За что можно любить?

Некоторое время назад: Я не собиралась драться на Арене, но одна очень настойчивая алхимичка просто вынудила меня принять её вызов. Каким-то образом она прознала, что я из хранителей, и преисполнилась идеей одолеть меня на Арене, шантажируя тем, что раструбит это по Подгороду. На меня в Подгороде и так косо смотрели, а если бы знали, что я хранитель из Храма Солнца, то последствия могли быть непредсказуемыми. Я согласилась на бой с ней, с мыслями о том, что мне не нужны такие проблемы, и уверенная в том, что мне не составит труда заставить её сдаться. Я слегка себя переоценила. Конечно, девчонка оказалась оборотнем. Легко быть самой крутой, умея варить зелья, о которых знают-то не все. Но у меня тузов в рукавах побольше будет. Поняв, что она выпила оборотное зелье, я быстро смекнула, что делать, и испепелила её до того, как она обросла шерстью. После этого боя у Раши, устроительницы боëв, объявился один из Ралаимов. Они шатались по Подгороду и крышевали всех, кого только могли, естественно, тряся с нищих, шлюх, воров, бездомных и больных последние пени. Это обычно были бритоголовые бугаи с булавами, от взгляда которых кровь сворачивается прямо в жилах. Вот и в этот раз пришёл высокий этерна в странной фиолетово-чёрной кирасе, с закрытым до глаз лицом и бритой головой. Парень, пройдя мимо и, глядя на меня, словно волк на кролика, сказал с усмешкой: «Хороший бой…». Эта фраза одновременно звучала и похвалой, и угрозой, а от голоса по спине пробежали мурашки. Меня одолели плохие предчувствия, было большое желание поскорее уйти от Арены подальше. Но Раша уговорила на ещё один бой. Не против людей, а против чудовища. Жуткого порождения некромантов. Я согласилась. Но за секунду до того, как я успела напрячь пальцы и выпустить молнию, на арене из ниоткуда появился тот самый этерна. Парень в два счёта разделался с чудовищем и вызвал на поединок меня. Он был сильным и ловким, а также обладал некими способностями телепортации, производил обманные манёвры, исчезал перед самым моим лицом и появлялся за спиной. Не без труда, но я справилась с ним, успев пару раз наложить на него паралич. Вдруг он завершил бой, поклонился и пригласил на приватную беседу, так как заинтересовался моими способностями. Оказалось, он проверял мою реакцию, проверка прошла удовлетворительно, и он предложил мне «работу». Хоть парень и принадлежал к Ралате — секте, управляющей Подгородом в Арке, у него были с этой сектой большие счёты. Парень внедрился туда лишь с одной целью — убить главу секты — Отца. Отец — могущественный маг, каким-то образом проживший больше четырёх сотен лет и основавший Ралату по своим принципам и стремлениям. Что представлял из себя Отец на самом деле — никто не знал, даже лица его никто не видел, он закрывал всё тело плотными одеждами и носил жуткую маску с отвратительной гримасой. Все в секте носили маски, но совсем не такие, а простые, закрывающие лицо до глаз, и брили головы. Парень выглядел как обычный Ралаим. В миру он был Тараэль Нарис. В Ралате его называли Брат Ярость. А для меня он стал просто несчастным сломленным мальчиком в теле взрослого, который на самом деле даже не знает, что ему делать. Я многое узнала о нём: сирота из приюта Подгорода, оставлен родителями из-за болезни, позже продан Отцу для его зверских экспериментов. И каким-то образом он смог выжить. Казалось, парень никогда не покидал пещеры и каналы. Он был бел, как пергамент и колюч, словно кактус. Но кактусы колючие только снаружи. А под иглами хрупкая мякоть. Тараэль пытался казаться тем, кем не являлся. Он резко высказывался обо всём, о чём только заходил разговор. А я слышала в этих словах только страх, обиду, скорбь и полное отчуждение. У него никого не было. Совсем. Много лет он был предоставлен только себе и своей жажде мести. Сейчас, наконец, возможность представилась, и он искал того, кто ему поможет. Поначалу я не хотела браться за это, но, вдруг случайно коснулась его, и мне пришло странное видение: Тараэль падал куда-то в пропасть, в холод, в темноту. Я не понимала, что это значит, но почувствовала, что моя помощь ему необходима. Тараэль отвёл меня в приют, в котором он жил, и откуда его, и ещё нескольких детей, продали Отцу. В заброшенном приюте парень хотел найти список проданных Ралате сирот. Но, пока мы были там и шарились по пыльным сундукам, он впал в некий транс, навеяный воспоминаниями. В этом состоянии он рассказал, как Отец проводил опыты над детьми в своей лаборатории, а ещё упомянул имя Лето. Приведя Тараэля в чувства, я уже точно была уверена, что так его нельзя оставлять. Я попыталась расспросить его и, ожидая нервного отказа, почему-то получила одобрение. Тараэль рассказал мне, как прошло его детство: на улицах Подгорода болезненный ребёнок был одинок и несчастен. Тогда его нашёл мальчик постарше и взял над ним шефство, став другом, братом, просто близким, поделился едой, хотя самому не хватало, защищал и помогал названому брату. Мальчика звали Лето. Вместе они попали позже в приют. Тараэль очень полюбил Лето, называя годы, проведённые в приюте, самыми спокойными в жизни. И я могла это понять, мне было это знакомо. Но всё когда-нибудь заканчивается. Мирное прибывание в приюте тоже закончилось. Тараэля, вместе с Лето, как и ещё нескольких детей, продали Ралате. Отец проводил свои эксперименты, и Тараэль смог это вспомнить в трансе. Отец почему-то решил, что подопытный умер, потому и выкинул его тело. Но мальчик смог прийти в себя и в дальнейшем боролся за жизнь, как мог. Тело брата он не нашёл, какое-то время надеявшись, что Лето ещё жив, искал его, но так и не вышел на его след. Тогда и поставил себе цель — отомстить Отцу и всей Ралате. При всём моём к нему сочувствии мне он казался ужасно невыносимым. С его каким-то юношеским максимализмом он хаял любые чувства. Дружба — глупость, такие добряки, как Лето — наивные дураки, любовь — ошибка влечения. Такие суждения вывели меня из себя. — Да почему ты такой злой, — вдруг вырвалось у меня от обиды, — почему судишь всех по себе?! Любовь и дружба — это настоящие чувства! Больше того! Это труд! Как любовь, так и дружба требуют отдачи, понимания, терпения, принятия и взаимопомощи! Хочешь сказать, ты не любил никого? Ты назвал Лето братом, скорбишь о нём, мстишь за него... Хочешь сказать, что не любил его? Или он не любил тебя? — Любил. Как брата. И это другое. И потом, дети куда наивнее… — Чем кто? Взрослые? Уж ты-то взрослый, раз так думаешь. Любовь она есть любовь. Без категорий. Без условностей. Без ярлыков. — Не всех можно полюбить. — Фыркнул он и отвернулся. — Полюбить можно кого угодно. — Возражала я. — Да?! А если у человека на всё лицо уродливые шрамы?! — В голосе парня я услышала словно бы обиду. — Тогда кто его полюбит?! Мне стало любопытно, о чём он говорил: «Неужели о себе? Если так, то проблем у него больше, чем я думала.» Я постаралась взять в руки свои эмоции и посмотреть на всё это с другой стороны, с его стороны. Ему явно в жизни пришлось несладко, и не было причин для наивных отроческих рассуждений о прекрасной сказочной любви и исполнении всех желаний. — Любят не за внешность, — ответила я успокаивающим тоном, — а за душу, которую узнают в процессе доверительного общения. — За душу. Блядь. Как же. — Тараэль раздражённо вздохнул. — Допустим, что человек скрывал лицо долгое время, открывал «душу», а потом открыл и лицо. Показал всё своё уродство! Неужели любовь останется?! — Тараэль… — Я глубоко вздохнула, нелегко было с ним разговаривать. — А сам ты как думаешь? Ты сам отвернёшься от того, с кем сблизился по причине его непривычной для тебя внешности? — Говоришь так, будто это до хуя просто. Много ли тебе известно?.. — Не просто. И мне это известно. — Я старалась говорить вкрадчиво и мягко, но при этом серьёзно, чтобы он меня слушал и слышал. — Я этерна, Тараэль, как и ты, думаю, ты заметил. Уж не знаю, как с этим в Эндерале, по моим взглядам — прекрасно. Полукровкам, как я тут и вовсе не о чем волноваться. Этерн я встречала даже среди хранителей. А вот в Нериме с этим сложнее. Гораздо сложнее. Остроухие, злобоглазые, желтокожие — пожалуй, самые приятные эпитеты из всех, которые вообще я слышала в сторону нашего брата в Остиане. С самого первого дня, как я появилась в городе, шестнадцатилетняя дурёха, которая пыталась найти себе место, поняла, что только из-за острых ушей сделать это будет трудно. Меня не брали никуда работать, ни в прачки, ни в служанки, даже нищие от меня подальше держались, будто я прокажённая. Я ночевала, где придётся, меня отовсюду гнали. Мне, пожалуй, повезло, что меня не убили. Но ещё больше мне повезло повстречать того, кому ни форма моих ушей, ни цвет моей кожи не помешал меня полюбить. Его звали Сириус. В Остионе он жил всю жизнь, был коренным неримцем, но это тоже ему мало помогло, он всё же был бродягой. Ему и так не хватало ни хлеба, ни жилья, но он всё же решил поделиться этим со мной. Привёл меня туда, где ютился сам, лишь бы я на улице не осталась Представляешь. Прямо как Лето. Я заметила, что эти слова не оставили равнодушным Тараэля. Он не смотрел на меня всё это время, хотя слушал, и по глазам видно было, что слушал внимательно, и сейчас невольно взглянул на меня, молчал, но смотрел красноречиво. Взгляд этот говорил о неверии в то, что кто-то мог пережить хоть что-то схожее. Я спокойно глядела на парня, давая понять, что и это чувство мне знакомо. — Сириус был моим Лето, — продолжила я мягко, — близким другом и опорой. Он защищал меня от нападок. И сам никогда не имел предвзятости к тому, что я этерна. Я имела всегда восхитительный талант — влипать в передряги, насылая на него проблемы. — Я усмехнулась и с грустью опустила взгляд. — И несмотря на это он меня любил. И что, он глупец, после этого? — Мне вдруг стало труднее говорить, и я вздохнула глубже, чтобы сдержать свою собственную боль, навеянную словами собеседника. — Хотя, возможно. Ведь он погиб из-за меня… — Я подняла взгляд на этерну, который смотрел немного изумлённо. — Быть может, ты скажешь, что вопросы нетерпимости — это совсем другое. Но это ошибка. Суть остаётся единой. Даже если есть люди, что не видят за внешностью больше ничего, то это не значит, что нет людей, которые примут тебя таким, какой ты есть. Ни уродство, ни раса, ни прочие недостатки внешности не портят твоей души. Тараэль хмуро молчал. Молчал долго и как-то волнительно покачивался. В мою сторону он не смотрел, отвернувшись куда-то, сведя брови. Мне хотелось его разговорить больше, вывести на откровенный разговор и, чем дольше я говорила с ним, тем больше понимала, никто и никогда с ним так не общался. — Я думаю, ты просто сломлен, опустошён, подавлен. Не было никого, кто бы тебя согрел хотя-бы добрым словом. Ещё эта Ралата. Лучше тебе от пребывания в ней не стало. — Сломлен?! Да я сильнее как никогда! — И вновь эта обида в голосе, возмущение, бахвальство. — Я пережил многое, но и готов ко многому! Сломленный человек так может? — Опять же, — сказала я, набравшись терпения, — не стоит судить всех по себе. Ты замкнулся в своём горе. Я могу это понять, поверь. Я сама могла бы стать такой. Страшных вещей повидать успела. Видела такое, что ни тебе ни Отцу этому и не снилось даже. Могу в этом тебя заверить. Но у меня хватает терпения и такта, чтобы не придумывать за людей их чувства. Не навешивать ярлыки. Любовь есть. Я её знаю. Можешь мне не верить, но лишь она помогала мне, помогает и сейчас. Я сдалась бы уже сотню раз. Я могла бы уже много раз просто сорваться и всё бросить. Меня поддерживает дружба и любовь… — Видя его неверие, я опустила взгляд. — Не думай, я не пытаюсь тебе что-то доказать. Лишь хочу, чтобы ты хоть на минуту задумался о своих чувствах и разобрался в них. Не стоит быть таким категоричным. Что ты будешь делать? Потом. Когда убьёшь Отца. — Я вновь взглянула на него. — Представь, что всё получилось. Что дальше? Ты не жил ничем другим все эти годы. Цель выполнена. И? Будет следующая цель? — Хочешь знать, есть ли мне смысл жить? — Тараэль усмехнулся. — Так хочешь, чтобы эта история хорошо закончилась. Тебе-то до этого что? — Такой я человек, — пожала я плечами, — не могу пройти мимо тех, кто нуждается в помощи. А ты в ней нуждаешься. И не только в той, о которой просишь. Тараэль снова замолк и всё также хмурился, отвернувшись от меня. Я знала, что так просто эту занозу из души не вытащить. Я не собиралась перекраивать его. Только заставить задуматься. Переосмыслить своё отношение к миру, к самому себе. Эта секта сильно его загнобила. В совокупности с его личными травмами, Ралата не могла не внести свою лепту. Я поняла, что нужно его спасти от его собственного самоуничижения. — Тот парень, о котором ты рассказала, — вдруг произнёс он неуверенно, — Сириус. Ты сказала, что он погиб из-за тебя. Почему ты так думаешь? — Потому, что плыть зайцами из Нерима в Эндерал, — ответила я понуро, — была моя идея. Я уверяла его в том, что мы сможем потом заплатить морякам… Знаю. Это очень глупо. — Почему он пошёл на это? — У нас не было особо выбора. Началась война. Два года мучений, страха и пряток... А этерн, как известно, винят в Нериме даже в плохой погоде. Таких, как я стали отлавливать и убивать… фанатики, называвшие себя «Дети Творца». Они считали, что, истребив этерн, они как-то повлияют… на что-то… — Мне было неприятно это вспоминать. — Ненавижу фанатиков. Их действия никогда нельзя рационально объяснить. А за ними и простые люди повторять начинают. Мещане пытались ловить полукровок и «делать их уши нормальными»… при помощи ножа. — Вот ублюдки, — сказал Тараэль вдруг слишком спокойно, даже сочувственно, — согласен, так всегда с такими. Люди идиоты. Ну а… этот Сириус, разве не мог остаться в Нериме? Угроза была лишь для тебя, он-то тут причём? — А Лето бросил бы тебя, — спросила я с укором, — если бы тебе хотели в подворотне уши обрезать? Тараэль ничего не сказал на это, фыркнул, свёл брови и замолк. В очередной раз нависла тишина, в которой Тараэль что-то глубоко обдумывал. Но вдруг снова заговорил со мной, не грубо, на удивление мягко: — И всё-таки, почему ты себя винишь? Это был его выбор помогать тебе и пойти с тобой. Или дело в том, как он погиб? — Его зарезала капитанша, когда обнаружила нас, — объяснила я, — а потом нас обоих выкинули за борт. Если бы я не была ходячей проблемой… если бы не тащила его за собой… Может он и дальше жил бы в Остиане. — А потом его убили бы фанатики, придумав этому новое оправдание. Я и Тараэль молча смотрели друг другу в глаза. Я понимала, о чём он, и согласно кивнула, не в силах возразить. «Возможно, — подумала я, — ему просто не суждено было прожить дольше. Не убили бы его в подворотне Остиана, так попал бы под раздачу войны.» На секунду я представила, как моего друга жгут и вешают на крест и меня передёрнуло. Я зажмурилась и постаралась этого не воспроизводить в своей голове. Затем вздохнула, неприятное чувство давило в груди. Вновь поймала на себе взгляд Тараэля, на этот раз грустный. — Ты сказала, что сдалась бы без любви. Что ты имела ввиду? Что такого происходит в твоей жизни? — Не могу сказать. — Не хочешь? — Не в этом дело. — Я мягко улыбнулась и помотала головой. — Мне не стоит, это слишком долго объяснять и другим знать об этом не надо. Но это очень тяжкая миссия, которую я просто не могу провалить. Не могу никак. Не счесть сколько раз мою душу уже вывернули наизнанку. И только один взгляд одного человека может придать мне сил. Только одно его доброе слово может излечить мои раны. А за его улыбку я готова умереть. — Умереть за человека, — удивился Тараэль, — стоит ли оно того? — Когда действительно любишь — думаю да. — А он? Он бы сказал тоже самое о тебе? — Не знаю, но мне это уже не так важно. Я не требую от других то, на что сама готова по собственному желанию. На это Тараэль больше ничего не сказал. После этого разговора мы продолжили готовиться к тому, ради чего он меня нанял. Но я заметила, что мои слова не прозвучали в пустоту. Они коснулись тонких струн его души. Заставили его задуматься. Значит, я всё-таки иду в верном направлении.

***