Глава вторая. 1843 год

Всё детство, несмотря на ничтожную разницу в возрасте, Андрей, как полагается старшему брату, ободрял и оберегал младшего, но чем дольше они жили у дяди, тем больше роль заступника и утешителя переходила к Алёше. Весёлый нрав Андрея будто промёрз, напитался столичной сыростью, и он становился всё более замкнутым, всё более молчаливым, неразговорчивым. Какое-то время он старался поддерживать свой дух оставленной ему в наследство матушкой обидой на Сергея Васильевича, который, дескать, нарочно настроил родителей сначала против её возлюбленного, добился того, чтобы они отказались от дочери после тайного венчания и лишили её приданого, а теперь разыгрывает щедрого благодетеля, не тратя на племянников и одного процента дохода с тех поместий, которые должны были бы отойти его покойной сестре, но роль наследного принца, лишённого своей вотчины дядей-узурпатором, требовала от него слишком много неистовства. Из прежних черт его характера осталась только мечтательность: в отличие от Алёши, он не искал своё место в семье Чёрнозёрских, не хотел добиться их признания ― он желал держаться подальше от своей родни и прятался от существования достаточно строгой иерархии в их доме в фантазиях о дальних странах, приключениях, в мемуарах знаменитостей минувших эпох, в учёбе, в авантюрных романах. Вальдемар, старший сын княжеской четы, не чурался несерьёзной литературы о невероятных событиях, но для него рыцарские замки, пиратские корабли и острова, затерянные где-то у экватора, были не убежищем, а лишь развлечением, потому Алёше пришлось разделить его увлечения. Что тяготило Алёшу в его обязанности читать те книги, которые его уж очень просил хотя бы полистать брат, так это то, что ему нравились эти истории. О, как же так, его, лучшего ученика в классе по латыни, по греческому, по словесности, его, кому учитель древних языков жаловался на то, как выродились за последние тысячелетия и содержание, и форма, его захватывали погони, дуэли, турниры, балы ― вся эта пошлость! Вот и теперь, сидя подле Андрея, переписывавшего набело задачки в тетрадь, он словно насильно остужал своё воодушевление от того, как верный оруженосец предотвратил покушение на жизнь своего господина. Следующая глава окончательно вывела его из душевного равновесия: главный герой наблюдал за тем, как прелестная дочь местного богача в компании своей кормилицы прогуливалась по апельсиновой роще, а потом, чуть осмелев, вышел из своего укрытия, чтобы поприветствовать её и вновь смутиться её лучезарной красоте. Алёша, проглатывая абзац за абзацем, всё больше и больше уверялся в том, что автор книги каким-то образом подсматривал за ним и даже умудрялся читать его мысли, так переживания этого сеньора при встрече с его соседкой были похожи на те чувства, что он испытывал рядом с Ларочкой. «О, как жестокая Фортуна насмеялась над ним! Для сердца менее страстного и натуры не столь широкой дружба с этим неземным созданием могла бы стать лишь развлечением, но он, полностью отдаваясь каждому начинанию, не мог не проклинать свой жребий. Он любил её, и любил до беспамятства!» ― горел вывод в конце описания этой трогательной сцены. ― Андрей, ― окликнул он брата, не отводя глаз от своего диагноза, что правда, поставленного не ему, но ведь все симптомы совпадали. ― Момент, ― ответил Андрей, вытянув вверх указательный палец на левой руке и с наслаждением ставя точку в тетради. ― Я, кажется, влюбился, ― в смятении заявил Алёша, дождавшись, пока брат отложит свою работу сохнуть. — Вот тут в книжке, тут про меня. ― А в кого ты влюбился? ― скорее насторожился, чем удивился Андрей. ― В Ларочку, ― простодушно уточнил Алёша. ― Ой… И что, ты и жениться на ней хочешь? ― ужаснулся Андрей, вспоминая матримониальные терзания влюблённых во второй половине повествования. ― Нет? ― переспросил он, следя за тем, как брат задумчиво качает головой. ― Ну и правильно. Сергей Васильевич последний, кого стоит присматривать в тести. Он не так будет против, что ты ей двоюродный брат, как что ты дерзнул заглядываться не на абы кого, а на целую княжну Чернозёрскую. Легче тебе уж получить от императора благословение на великой княжне жениться, чем от Сергея Васильевича разрешения на ваш брак, честное слово. Хотя в Ларочку легко влюбиться, я понимаю, ― смягчился Андрей, решив, что у его бедного брата и так полно поводов для огорчений и без его умничанья. Дядя бы, верно, отругал его за подобные рассуждения, пускай они и могли бы ему польстить, однако Алёша испытывал пред ним куда больше трепета, чем перед самой идеей монархии. Умом он понимал, что Андрей пошутил, говоря о дочерях императора, но они и впрямь казались ему просто родовитыми аристократками рядом с его величественной, царственной Ларочкой. Что такое возможность свободно гулять по дворцу, по тронным залам, по огромным паркам в сравнении привилегией Ларочки свободно входить в любую комнату, не дожидаться позволения открыть дверь? Что такое толпа подобострастных фрейлин и перспектива стать женой короля или принца перед чарами её обаяния? Всё это было для него чем-то отдалённым, почти игрушечным, к тому же сосредоточением всей земной власти был для него дядя ― ни у одной девушки на всём белом свете не было столь влиятельного отца. Сергей Васильевич любил разглагольствовать о политике, о своей службе, его дети и жена обычно скучали, если ему приходилось разойтись, и надеялись на то, что он вот-вот закончит свой монолог, но Алёша всегда слушал его, разинув рот, и когда речь заходила об императоре, каком-то министре или командующем армией, он представлял вместо них дядю, пускай он и видел их портреты в газетах, но в его воображении право отдавать приказы, раздавать должности, дарить титулы, казнить и миловать принадлежало лишь его дяде, просто под разными именами. Напрасно Андрей волновался за брата ― он и сам себе внушил, что даже если Чернозёркие впадут в немилость при дворе, разорятся и потеряют свой титул, всё равно он не будет стоить мизинца и кузины самой по себе, и дочери Сергея Васильевича. И раньше робкий с Ларочкой, как внимательна и любезна она с ним ни была, он сделался ещё стыдливей рядом с ней после своего открытия. За ужином в тот же день он уже лишь украдкой смотрел на её курносый профиль и радовался тому, что их разделял жадно жующий Лёня, а не сидел вполоборота к ней, как прежде, чтобы не упустить ни одного её движения. Неужели он любил её? А давно? С рождественского бала, когда он неуклюже вальсировал с ней по коридору под долетавшие до них со второго этажа звуки оркестра? С позапрошлой весны, когда он согласился поиграть с остальными в жмурки, разбил бровь о каминную полку, а она перебинтовала ему всю голову? Может, когда она сказала, что он на самом деле очень милый, когда франт Вальдемар грубовато посоветовал ему прятать огромные уши под волосами? А может, и вовсе с того первого дня, когда он приехал в Петербург и увидел её на лестнице? Ларочка, словно ощутив прикосновение к плечу, обернулась к нему. У неё почти никогда не сходила с уст улыбка, если она не улыбалась, значит, случилась какая-то неприятность, но Алёше показалось, что теперь кузина всё знает, и потому так улыбается, что он ей смешон. ― Алёша, ― тихонько позвала она, чуть отклонившись назад, словно всего полфута от общего стола, и они уже были наедине. ― М? ― пискнул он, покосившись на неё. Ларочка принялась ему рассказывать о внезапной болезни Тимофея Гордеевича, проснувшегося сегодня с лихорадкой, и о том, как он незаменим на посту секретаря её отца, а потом спросила, удалось ли ему перевоспитать своего соседа по парте, который всё время пенял ему на хруст пальцев ― Алёша растерянно глядел на неё, будто глухой на поющего. Она повторила свой вопрос чуть громче, но её кузен только заёрзал на месте, мечтая незаметно прошмыгнуть к двери, лишь бы не выдать себя ещё больше, хотя днём ранее был готов уступить все свои пирожные, безе, пряники и варенье Лёне, чтобы поменяться с ним местами за столом и побольше беседовать с Ларочкой: маленькому обжоре было всё равно, рядом с родной сестрой или двоюродным братом лопать, да Сергей Васильевич терпеть не мог подобных перестановок. ― Вот выскочка, ― вознегодовала Ларочка, одолжив слово выскочка из лексикона родителей и применяя его в несколько ином значении, чем надо. Выскочками были для неё все те, кто лез не в свои дела. ― Кто ему вообще позволил критиковать кого-то? Тем более, ты учишься гораздо лучше, чем он. Не расстраивайся и хрусти пальцами дальше, ишь взял моду другим на их недостатки указывать, а между прочим, так на всё раздражаться тоже недостаток. Выражение на лице Алёши не переменилось, и Ларочка решила, что он молчал не потому, что поднятая ею тема его расстраивала, а потому что он просто её не услышал. Тогда она наклонилась к младшему брату и что-то ему прошептала на ухо ― Лёня, самозабвенно истребляя котлеты на своей тарелке, кивнул. ― Ларочка спрашивает, твой сосед всё ещё ругает тебя из-за пальцев? ― коротко поинтересовался он, спешно откусывая кусок хлеба, очевидно, чтобы как-то восполнить то время, что он потратил впустую, передавая вопрос сестры. ― Да, всё ещё ругает, ― рассеяно подтвердил он, сам рассуждая о том, что он немедленно должен избавиться от кошмарной привычки трещать пальцами, чтобы быть достойным звания воздыхателя Ларочки. Ведь она так внимательна к тому вздору, что он ей говорит, так добра, так красива, так изобретательна, а он трещит пальцами! От мыслей о том, что в его изъянах было ещё поправимо, а с чем придётся смириться, его после ужина отвлёк дядя, попросив задержаться. Сергей Васильевич в целом был вполне доволен племянником и даже поддакивал жене, когда она ставила его усердие в пример другим детям, хотя к его прилежности и талантам не доставало чувства собственного достоинства, некой вальяжности и, пожалуй, чуть больше сходства с покойной матерью, чтобы дядя мог к нему привязаться и не усматривать в его послушности раболепия мелкого дворянчика, почти плебея для него, перед своим вельможным покровителем. ― Тимофей Гордеевич прохворал, но я не могу ждать, пока он выздоровеет, потому ты меня очень обяжешь, если подменишь его, ― признался Сергей Васильевич. Алёша был так счастлив, что дядя захотел остаться с ним тет-а-тет не для того, чтобы отчитать или объявить, что он разгадал его сердечную тайну, что не испугался того, какая на него возлагалась ответственность, ещё раз убедив Сергея Васильевича в том, что его племянник со всем справится. Конечно, он не питал иллюзий насчёт того, что мальчишка будет так же расторопен, как его секретарь, но если дать ему образцы, хорошенько растолковать, что нужно делать и позволить неделю-другую учиться дома, то он сумеет по крайней мере не запутать его дела. Алёша ещё до того, как ему в библиотеке вручили корреспонденцию дяди, сделался таким скрупулёзным и аккуратным во всём, будто боялся расплескать наполнявшую его гордость за то, насколько именно ему доверял Сергей Васильевич ― а ведь он младше Вальдемара и Андрея. В первый день его утомила даже не работа сама по себе, а его благоговение перед этой работой, не то, сколько ему пришлось написать, а то, как он выводил каждую букву, не то, что ему приходилось сортировать на несколько категорий письма, а то, что каждое он перечитывал трижды и потом упорядочивал их в соответствии с их длиной, датой отправки и даже цветом бумаги. Тимофею Гордеевичу быстро легчало, и месье Каренин даже в глубине души жалел об этом, мысленно норовя услать своего предшественника то выдавать замуж крестницу, то получать наследство, то поправлять здоровье на водах, то ещё куда-то, главное, подальше от особняка Чернозёрских. Подготовив все бумаги для дяди и наконец определившись с тем, как стоит перевязывать пачку писем лентой, чтобы бант не выглядел ни небрежным, ни слишком кокетливо-женственным, Алёша уже по привычке прокрался в кабинет Сергея Васильевича ― почему-то в сочинённом ним самим ритуале ему нужно было попасть в кабинет хозяина дома незаметно, хотя сегодня Сергей Васильевич вместе с Пелагеей Григорьевной были на каком-то торжественном обеде, да и никто не отругал бы его, застав здесь ― в конце концов, иначе каким образом он бы оставлял тут письма, как было условлено? Скромность прежде держала в узде его честолюбие, Алёша слишком хорошо знал своё место, чтобы строить грандиозные планы, но одна чахлая похвала дяди, бросившего ему позавчера, что у него есть задатки хорошего чиновника, придала ему смелости, и он впервые разрешил себе хорошенько осмотреться в кабинете Сергея Васильевича, присесть за его письменный стол, тронуть чернильницу, брусочки алого сургуча, как бы примеряясь к это всему ― а вдруг и у него когда-то будет такой большой кабинет, такой стол, чернильница, сургуч? Вдруг и ему однажды пожалуют орден Святого Александра Невского? Каким важным и счастливым он будет тогда… Замороченный этими смутными надеждами, он взял полистать лежавшую на краю стола книгу с вложенной внутри запиской от приятеля его дяди, поносившего мягкотелую цензуру, пропустившую подобные сочинения в печать. Алёша раскрыл страницу наугад, как его когда-то учила ворожить по книгам Пелагея Григорьевна, и, опершись лбом на руку, стал читать. Его глаза пробегали от одной строчки к другой, от сцены к сцене, и ему стало даже уютно в этой комнате и в дядином кресле, будто мысли о том, где он сейчас находится, уснули, и ничего такого в том, как он бесцеремонно хозяйничал в кабинете Сергея Васильевича, не было. Верно, его бы застали за тем, как он злоупотребляет оказанными ему почестями, и на том его карьера помощника князя Чернозёрского была бы окончена, но его спасла собственная впечатлительность, которой он так стеснялся.

Сюда, сюда… на помощь!.. умираю — Яд, яд — не слышат… понимаю, Ты осторожен… никого… нейдут… Но помни! есть небесный суд, И я тебя, убийца, проклинаю.

И до этого выпада он понимал, что муж убивает свою жену, но только эта реплика почему-то затащила его в весь ужас происходящего, как синеватые руки водяного затаскивают рыбака в тёмную воду. Он тут же захлопнул книгу, словно опасаясь, как бы она не укусила его, если он оставит её открытой, вложил обратно критический отклик дядиного друга, и умчался прочь, чтобы столкнуться в коридоре с Сергеем Васильевичем и повисшей на его руке Ларочкой. — Алексей, я сегодня, наверное, поздно вернусь, не будем тянуть до вечера, пойдём сейчас покажешь, что там пришло, — развернул Алёшу дядя обратно к своему кабинету. — Да-да, конечно, Сергей Васильевич, — закивал он, пропуская дядю с его дамой вперёд. Они втроём вошли внутрь, Сергей Васильевич с самым серьёзным видом сел за стол, хотя он и гладил левой рукой ладонь обнявшей его со спины дочки, будто эта рука не слушалась его. — Ерунда, ерунда, завтра отвечу, а это надо Корсунскому показать, — перечислял он, перебирая письма. Ларочка позади него многозначительно вытянула личико и с уважением посмотрела на кузена, сумевшего разобраться в чём-то абсолютно непонятном для неё, Алёша потупился, чувствуя, что улыбается против своей воли. — Алексей, если ты возомнил, будто я поручил тебе обязанности моего секретаря из-за твоих поразительный способностей, то ты заблуждаешься, я могу себе позволить нанять кого-то более опытного, чем гимназист, на срок болезни Тимофея Гордеевича, но я предпочёл тебя, теша себя надеждой, что ты станешь за мной шпионить, однако, кажется, ты решил, что я недостаточно посвятил тебя в свои дела, раз вверенной тебе почты оказалось недостаточно и ты копался в моих вещах. Ну-с, господин Каренин, стоили ли стихи одного смутьяна того, чтобы обмануть родного дядю? — холодно задал вопрос Сергей Васильевич, обратив внимание, что оставленная ним утром на столе книга лежала не там и не так. В голове у Алёши всё так перевернулось, так завертелось, что в секунду он пришёл к выводу, что его любопытство и некоторая беспардонность равнялась воровству, предательству и государственной измене. Ему недавно исполнилось пятнадцать лет, тем не менее, он обычно не был склонен к преувеличениям, как большинство его сверстников, но сейчас, если бы кто-то попросил его поделиться своими соображениями касательно его дальнейшей судьбы, он бы ответил, что, конечно же, его вздёрнут на виселице. — Папенька, это я смотрела эту книгу, — неожиданно вмешалась Ларочка. — Я хотела зайти к тебе утром, но уже не застала, а потом увидела на столе книгу, а там всегда печатают портрет автора, и мне стало интересно, красив ли он. — Лара, — проворчал ей отец тем же тоном, каким он мог бы похвалить племянника. — Прости меня, мне очень грустно, что ты огорчился, — принялась извиняться Ларочка, так естественно поникнув, что Алёша на мгновение засомневался, а он ли всё-таки брал этот злосчастный томик. — Лара, не смей больше ничего читать без моего ведома в моём кабинете, — фыркнул Сергей Васильевич и, так как он был очень отходчив, если проказничали его дочери, он уже с иронией поинтересовался: — Хоть достаточно красив покойный господин Лермонтов, чтобы морочить барышень, или ты разочарована? — Не знаю, ведь ещё от художника многое зависит, — невинно пожала плечами Ларочка, её отец прыснул и велел оставить его одного, пока он ответит на одно срочное письмо, заботливо помеченное его юным помощником. Они вдвоём распрощались с Сергеем Васильевичем до вечера и вышли в коридор, Алёша трясущийся, не верящий в своё спасение, а Ларочка спокойная и довольная — наверное, так же они бы выходили от её отца после того, как он, выслушав по очереди их пылкие признания, назначил бы дату их свадьбы. Но Алёша сразу же устыдился этого дерзкой аналогии. Добиться её взаимности показалось ему чем-то ещё более невероятным, чем прежде: она взмыла ещё выше, будто её благородство и храбрость подарили ей крылья, она стала ещё более недосягаемой, и как же сильно он презирал себя за бешено пульсирующую у него на виске вену и то, что он дал ей солгать, чтобы избежать дядиного гнева. — Ларочка, не стоило… — начал он. — Глупости, — добродушно отмахнулась она. — Ты так всё хорошо делаешь, было бы несправедливо, если бы тебя наказали из-за того, что ты читал книжку, которая была у тебя прямо под носом, папа уж слишком иногда бывает строг. К тому же ты мой друг. — Боюсь, я не стою такой милости, — возразил Алёша, вздрогнув от злобы на себя. Ларочка растерянно шевельнула губами, не то желая что-то ему ответить, не то пытаясь поймать слетевшую с её губ улыбку, обычно так преданную ей. Алёша на прощание поклонился кузине и зашагал прочь, не обратив внимания на то, как у его божества набежали в глаза слёзы — он был слишком увлечён мыслями о её совершенстве, чтобы осознать, что его самоуничижение она расценила как отказ от её дружбы.