неё, потому что не хотел видеть во что она превратилась? Ведь он то оправился, вновь стал самим собой. А она? Она сделалась щуплой выцветшей девчонкой с гадкой болезненной физиономией. Даже расплывшаяся Белл на её фоне выглядела в несколько раз симпатичнее. — Добрый день, — и почему говорить первым всегда начинает Ретт? — Если позволите, миссис Батлер, я присоединюсь к вашему позднему завтраку. — Пожалуйста, — Скарлетт прикусила язык, чтобы напрямую не спросить: где он изволил находиться всю ночь, а она не могла найти себе места от разрывающей сердце боли. — Как вы устроились? — Я и не устраивался, милая моя. Дела заставили меня отлучиться сразу же после приезда. Волны мурашек пробежали по её зажатой от напряжения спине. Чего же она хочет? Если спросить без лишних уверток, то Ретт скажет правду, пусть и обжигающую своей жестокостью. Скарлетт знала, что вовсе не готова к ней. Не готова услышать то, о чем догадывается. — Вы так неожиданно приехали, Ретт, — нет, Скарлетт не станет спрашивать. Она не собирается ещё больше портить себе настроение. — Я хочу извиниться за свое вчерашнее поведение. Не понимаю, что на меня нашло. Ретт лишь неопределенно махнул головой. Было ясно, что он вовсе не почувствовал какой-либо неловкости от той нетактичной ситуации, которая произошла по вине Скарлетт. Будто бы он совершенно забыл про это. Возможно, так и лучше? Ведь Ретт не задает ненужных вопросов, не говорит по этому поводу колкости и не заставляет её ощущать себя глупо и неудобно, в момент, когда бы она принялась сочинять сомнительные оправдания. — Это бы мне впору просить у вас прощения, Скарлетт, за то, что пришлось потревожить своим внезапным визитом. Я не имел возможности написать; необходимо было устроить всё в кратчайшие сроки, — Ретт пожал плечами. — Впрочем, письмо бы и так не доставили до моего приезда. — Я совершенно не в обиде. Кому она пытается врать? Себе или Ретту? Скарлетт ни то, что не в обиде – она в бешенстве. Ей хотелось бы непременно заставить мужа признаться прямо в столовой и узнать, как же он красочно, приятно, а главное, без неё провел сегодняшнюю ночь. Какой бы она могла устроить скандал! Сколько гадостей можно было бы наговорить! И как бы со стола полетела вся посуда вместе с содержимым тарелок и чашек. О, какой бы стоял треск и шум! И ради такого эффектного представления можно было бы всё начать. Прямо сейчас – встать и резким движением руки смахнуть рядом стоящий фарфор, чтобы тот немедля разлетелся на тысячи крошечных осколков. Как ей станет легко и все связные мысли улетучатся в голове, уступив место безудержным и совершенно безумным. Всем тем, которые она держит в себе и не смеет кому-либо поведать: такими гнусными и отвратительными они являются. Но… нет. Скарлетт не закричит, не разобьет ни единого блюдца, не позволит готовому в первую же секунду, от одной только маленькой искры зажечься яростному пламени ревности и ненависти. Ее лицо не побагровеет от приливающей крови, не исказиться в гримасе сумасшедшего гнева, не возьмет ничего, что могло бы его превратить в дикое, отражающее всю безысходность, отчаяние и подступающую невменяемость. Она и так сойдёт с ума; и это произойдет без резких, бессмысленных движений и физических проявлений. У Скарлетт нет на них сил. Также как и нет желания увидеть брезгливый и холодно-осуждающий взгляд Ретта. — Как славно… — он сосредоточенно посмотрел на неё и усмехнулся. — Кошечка, а завтраки у вас, надо сказать, отменные. И таким изобилием вы можете потягаться с самим Людовиком XIV. Знаете какие грандиозные пиршества устраивал этот французский король? — Ретт взял в руки бокал. — Могу поклясться, что вы бы, дорогая, стали для него достойным соперником в этом нелегком искусстве. — Сложно представить… — если Ретт подтрунивает над ней, то ему неизвестно о болезни. Он спокоен и ничего не подозревает. Хоть и странно, что не поинтересовался её внешним видом. Но, наверное, ему всё равно. Даже, если и заметил – к чему вдаваться в подробности, которые его совсем не волнуют. Это правильно, так всё и должно быть. Так всё и закончится. Они продолжали завтрак в полном молчании. Скарлетт медленно пережевывала каждый кусочек теперь уже не с такой охотой влезавшего в рот цыпленка. Она уловила себя на мысли о том, что не знает, как снова начать разговор. К примеру, она могла хотя бы спросить, для чего он приехал. Но догадывалась о том, что Ретт ответит уклончиво, намекая на то, что его дела к ней более не относятся. И тогда вновь наступит молчание, которое и так уже становилось невыносимо долгим. Будет крайне неловко, если он действительно так поступит. Скажет, что её не должно занимать то, что касается исключительно его жизни. Поэтому Скарлетт не должна ничего спрашивать. Однако так хочется понять, что же Ретт делал сегодняшней ночью, куда ездил, о чем говорил с Уотлинг. Или чем они могли ещё там заниматься? «Нет, нет. В самом деле!.. Нет, не нужно думать о ней. И почему сразу Белл? Неужели у Ретта не найдется других знакомых? Конечно же, их бесчисленное множество. Тогда почему из всех я выбрала именно эту женщину? Только ли потому, что он не появлялся всю ночь? И я сразу же сделала вывод, что он непременно должен был находиться у Красотки? Может быть... Нет, глупость какая. Скорее всего, он и не посещал ее, и это лишь мои навязчивые мысли. И почему я не могу перестать думать об этом? Почему меня так волнует, где он провел ночь? Разве это мое дело? Нет, конечно же, нет. Ретту нет до меня дела и мне до него тоже не должно быть. Не надо, не стоит… Всё это не стоит того, чтобы портить прием пищи. Да, молчание в таком случае будет самым верным решением». Ретт неторопливо цеплял вилкой жареную тыкву, смотря перед собой. И Скарлетт не могла понять, о чем он думает. Но на неё не обращает внимание, погруженный в свои мысли. А ей бы очень хотелось, чтобы Ретт посмотрел ей в глаза – единственное, что ещё пока хоть в коей то мере сохранилось от прежней здоровой, живой Скарлетт. Правда, что он там увидит? Или что она хочет увидеть в его глазах? Хоть малейший намек на заинтересованность ею. Хотя бы крошечную каплю, по которой можно понять, что он ещё окончательно не забыл о ее существовании… Хотя бы хоть что-то по отношению к ней. Но Ретт решительно не замечает, как она старается поймать его взгляд, как уголки ее губ подрагивают от понимания, что она вновь ничего не может поменять, не может теперь даже найтись с темой разговора, не то что как-то повлиять на настроение мужа. — Скарлетт, — голос Ретта удивительно спокойный и в нем прослеживается какая-то странная интонация, которую она не может растолковать. Слышит что-то незнакомое, запутанное, что-то, что определенно точно не может быть произнесено Реттом теперь. Она поднимает глаза, но не ловит его взгляда, как ей того хочется и как она могла ошибочно полагать – должен быть непременно обращен к ней, судя по тону, с каким было сказано её имя. Все совсем наоборот. Не так, как она жаждет, не так, как она мечтает, не так, о чем она трепетно грезит. Нет. Всё так, как должно быть, как неотвратимо утвердилось два года назад. Утвердилось ими же, и это безжалостное решение с каждым прожитым днем отдаляло их друг от друга, развязывало, разрезало нити, которыми они когда-то были крепко сплетены. Стук ее сердца замедлился, превращаясь в глухой, размеренный ритм. Скарлетт все видела отчетливо, без необходимости в дальнейших объяснениях самой себе, надеждах, воображаемых иллюзиях, которые бы отравляли искусственное спокойствие её личика. Во всем этом она не находит надобности, ведь Ретт смотрит вовсе не на неё, а на пустой бокал, и именно его лицо по-настоящему лишено всякого выражения – бесстрастная маска, с которой не может стаять ледяная корка безразличия. Скарлетт несколько раз судорожно сглотнула, словно в горле у неё застрял комок ваты, её тонкая шея напряглась, как струна, когда она медленно повернула голову в сторону двери. Уйти? Убежать? Снова? Как в саду? Трусливо скрыться?.. «Нет, этого нельзя допустить. Я не могу себе позволить такую слабость. Это будет отвратительно, позорно, гадко и глупо. Вновь… Я не повторю ошибки, и я не боюсь его». — Что ж, Скарлетт, — произнес он наконец, и она четко, без всяких сомнений понимает, что совершенно права и то выражение было попросту неверно воспринято ею за нечто новое, непривычное, не такое, как всегда. Нет, оно не было другим, абсолютно точно. Ретт сказал ее имя также, как говорит и сейчас. — Я благодарю вас за такой роскошный прием, моя дорогая, — и опять он смеется, а она сжимает кулаки, сдерживая порыв ударить его по лицу. Ретт неторопливо поднимается со стула, его движения грациозны и уверенны. И именно он из них двоих направляется прямиком к выходу. — Вы уже уходите? Но Ретт, вы ведь не закончили… Он замедляет шаг, но не спешит оборачиваться. — Вы же знаете, я не сторонник излишеств, — говорит, слегка повернув голову набок, затем берется за ручку двери. — К тому же у меня назначены встречи, и я уверен, что ещё успею подкрепиться, как следует. Не скучайте, Скарлетт, и знаете что?.. — она вскидывает брови. — Не злоупотребляйте алкоголем. Я вам говорил об этом тысячу раз, но видно, у вас в одно ухо влетает, а в другое благополучно вылетает. Скарлетт вспыхивает и её глаза, казалось, готовы сверкнуть молнией; они блестят усилием и стыдом. Ее переполняет непреодолимое желание швырнуть что-либо увесистое ему вслед. Точно также как в самую первую их встречу. Вот только теперь пусть выбранная ею вещица попадёт ровно в цель. Ей станет легче, по крайней мере она на это надеется. «Заметил… Ретт, всё же заметил, что я выпила. И мне совестно? Мне то? Мне?.. Перед ним! От чего он может делать то, чего я не могу? Почему я не указываю ему на то, как он повел себя сегодняшней ночью, на его отвратительное поведение, а он!.. Он! Смеет мне говорить, да ещё и в таком тоне! Будто я обязана слушать его! С какой стати? Я никогда его не слушала, и впредь не собираюсь!» Последняя мысль кольнула сердце Скарлетт. Было неприятно осознавать правду: она не слушала.  Не слушала Ретта никогда. Может поэтому вся их жизнь разрушилась? Именно из-за нежелания слушать, её отрешенности к его словам, поступкам… Несомненно, всё это стало одним из множества фатальных упущений, нитью, выдернутой из ткани их хлипких отношений, обрекающих их на неминуемый распад. И как же заново вплести шелковину? Как возродить разорванную ткань, полотно, связывающее их? Как заставить сердце Ретта, ожесточившееся от боли и разочарований, вновь смягчиться и затрепетать от любви к ней? Как-как-как?.. Она не знала, и эти волнующие разум вопросы терзали её воспаленное сознание, мысли всё сильнее затягивались в тугой узел непонимания и отчаяния, который самостоятельно Скарлетт вряд ли смогла бы распутать. Что сказать? Как поступить? Казалось, все слова, которые она могла произнести, были сказаны и не имели никакого эффекта. А все действия встречались с немым отторжением и неприязнью. Но она должна думать, должна что-то делать, а не сидеть с отсутствующим взглядом, машинально теребя скатерть пальцами. Ведь у неё остается так мало времени, и ее проклятая болезнь всё усложняет, отнимая силы для борьбы за настоящее счастье. За то счастье, которое она собственноручно отвергла и теперь бесконечно сожалеет. «Я не должна плакать, нет, я не могу позволить себе этого. Ретт не может вечно меня терзать. Не может же? Боль проходит, она должна пройти… Утихнуть… Или?.. Почему я должна чувствовать её? Отчего она так меня изводит? Пожирает изнутри…» Из её горла вырвался кашель, она прикрыла рот ладонью, не имея при себе платка. Как часто Ретт давал его ей? И где же теперь тот несчастный платок, ставший безучастным свидетелем их расставания?.. Однако сейчас Скарлетт отказалась бы принять от мужа такую необходимую вещь, но не потому, что не желала этого. Нет. Она бы отказалась, потому что обнаружила неоспоримый признак своего заболевания. Скарлетт знала, откуда эта кровь, но почему-то не смогла отнестись к этому обыденно. Глаза наполнились влагой, когда она оторвала руку от рта и посмотрела на мокроту с алыми прожилками. Ее болезнь в который раз доказывает, что ей, некогда сильной и несгибаемой, больше не жить так, как прежде. Буря упорства, которая гнала ее вперед, теперь медленно стихает, и с каждым проходящим днем силы безжалостно истощаются. Ее тело становится хрупким сосудом, обреченным на медленное и неумолимое увядание. И с уходящим временем безысходность сжимает ее сердце, не оставляя ни единого проблеска надежды на возвращение к счастливой и полноценной жизни. Жизни вместе с Реттом… Жизни, которой у неё больше никогда не будет, и которая вскоре оборвется. Возможно, Скарлетт стоит терпеливо ждать, не стараясь что-либо сделать, изменить? Ведь исход здесь только один – ей ни за что не выкрутиться из лап этой смерти.