Эпилог.

Трек: Tom Odell — Black Friday Ранняя осень на Манхэттене наступала с обманчивой мягкостью. Воздух, ещё вчера наполненный влажной духотой лета, становился чуть прохладным и звенел, как хрусталь, и от этого небо над головой казалось невероятно высоким. Деревья, с уже уставшей зеленью, то и дело вспыхивали яркими фрагментами, а витрины магазинов пестрели всеми оттенками жёлтого и оранжевого. Мелькающие в толпе лица, спешили поскорее оказаться в уютной обстановке собственного дома, попивая пряный латте. Они всё ещё хранили в себе летние краски и улыбки, но одна из них больше никогда не озарит этот мир. Какая ужасная несправедливость. Кабинет директора был мрачным, как и подобало таковому в старинном колледже. Высокие потолки и мрачный интерьер в тёмно-коричневых тонах добавлял этому дню ещё больше скорби. Огромный дубовый стол, стоящий посредине разделял двух людей. Джон Грейнджер, просматривая бумаги, хмурился, то и дело потирая уставшие глаза. Он никогда не мог себе представить, что его назначение на должность начнётся таким образом. — Как это произошло? — осевшим голосом спросил Джон. Теодор закрыл глаза. Было невероятно тяжело. Он всё еще видел тело Гермионы на том тротуаре. Видел её глаза, пустым взглядом устремившиеся в синее небо. Помнил, как подбежал к ней и, обняв, шептал в её волосы слова, которые она теперь никогда от него не услышит. Пенси, осознав, что она натворила, попыталась скрыться, но приехавшая полиция задержала её на месте. А потом они долго не могли оторвать обезумевшего и рыдавшего Теодора от той, которую он навсегда потерял.  И кровь. Господи, сколько крови. Вернувшись домой в тот день, Тео снова и снова мыл руки, даже тогда, когда красных следов на них уже не осталось. Он посмотрел на отца Гермионы. В отеческих глазах стояли слёзы, говорившие об утрате красноречивее всяких слов. — Моя сводная сестра, — начал Теодор. — Она давно сидит на наркотиках и в тот день села за руль в нетрезвом виде. В горле стоял ком, но он продолжал говорить. Ради неё. — Я ничего не успел сделать, всё произошло за считанные секунды, — горечь обожгла глаза. — Но, если бы я мог, я не задумываясь поменялся бы местами с вашей дочерью, Джон. И простите меня за то, что этого никогда не случится. Мистер Грейнджер был зол на Нотта, и тот его прекрасно понимал. Если бы не все эти игры, она была бы сейчас здесь и дарила своё тепло всему миру. Как же много в ней было света. — Ты — самое худшее, что случалось с ней, — сказал Джон с надрывом. Теодор и сам себя ненавидел. Поднявшись со стула, он кивнул на прощание, собираясь уходить, когда отец Гермионы его остановил. — Я никогда не смогу тебя простить, но она смогла. Она всегда была очень доброй девочкой с огромным сердцем, — сказал Джон ему в спину. — В тот день она убежала к тебе, хотя я был против, но знаешь, что она сказала? Теодор повернулся. — Она сказала, что все заслуживают второй шанс. Из глаз Нотта потекли слёзы, и он грубо стёр их тыльной стороной ладони. Мистер Грейнджер открыл ящик стола и достал его дневник. Сердце Тео сжалось, а новый поток слёз был готов прорваться наружу. — Кажется, это твоё, — протянул ему рукопись Джон. Теодор мотнул несколько раз головой. — Мне больше не нужен этот дневник, мистер Грейнджер. Но в нём достаточно много того, что вам, как новому директору, следовало бы знать, чтобы такого больше никогда не повторилось, — он, наконец-то, отпускал себя прошлого, заточённого в эти строки. — Я заберу документы сегодня же. Не уверен, что вы захотите, чтобы я оставался здесь. Тео бросил взгляд на Джона и сжал дверную ручку. — В дневнике было письмо. — Да, я писал его для неё. — Но оно адресовано тебе. Дыхание сбилось. Теодор вернулся к столу, чтобы забрать конверт, на котором аккуратным почерком было выведено его имя. Пальцы дрожали. — Ты закончишь колледж. Я даю тебе второй шанс, вместо своей дочери, — Джон вскинул на него взгляд. — Береги себя, Теодор. Разговор был окончен. Тео, не веря, кивнул и, поблагодарив директора, вышел из кабинета. Коридоры были, на удивление, пустынными. Подходя к выходу, он увидел её портрет, обрамлённый цветами. Под улыбающимся лицом была надпись: «Светлой памяти Гермионы Джин Грейнджер». Не выдержав, он поцеловал свои пальцы и приложил их к застывшим губам её снимка. — Нет таких слов, чтобы выразить, как мне жаль, — сказал он тихо. — Но я всё равно прошу: прости меня. И, неся за собой тяжёлый груз, он вышел из здания колледжа. Ноги сами несли его по знакомому маршруту, мимо почерневших гранитных фасадов и небоскрёбов. Руки были засунуты в карманы куртки, будто пытаясь согреться. Но холод шёл не снаружи, а изнутри. Тихая, неумолимая пустота, с которой ему предстояло жить. Не заметив, он оказался у входа в галерею, но слёз не было. Кажется, в нём вообще больше ничего не осталось. Зайдя внутрь и забившись в самый дальний угол, он достал письмо. Страх сковывал. Строки в этом письме были последним вздохом его прошлой жизни. Он медлил, не решаясь его прочитать. Пока оно запечатано, Тео мог придумывать в своей голове тысячи и тысячи слов, которые она хотела сказать ему. Поддерживать диалог, которому так и не суждено было состояться. Но он не мог так поступить с её последними словами. Не давая себе времени передумать, он разорвал конверт и уткнулся в несколько слов, за которыми следовало мучительное перерождение.

«Я люблю тебя, Теодор Нотт. И я прощаю тебя.»