Глава первая. 1838 год

Дядя был совсем не таким, каким он представлял его и хотел представлять, вернее, он полностью соответствовал описаниям их матери, когда она сердилась и бранила старшего брата, но совсем не походил на товарища её детских игр и самого изысканного кавалера столицы, который иногда пробирался в её редкие рассказы о её девичестве, горчившие не столько обидой на родителей и другую родню, сколько тоской ― никакой деликатности в Сергее Васильевиче Алёше не удавалось отыскать. Мама напоследок велела не забывать о том, что дядя будет печься о них лишь из обязательств перед собственной совестью, и во всём его слушаться, и у Алёши не было ни малейшего желания перечить этому строгому человеку с резкими чертами лица, ещё сильнее заострявшимися полутьмой в карете ― ему и дышать глубоко при нём не хотелось. ― Меня укачало, ― пожаловался Андрей. Сергей Васильевич не причитал над племянниками, как многочисленные соседи, не утешал, не трепал по волосам, не требовал держать себя в руках, как положено мужчине, и даже не смотрел на них лишний раз, хотя они ехали друг напротив друга уже пятые сутки, впрочем, Алёша считал, что оно и к лучшему. Однако на его брата, кажется, суровость дяди производила не такое сильное впечатление: он, по крайней мере, не поёжился от недоумённого взгляда повернувшегося к ним от окна Сергея Васильевича. Он нырнул рукой в свой бездонный карман, по-видимому, сшитый из небольшого кусочка скатерти-самобранки, так много всего в нём было, и достал красивую золотую бонбоньерку ― красивее и, наверное, дороже, чем шкатулка их матери и все её уцелевшие обитатели. ― Бери, Андрей, ― положил он маленькую жёлтую конфету в руку племянника. Алёше стало жаль, что его тоже не укачало, и этот первый намёк на ласку от дяди был не для него, а для Андрея, что через пять минут дядя спросит у Андрея, полегчало ли ему, и прибавит, что, наверное, ему подурнело, потому что они едут по городу, а тут брусчатка, а Андрей не побоится ответить, что в их родном городе почти нигде брусчатки не было, и они разговорятся, а он будет только удивляться, откуда в его старшем брате столько смелости. ― Алексей, ― отчеканил Сергей Васильевич, раздражённый его рассеянностью. Оказалось, Алёша столь сильно увлёкся своей завистью к ещё несостоявшейся беседе, что пропустил, как дядя протянул и ему угощение. Как бы извиняясь за свою медлительность, он быстро выхватил леденец, засунул себе в рот, пропищал «спасибо», с перепугу уже проглотив конфету, которая прилипла к его горлу. Алексей, Алексей… до чего больше повезло с именем Андрею, он всегда Андрей, и когда ним довольны и когда недовольны, он Андрей для незнакомцев, для мамы, для дяди, для друзей их отца, а вот ему нужно гадать, будет он для кого-то нового Алексеем, Алёшей или Алексисом. Вот дядя: он назвал его Алексеем, потому что разозлился, или он всегда будет к нему так обращаться? И что он имеет ввиду, так обращаясь к нему: что он уже взрослый или что он ему чужой? Дядя не объяснял им, куда они едут и как долго туда добираться, поэтому для обоих мальчиков было большим удивлением, когда они вновь остановились не на постоялом дворе, а возле огромного дома, показавшимся им, мало того что детям, так ещё и жителям уездного городишки, настоящим дворцом. ― Алёшка, смотри, нас привезли в Зимний! ― восторженно прогудел Андрей, приобняв брата и показывая ему пальцем на песочный фасад. ― Зимний сгорел три месяца назад, а это мой дом, ― возразил Сергей Васильевич, кивком головы веля племянникам идти за ним. Роскошь внутри дома дяди обухом ударила Алёшу, оглушила его. Так же, как приторность леденца вперемешку с кислинкой раздражала ему горло, богатство парадной раздражало ему глаза. Дерево разных пород, цветов, грузное, блестящее, бронза, а может, тёмное золото, стекло, мрамор будто наваливались на него, подступали грозной волной. Сергей Васильевич, стряхнув с себя шубу на лакея в парике, стал отдавать распоряжения касательно своих подопечных, спрашивать о каких-то людях, некоторым из них он заочно отдавал приказания ― обилие имён, отчеств и фамилий заставило Алёшу ещё больше оробеть перед дядей, который всеми ними командовал, и перед этим особняком, который вмещал в себя столько обитателей. А если кто-то из них всех сейчас придёт ― откуда их ждать? Вот длинная река коридора, впадавшая в парадную, могла кого-то принести, или одна из тех четырёх дверей отворится, или за балюстрадой наверху мелькнёт чей-то силуэт ― он судорожно оглядывался туда-сюда, ища, откуда будет совершенно вторжение, но возникшую из ниоткуда на то двоившейся, то сливавшейся воедино лестнице девочку он заметил не сразу. В своём светлом пышном платье рядом с мрачными тяжёлыми панелями из дуба, украшавшими стену за её спиной, и шеренгой одинаковых столбиков под перилами, сминавших её юбку, она напоминала одно-единственное белое облако, повисшее на ясном ночном небе, и выглядела чем-то неестественным, странным, словно случайно очутившимся здесь. Она торопливо прижала палец к растянутым в улыбке губам, когда поняла, что один из пришельцев увидел её, и упорхнула наверх. Братья Каренины сперва были поручены прислуге, которая должна была привести их в пристойный вид, как сказал Сергей Васильевич. Что это означало ― оставалось лишь догадываться, но Алёша сразу же решил, что если дядя полагает, что пристойный вид был у той золотоволосой мадмуазель, то едва ли у них с Андреем когда-нибудь будет такой же. Красота спальни, где их купали, расчёсывали и одевали к ужину, ненадолго убедила Алёшу в том, что дядя успел к ним привязаться, ведь он выбрал для них такую хорошую комнату. Обнаружить, что в особняке Чернозёрских просто нет плохих комнат, а их тётушка Пелагея Григорьевна считает ниже своего достоинства плохо обращаться с детьми своей бестолковой золовки, ему ещё предстояло. Как звали его тётю и каждого его кузена и кузину Алёша не запомнил, но не потому что у него была плохая память, просто он ждал, когда ему представят вышедшую встречать их с Андреем девочку. ― Лара, Ларочка, ― наконец назвал её Сергей Васильевич. ― Мне очень приятно, ― пропела она, сначала торжественно поклонившись им, как взрослым, а потом шустро поцеловав обоих в щёку. Дядя засмеялся ― он умел смеяться, а этот мгновенный переход от чопорности к непосредственности позабавил его, и он даже не подумал сделать дочке замечания, его жена тоже лишь ухмыльнулась. Государственные дела отвлекли Сергея Васильевича от племянников, он сказал, что нужен отечеству и императору, и пропал почти на месяц, не успев никого посвятить с свои планы на братьев Карениных. Княгиня Пелагея Григорьевна, женщина сдержанная и совестливая, старалась подавить свою досаду на мужа, который оставил её со своими племянниками без всяких рекомендаций, хотя до родных сыновей он её не допускал. Зная, что супруг в любом случае не одобрит того, как она устроила Алёшу и Андрея, она терпеливо ждала его возвращения, а пока освободила их от любых занятий и уроков. Они балбесничали целыми днями под надзором то кого-то из слуг, то няни младших детей, то гувернёра старшего сына Чернозёрских, то самой Пелагеи Григорьевны; их брали с собой на прогулки, водили их к обедне, их сажали с собой за один стол, давали книжки, краски, бумагу для рисования, «Жатву» и разобранную на кусочки карту Европы, особенно нравившуюся Андрею ― всё это было весело, если бы не постоянное ощущение, что они мешают, что каждый норовит поскорее передать их другому. Алёша ужасно скучал: ему надоедал его страх причинить кому-то неудобство, прервать кого-то, он думал только о том, как бы ему тихонько сидеть и не привлекать лишнего внимания, и сквозь эту ширму не пробивалась ни одна интересная мысль, которая бы по-настоящему развлекла его, ни один образ, ни одно воспоминание о его прежней жизни, разве что иногда сквозь эту завесу просачивалась Ларочка и её будуар ― у всех девочек рядом со спальнями был будуар, хотя ни одну из них ещё даже не готовили к дебюту в обществе. Самым приятным, что могло случиться за день, был приход Ларочки, которая звала их поиграть с ней и её старшей сестрой ― тогда он на несколько часов отмирал, повинуясь её смеху и озорной лёгкости. Девочки могли вполне неплохо провести время только вдвоём, наряжая кукол или вырезая целые сценки из картона, но она приглашал их в своё царство, понимая, что им одиноко, хотя едва ли она сама когда-то испытывала это чувство ― ей, наверное, всегда было весело. Алёше нравилось представлять, что она теперь делает, и всё, что он представлял, всё было хорошо, увлекательно или забавно, и оттого он стеснялся кузины, отдавая себе отчёт в том, что ей было бы неинтересно за ним наблюдать, не то что гадать, чем он теперь занят. Андрей подозревал, что осенью их отправят в пансион, младший брат соглашался с ним, подтверждая его гипотезу об их будущем рассуждениями о том, что они здесь лишние. Мальчики почти свыклись с перспективой быть усланными отсюда в школу, однако страсть Сергея Васильевича самому всё контролировать, его настороженность, предубеждение против их наследственности, не позволяли ему доверить их воспитание и образования кому-то другому. ― Господа Каренины, ― с насмешкой обратился он к племянникам через неделю после своего возвращения в родные пенаты, когда они сидели в гостиной вместо со всеми, будто сторожа свою тётушку, пока она вышивала цветами какое-то пожелание или молитву, ― сколько вам каждому лет? ― Нам обоим по десять, ― ответил Андрей, преданно вглядываясь в то, как иголка с ярко-жёлтой ниткой окуналась в ткань и выпрыгивала из неё в руках Пелагеи Григорьевны. ― Обоим? ― переспросил дядя, от изумления позабыв сказать Андрею, что когда ему задают вопрос, следует смотреть на спрашивающего. ― Да, Алёша младше меня на девять месяцев. ― О Боже! Другим говорите, что у вас разница на год больше, девять месяцев это просто неприлично, ― отчего-то возмутился он, даже покраснев. ― Почему неприлично? ― выпалил Андрей, наклонившись к Пелагее Григорьевне, будто он ждал объяснений от неё. ― Неприлично и всё тут. В одном классе вам точно не стоит учиться, ― заключил Сергей Васильевич, опустив всё ещё горевшее лицо к газете. ― Я ошибся, ― очень кротко молвил Андрей, хотя на Алёшу он бросил самодовольный взгляд, как бы говоривший, что сейчас они вдвоём всех перехитрят, ― я сказал девять месяцев, а на самом деле я старше на девять минут. Мы близнецы! ― Близнецы? ― уточнил Сергей Васильевич, словно давая племяннику шанс опомниться. ― Да, мы родились в один день, 12 октября 1826 года от Рождества Христова, ― нагло продолжил врать Андрей, опьянённый своей находчивостью и мнимым триумфом. Алёша похолодел, дальше было ещё хуже: ― Алексей, вы с братом правда близнецы? ― поинтересовался Сергей Васильевич, соскользнув глазами на второго племянника. Ни солгать дяде, ни признаться, что его брат врёт, у него не хватало духу, он не смог бы проронить и слова, даже если бы его разум перестал метаться между этими двумя запретами на ложь и предательство, и он бы решил что-то сказать. У него потекли слёзы, он молчал, и все в комнате, привлечённые его немотой, будто она было чем-то необычайным, будто он не просто беззвучно плакал, а стоял на руках, глядели на него. ― Алексей, я жду ответа, и хватит рыдать, ― процедил дядя, хмурясь. ― Да или нет? Алёше думалось, что он весь сжался, что он тает на глазах и сейчас уменьшится в два раза, потом станет размером с кошку, потом с игрушечного солдатика, а потом и вовсе исчезнет ― это было бы для него избавлением. ― Алексей, я ещё раз, в последний раз повторяю свой вопрос: вы с Андреем близнецы и родились в один день? ― раздалось где-то вдалеке, с другого берега его слёз. ― Не мучьте его, мы не близнецы, ― разочарованно просипел Андрей. ― Выпорю обоих, одного, чтобы не лгал, а другого, чтобы слух вернулся, ― указал им Сергей Васильевич на дверь. Старший брат вывел его за руку, хотя Алёша мог держать пари, что он обижен: раньше бы он показал ему кулак, который он, впрочем, никогда не пускал в ход, и дразнил бы нюней, но теперь их извне что-то сжимало вместе, и они не смели упрекать друг друга, даже больше гнева дяди или розог боясь раздора между собой. Ожидание Сергея Васильевича для Алёши было хуже, чем непосредственно его появление ― мама била его своими тощими руками, но ему скорее это было унизительно, нежели больно, а вот дядя внушал ему настолько серьёзные опасения, что когда Андрей попросил его не хныкать во время порки, он не сумел ничего ему пообещать. Однако всё ограничилось двумя ленивыми затрещинами ― такой милости они были обязаны Пелагее Григорьевне, защищавшей их дружбу, и в большей степени стыду самого Сергея Васильевича за то, что он в разговоре с женой достаточно грубо отозвался о поведении их матери, что до замужества, что после. Наградой за пощёчины и бессонную ночь была принесённая горничной записка от Ларочки. Чернила размыло, видимо, каплями слёз и ещё чем-то жёлтым и необычайно сладко пахнущим, но Алёша всё же разобрал, что речь в её послании шла о том, что она им очень сочувствует и верит в то, что они близнецы, несмотря на то что папа вчера вынудил их сказать по-другому. В конце она обещала праздновать с ними их день рождения и просить повара тайно ото всех готовить им именинный пирог, какой они сами выберут. Упрямая наивность Ларочки не позволила им полностью разубедить её в том, что они близнецы ― по крайней мере она настояла на том, чтобы отмечать втроём 12 октября каждый год. Она была идолом Чернозёрских: родители потакали ей, учителя и бонна хвалили, старшие дети опекали, младшие искали её опеки, прислуга восхищалась ― и это всеобщее поклонение, похоже, делала её ещё добрее, будто она полностью сознавала свою высокую миссию и цену своей власти над домашними. Алёша так и не привык к порядкам в доме дяди. Великолепие особняка по-прежнему угнетало его тем, что он мог ненароком его нарушить, он носил домашнюю куртку из бархата с осторожностью, с которой невеста носит подвенечное платье, он прятался от гостей, он не понимал, отчего все на месяц погрузились в траур, получив известие о кончине двоюродной бабки Пелагеи Григорьевны в Смоленске, хотя о смерти его матери будто никто и не знал, он предпочитал парадным променадам по набережной бдения рядом с готовящим уроки в гимназию братом. Единственное, что он научился делать, как хозяева дома, это обожать Ларочку. Ничего, кроме этой любви, не объединяло его с Чернозёрскими, только поклоняясь кузине вместе с ними, он чувствовал себя не просто приживалом, а их родственником или хотя бы единоверцем.