Часть 1

      Гарри Поттер       Я открываю глаза в темноте. Создав рукой Люмос, понимаю, где оказался — это мой чулан в доме Дурслей, как в детстве. Впрочем, судя по всему, я как раз в детстве. Одежда та самая, рука и тело вполне так детские. То есть Смерть мне не привиделась и дан шанс мне все начать сначала. Надо подняться и осмотреться, но тело на движение откликается болью. Понятно все.       Палочки у меня нет, но я Главный Аврор, правда, теперь уже нет… Этот факт не меняет того, что я много чего умею и без палочки, например, «малое исцеление» из походной аптечки. Боль утихает, что, кстати, странно, потому что означает исключительно поверхностные повреждения, как ножом, а не избиение. Целитель Сметвик как-то объяснял… То есть непонятно. Память этого тела отсутствует, что это значит, пока не знаю, но сначала надо проверить себя.       Вылезаю из чулана, оглядывая знакомый коридор. На кухне с чем-то возится тетка, дядьку я не вижу, Дадли… хм… потом разберемся. Была у меня в детстве идея, что родных заколдовали, вот сейчас и проверим, а пока нужно в ванную, хотя бы помыться. Туда и направляюсь.       Из зеркала на меня смотрит истощенный пацан с грустными зелеными глазами. Шрама нет, что подтверждает слова Смерти об Избранном. Уже хорошо. Ну, поиграем тогда. Сначала в душ.       Вода холоднющая, но мне все равно, я отскабливаю тело, слегка подогрев ее чарами, игнорируя пока усиливающийся голод. Натягиваю старую одежду, по которой прохожусь очищающими, отчего трусы распадаются на ниточки. И такое бывает, но пока не так важно. И топаю на кухню, ибо жрать хочется неимоверно.       — Мальчишка! Пошел вон отсюда! — визжит тетя Петунья, но сразу же замолкает и остается стоять, где визжала. Года идут, ничего не меняется.       — Фините Инкантатем! — зря я это, опять же визжать будет. Стоит, глазенками лупает. Не понял, где визг? Пока лупает, хватаю хлеб и быстро зажевываю его, пока не отобрали. Тетка все также не подает признаков жизни, ну а раз так, то просто хватаю со стола все, что ни попадя, пихая это все в себя. Может, и зря я так, но жрать охота до обморока. Бить я себя не позволю, а со всякими разными потом разберусь.       — Мальчик, ты кто? — тихо спрашивает меня тетя Петунья.        «Опаньки», как говорил Виктор. Это что еще за подробности такие интересные? Она меня не помнит? Или вообще не знает?       — Гарри Поттер, — представляюсь я. — Сын Лили Эванс, ваш племянник.       — Лили Эванс? — безмерно удивляется тетя, хотя я в этом уже сомневаюсь. — Кто это?       — Так, — задумываюсь я. — А вас как зовут?       — Петунья… — тихо отвечает женщина.       Я давно уже не мальчишка, а думать меня научили, поэтому осознаю — не все так просто. Если тетя — не тетя, то вся история моего рождения и жизни может быть очень интересной. Как раз в духе спецотдела расследований особо тяжких, который я создал по русскому образцу.       — Проклятый мальчишка! — на кухню с той же песней выдвигается дядя Вернон.       Песня та же, действия те же, а вот результат Фините заставляет наложить весь аврорский комплекс удержания на представшего передо мной мужчину. Не скажу, что ожидал именно подобного, но и удивлен я несильно. Помню, в нулевых отыскал я на Гриммо портреты Блэков в детстве и тогда поразило меня несоответствие Сириуса моим воспоминаниям о нем. Теперь-то понятно, почему: передо мной скалится Сириус Орион Блэк, мой, так сказать, крестный. Почему «так сказать»? Это просто — нет в Мире Магии такого понятия.       — Кто это? — удивляется женщина за моей спиной.       — Это мое занятие на ближайшие часа два, — отвечаю я ей. — Конфундус. Идите в свою комнату и ждите.       Чары на волне злости выходят сами собой, а я продолжаю питаться всем, что найду. Силы мне понадобятся, потому что непростительные я без палочки не наложу. А ее, судя по Темпусу, ждать еще месяц с небольшим. Интересно, но все логично — поверхностные повреждения, приносящие много боли и шрамов, теперь объясняются.       Чувствую себя немного Волдемортом — всех убить хочется, просто совсем всех. Так бы и… Но нужно допросить похожего на Сириуса мужчину. Тащить придется волоком, а ведь еще и с Дадли разбираться… Он-то кто при таком раскладе? Ладно, будет день, будет пища.       Чары облегчения веса тоже накладываю рукой, хоть это и тяжело и, прихватив тело, отправляюсь в сторону подвала. Встретившийся по дороге Дадли рот открыть не успевает, оказавшись обездвиженным и молчаливым. Потом разберусь, сначала надо допросить тело. Очень мне не нравится то, что происходит, спектакль напоминает. Просто дурной спектакль для одного сироты. Но если я не Избранный, зачем это нужно? Кому и зачем нужно делать мое детство именно таким? Впрочем, понятно, кому…       Гермиона Грейнджер       Я прихожу в себя в темноте. Я лежу в чем-то мокром, прямо в углу, а все тело нестерпимо болит, как после Круциатуса, но больше всего боль концентрируется сзади. Что-то жжет, будто я в огонь задницей села. Ощупав себя, понимаю, в чем дело, удалив источник постоянного жжения. Осторожно поднимаюсь, по запаху определив, в чем лежала, оглядываюсь.       Это моя комната, но немного необычная. В основном, лежащим на кровати предметом — это длинная розга. Сама я обнажена полностью, а учитывая имбирь… В общем, судя по всему, я была очень сильно наказана. Но меня же не били! Или… Я просто не помню об этом? Не зря же я так боялась плохой оценки и исключения?       На кровати лежит тетрадный листок с жирной «Е» на нем. От одного вида этой литеры меня начинает трясти. Морщась от запаха, идущего от меня, я подхожу к зеркалу, чтобы убедиться в своей правоте. Задница исполосована очень качественно, чуть ли не до крови, что объясняет факт непроизвольного мочеиспускания.       Помню, читала о том, что при сильном эмоциональном потрясении можно умереть. Наверное, это и случилось, но почему я тогда не помню о том, что били? Потом узнаю, а сейчас я накладываю на себя «малое исцеление» из походной аптечки, отчего следы резко бледнеют, а боль почти совсем исчезает, заменяясь неприятным зудом понятно где.       Я тянусь за бельем, понимая, что сначала надо принять душ, но выходить из комнаты просто страшно. С трудом взяв себя в руки, набираю свою одежду и выскальзываю из комнаты. Родителей не видно, поэтому я запрыгиваю в ванную, защелкнув дверь за собой. Надо помыться, чтобы избавиться от этого запаха.       Что происходит, совершенно не понимаю, все как в тумане. И тут я вспоминаю — Гиппократ говорил, что психика ребенка может блокировать травмирующие воспоминания. Так было у Розы, когда Рон меня в первый раз… Он пришел пьяный, а тут я со своими нотациями, в общем, пригодилась полевая аптечка.       Выключаю воду, тянусь за полотенцем, и тут дверь резко распахивается. От неожиданности я колдую, и злой, оскаленный… папа просто падает на пол с деревянным стуком. Быстро одевшись, выхожу из ванной, чтобы увидеть маму, несущуюся ко мне с какой-то палкой. Чары работают безотказно, позволяя мне унять дрожь и прийти в себя.       Что происходит? Я не понимаю этого, но, взяв палку, которой хотели побить меня, в руки, делаю Фините Инкантатем. На первый взгляд, не меняется ничего, но затем мамины глаза раскрываются. Она некоторое время смотрит на меня, потом приподнимается, явно не понимая, как здесь оказалась.       — Миона? — удивленно спрашивает она. — Что произошло? Почему я лежу?       — Ты хотела меня побить, — информирую я маму. — А перед этим вы меня сильно избили за «Е» и наказали так, как давно никто никого не наказывает!       Кажется, у меня сейчас будет истерика. Я совершенно ничего не понимаю, потому что мама ужасается, подскакивает на месте и почти бежит в мою комнату, а я проделываю то же, то есть Фините, с папой. Мама возвращается в слезах, она горько плачет, по-видимому, обнаружив все то, что там было.       — Марк, поднимайся! — зовет она. — Мы с тобой с ума сошли! Мы ребенка чуть не убили!       Видимо, придется мне сейчас им объяснить, что такое волшебники и Магический Мир в общем. Поверят, не поверят, но это всяко лучше, чем приют, который мне светит. А он мне светит, если родителей заберут.       Если я правильно помню, в приютах не только бьют, а еще и непотребства всякие делают, поэтому нужно их убедить.       — Родители, — зову я. — Идемте со мной, я все объясню.       — Объяснишь? — еще больше удивляется мама. — Хорошо…       Да, я понимаю, зачем их заколдовали. Да и кто это сделал, тоже. Чистая кровь, новая кровь могла бы очистить Уизли от клейма, а абсолютно послушный Министр… Понятно, в общем. Я была лишь игрушкой, куклой, причем, похоже, всю свою жизнь. А Гарри? Получается, Гарри тоже? Я подумаю об этом позже, а пока мне надо поговорить с родителями. Но, Мерлин, как же больно и горько на душе, хоть беги из страны…