Глава пятая. 1850 год

― Зря ты своего двоюродного братца дразнила, он же как из монастыря, Лора. Нечего теперь расстраиваться, что твой Мышонок или Крысенок, не помню, как ты его называла в детстве, оказался не ангелом целомудрия, ― равнодушно изрёк в карете Пьер по дороге к Петрекеевым. Он не придавал никакого значения влюблённости Каренина в кузину, но он давно о ней знал, так что вся картина произошедшего была ему понятна и без разъяснений жены. Ларочка ужасно сердилась на мужа за его интрижки, но он оставался для неё авторитетом в сфере чувств и уж тем более чувств подобного толка, так что хотя она и попросила его не посвящать её в свои рассуждения, она всё же считала его совет правильным. В самом деле, едва ли её кузен избалован женским вниманием, потому его несдержанность она записала не на свой счёт, а на счёт всего женского пола. Алёша на следующий же день получил от неё письмо с повторными извинениями и приглашением приходить в гости в любое время, о его же преступлениях не было ни слова. Это было милосердно: даже если бы она написала ему, что прощает его, или даже взяла всю вину на себя, он бы всё равно, верно, улёгся бы где-то в углу подвала, подальше от людей и солнечного света, раз в буквальном смысле провалиться под землю невозможно. Угрызения совести, как считал Алёша, в чём-то искупали его проступок, поэтому он даже несколько преувеличенно мучился, вернее, он приворялся перед самим собой, что ему стыдно только за то, что он вообще посмел поцеловать Ларочку, хотя будь он с собой полностью честен, то он бы признался себе, что даже сильнее он корил себя за то, что Ларочка вырывалась из его объятий. Несмотря на полученную от возлюбленной индульгенцию, он побоялся злоупотреблять её добротой и появился у неё дома лишь единожды, чтобы доказать ей, что между ними всё по-прежнему, однако эта затея не увенчалась успехом. Все два часа, что он провёл у Глинских, кровоточили смущением ― ему было почти что больно смотреть на неё, будто он ненароком проклял её тем глупым комплиментом про Королеву-Солнце, и теперь на неё нельзя было взглянуть, чтобы не ослепнуть. Наверное, её великодушие и доброта вскоре бы дали свои плоды, и он бы перестал так сильно конфузиться рядом с ней, но она не успела наново приручить его малодушие ― Чернозёрские воротились в Петербург. Женить Вальдемара у них не получилось: его потенциальная невеста влюбилась в Сергея Васильевича, так что Чернозёрским пришлось отказаться от своей затеи и уехать в другое имение. Конечно, их поездка не принесла им желанного результата, однако они убедились в том, что у них везде порядочные управляющие, преданные крепостные, везде царит тишь да гладь, и теперь могли разглагольствовать о сельском хозяйстве и сравнивать столичную жизнь с деревенской в модных салонах. Между Алёшей и всем, что его пугало и влекло, снова встали Чернозёрские: они опять защищали его и от собственного особняка, и от Ларочки, и от надобности самому собой распоряжаться. Их приезд был приятен и тем, что для них его медаль была всё ещё новостью ― все хотели поздравить его, обсудить с ним его заслуги в учёбе. Сам он не видел ничего сенсационного в своём достижении, первое впечатление уже притупилось, но тем лестней ему было принимать похвалы Чернозёрских, которые восторгались ещё и его скромностью и сдержанностью, хотя ему и нелегко было получить из рук Пелагеи Григорьевны подарок от них с дядей, и при этом только расплыться в благодарной улыбке. ― Сергей Васильевич говорит, что дорог труд, а не награда, о чём он тебе ещё непременно не раз сообщит, но ведь это не означает, что тебя нельзя поощрить, ― озорно оправдывалась тётушка, вручив ему пару золотых запонок. Алёша был равнодушен к дороговизне и изяществу вещей, но он, почти молившийся на касту именитых сановников, не мог холодно относиться к тому, что выглядело солидно и респектабельно. До выхода в отставку некого Павла Степановича, чьё место на полгода должен был занять Каренин, оставалось всего полтора месяца, и Алёша, привыкший изнурять себя учёбой, маялся от вынужденного безделья в ожидании конца этого срока. Дядя, бывало, давал ему какие-то мелкие поручения, иногда Васе нужна была его помощь с латынью, но большую часть времени он был предоставлен сам себе, и его мысли, раньше занятые подготовкой к экзаменам, зубрёжкой, порастали, как сорной травой, тревогами и мечтами о Ларочке. Нужно ли им видеться теперь? Будто бы и нет, ведь она замужем и едва ли горюет о том, что не он её супруг. Но разве можно им не видеться? Он живёт в доме её родителей, он её кузен, он её друг, и он единственный, кто знает о том, что она несчастна… Да и как не видеться с ней, если он уж сомневается, семья ли ему Чернозёрские, с тех пор, как она вышла замуж? Как же не видеться, если он разрешал себе называть особняк дяди своим домом, только пока она здесь жила? Как не видеться, если без неё всё так скучно, так пресно, пресно, как еда без соли? Но что ей говорить, когда они встречаются, на что надеяться? На какую фантазию опереться? Просто греться в её лучистой приветливости, как у печи? А когда он уедет, опять много месяцев разлуки с ней? Что ж, он как-то перенесёт это, сейчас его по крайней мере не будет снедать ревность, как в её свадебное путешествие, но ведь за эти полгода она может найти другого наперсника или наперсницу, и он вернётся уже совсем чужим для неё. Переписываться с ней? Да он и в беседе с ней двух слов связать не может. Если она и догадывалась о том, как он предан ей, то только по взгляду, по тону голоса ― и сколько же троеточий нужно поставить в одном письме, чтобы передать хоть одну паузу, один вздох?.. Вопрос о том, как правильно, без фамильярностей и в то же время искренне попрощаться с кузиной, и вовсе лишал его сна. Впрочем, кузина, не раз приходившая ему на выручку, и тут помогла ему. Двусмысленность, неоднозначность его статуса в отношении Ларочки — не то друг, не то близкий родственник, не то овергнутый воздыхатель, которого утешают дружбой — отбила у него былую охоту следовать по пятам своего кумира, но однажды Вальдемару понадобилась свита: он шёл на вечер к родителям своей несостоявшейся невесты, собираясь таким образом развеять слухи, которым понемногу начинали верить и сами Чернозёрские, и их именитые соседи по деревне, что якобы два семейства теперь враждуют, а ведь знакомить своего драгоценного младшего двоюродного братца можно лишь с теми, к кому испытываешь симпатию. Отыграв свою роль пальмовой ветви, Алёша получил на остаток вечера полную свободу действий и собирался стыдливо шпионить за княгиней Глинской, чтобы если не отыскать ответ на один из терзавших его вопросов, то хотя бы насытиться ею, наесться её обаяния перед приближающейся разлукой. Однако Ларочка была слишком взбудоражена, чтобы не почувствовать слежки, пускай раньше это ей нисколько не мешало, но иногда человеку с лихорадкой начинает жать кольцо, которое он никогда не снимает. Через полминуты после своего разоблачения Алёша уже отказывался от сливок к чаю, сидя рядом с Ларочкой и её пенящимися кружевами пышными юбками, словно маскировавших диван под огромное белоснежное облако. Она первая заговорила о его назначении, стала интересоваться его полномочиями, обязанностями, где он будет жить, но этими расспросами она будто пробивала себе тропинку к чему-то, о чём она стеснялась говорить сразу. ― Ты в начале ноября уезжаешь? ― зачем-то уточнила она, хотя прекрасно знала, что она права. ― А я тоже, наверное, из Петербурга уеду. ― Куда? ― воскликнул Алёша. ― Не знаю, может, ещё и не уеду, ― игриво пожала она плечами, медленно размешивая сахар в чае, будто гладя его ложкой. ― Да как же так? Разве так можно? ― ужаснулся Алёша, чувствовавший себя тонущим в неопределённости, если перед ним не простирался горизонт из планов на ближайшие два-три года. ― Нельзя, конечно, ― с улыбкой согласилась Ларочка. ― Нельзя, но так уж получается. Но ты мне другое скажи, ― как бы перебила она сама себя, ― если папа будет зол на меня, ты останешься мне другом? ― Почему Сергей Васильевич должен на тебя сердиться? Ты ведь его любимица. ― А вдруг? Ты от меня не отвернёшься? Не юли, ― требовательно сказала она, но в этой требовательности было что-то беззащитное, так может повторять «есть» умирающий от голода. ― Ни за что, ни за что, ― пылко прошептал он и накрыл своими пальцами её ладонь, не понимая, у кого из них двоих дрожат руки. Многие питают слабость к клятвам и громким заявлениям, но он чувствовал, что Ларочка спросила его не просто так, что она в беде. ― Мне Вальдемар жаловался, что папенька его ни в грош не ставит, а к тебе прислушивается. Если придётся, замолви за меня словечко, ― уже легкомысленней попросила она, успокоенная его обещанием. ― Хоть неделями напролёт только о тебе с ним буду говорить, да только меня скоро в Петербурге не будет. Что случилось? ― с отчаянием спросил он, не успев изумиться тому, что кузен завидует ему. ― Может, обойдётся всё, я так спрашиваю, чтобы не страшно было, ― объяснила она кузену, играя его пальцами. ― Пётр Петрович изъявил желание потратить моё приданное, а я не этого не хочу, вот и всё. ― Он игрок? ― пренебрежительно поинтересовался Алёша, заворожённо наблюдая вместе с Ларочкой, как переплетаются их пальцы, будто о чём-то договаривавшиеся без их ведома и спроса. ― Нет, там что-то другое, я не знаю, зачем ему понадобились деньги, но я и копейки ему не дам. Пусть прогоняет меня, но я не намерена ему потакать, — очень буднично сказала Ларочка, боясь прозвучать обиженно, а она так не хотела, чтобы её кузен спутал её принципиальность с банальной местью. — Если бы он просто увлёкся другой, я бы помогла ему, но если он вообразил меня своим кошельком, из которого он всегда может извлечь несколько сотен тысяч рублей, то он очень ошибается. Я, быть может, неправа... — грустно усмехнулась Ларочка. — Нет, права, — гневно возразил ей Алёша, поймав её вальсировавшую по дивану руку. — Хотя я, пожалуй, не советник тебе… Сергей Васильевич очень дорожит вашим именем… — тут же отступил Алёша, в последствии проклинавший свою неуклюжую честность. Он ведь должен был утешить её, пообещать, что всё будет в порядке, напоминать, что отец в ней души не чает, а он только подпевал её сомнениям. Он принимал князя Глинского почти за сумасшедшего, так как в его понимании только сумасшедший мог, обладая законными правами на Ларочку, предпочитать ей других женщин, потому мотовство Пьера и его притязания на имущество жены не было для Алёши большой новостью; он сердился сам на себя. Она признавала его своим защитником, она жаждала его одобрения, а он уворачивался от этой чести, от золотого венка, бормоча что-то о щепетильности Чернозёрских. — Правда? Если ты так думаешь, то я в себе уверена. Я не встречала более беспристрастного и рассудительного человека, чем ты, — призналась она с той смешной простотой, с которой признаются только в том, что считают и так очевидным. Она благодарно пожала ему руку, будто вместе с тем прося его ничего ей не отвечать. То, как они сегодня притрагивались друг к другу, эта игра, скрытая от посторонних глаз скатертью на небольшом чайной столике — из-за того, что это было тайной от окружающих, в ней крылось какое-то трепетное, странное обещание, предчувствие, знамение. Это был их последний разговор, и это было поистине жестоко. Всё оборвалось в то мгновение, когда у него появилась невнятная надежда, как будто на его глазах снег погубил неожиданно появившиеся цветы на старом скрюченном дереве, которое уже подумывали срубить. И до, и гораздо позже потрясщей его даже не до глубины души, а до самого основания естевства внезапной смерти Ларочки его терзали картины возможного, но несбывшегося. Они прощаются, Ларочка говорит, что полгода быстро пролетят, и обещает часто ему писать. Взволнованный слуга приносит ему в его новый, ещё необжитый кабинет конверт, подписанный её рукой — она отправила это письмо сразу же после его отъезда. Сергей Васильевич всё понял, но попросил дочку пока держаться подальше от столицы, чтобы её не опалил скандал с Глинским. Все думали, что она поедет в деревню, в своё имение, которое она так и не продала, несмотря на уговоры мужа, но она отправилась в город, где служил её дорогой кузен. Он найдёт ей дом или квартиру в найм, самую лучшую, изящно обставленную квартиру, чтобы Ларочке там нравилось. А если и не так, то она могла бы часто навещать его, или пускай пока разлука и только обмен подарками на Рождество и дни рождения, но потом, в мае он вернётся в Петербург, получит должность, а она к тому времени, наверное, будет свободной женщиной или вернётся к родителям... Её не стало всего через каких-то несчастных двадцать часов после их беседы за чайным столом, меньше суток — часовая стрелка на циферблате не сделала два полных круга. Она умерла в доме Чернозёрских, в доме, где она родилась. Помощница модистки привезла её в коляске — после своего замужества Ларочка не упускала ни одной возможности улизнуть из дома, а примерка нового наряда у портнихи или поход в ювелирную лавку за починенным браслетом были хоть и пустяковым, но благопристойным поводом для отлучки. Наверное, она знала, что всё кончено, и потому назвала кучеру адрес родителей, а может, от модистки до особняка Чернозёрских просто было ближе, чем до особняка князя Глинского. Никто не успел понять, насколько всё серьёзно: вот Ларочке несут стакан воды, а компаньонка Пелагеи Григорьевны шутит с её же камеристкой о наследнике для князя Пьера, а через сорок минут все толпятся в её бывшей спальне и растерянно переглядываются, словно в небе лопнуло солнце. Алёша не застал мига, когда её взяла себе смерть. Он сперва видел Ларочку красной и обмякшей, словно её варили в кипятке, когда её несли в спальню, а потом уже застывшую на руках Сергея Васильевича, примчавшегося домой чуть ли не после доклада у самого императора, золото её волос сливалось с вышивкой на его вицмундире — дядя даже не успел его снять. Когда Алёша вошёл в комнату, вокруг были перепуганнные бледные лица, одинаковые, как в кошмаром сне, страх и недоумение сделало их почти неотличимыми, а на полу лежали оборонённые дядей бумаги. Чёрт знает почему, но он начал собирать эти треклятые листы, как какая-то дурочка-горничная, которая будет прибирать барский дом, даже если он загорится, лишь бы её не наказали. Как дурочка-горничная, как дурочка-горничная... но даже дурочка-горничная, вчера взятая в господский дом не чувствует себя такой одинокой, такой потерянной, как он после смерти кузины. Вероятно, такая нечеловеческая растерянность одолевает отсечённую от тела голову, оставшуюся в сознании, когда она всё видит, слышит, сознаёт, что происходит, думает, но не может ничего сделать, ничего. Как жаль, что Андрей был в своём немецком княжестве — весь дом скорбел, все застыли, словно веря в то, что если ничего не переменится с того рокового вечера, она ещё сможет зашагнуть обратно в жизнь из небытия, но своё горе ему было некому принести. Брату он долго не писал о кончине Ларочки по той же причине, будто боясь спугнуть её душу. Казалось, даже снег так рано выпал, словно позабыв о том, что только конец октября, чтобы спрятать грязь, серость земли и соблазнить её остаться. Лишь дважды его печаль уменьшалась, как бы разбавлялась на половину печалью другого. Сначала его ни с того ни с сего обнял в коридоре Вальдемар, не справлявшийся с возложенной на него ролью утешителя, на чью волю и молодость должна была положиться вся семья. Алёша, наверное, был для своего старшего кузена чем-то вроде игрушки для испуганного ребёнка, но ему всё равно хотелось, чтобы Вальдемар как-нибудь ещё раз обнял его вот так. Во второй раз Пелагея Григорьевна накануне похорон назвала его Лёшенькой и взмолилась о том, чтобы он образумил её мужа, решившего, очевидно, охранять дочь. Похоронами занимались Чернозёрские, они сами того пожелали, а Пьер не стал отбирать у них возможности что-то в последний раз сделать для Ларочки. Глинский приезжал к ним и очень бурно каялся в том, что изменял супруге, которую он будто бы боготворил. По его словам, у неё несколько раз были похожие приступы, но только не такие сильные, фантомный доктор Глинских якобы вторил тогда доктору Чернозёрских, который осматривал тело Ларочки, и предупреждал о её слабом сердце. Новоиспечённый вдовец весьма пламенно посыпал голову пеплом, но Каренина его артистизм не обманул: Глинский так убивался из-за своей неверности, чтобы скрыть другое своё преступление. Он звал себя убийцей, но ведь он не просто негодяй, разбивший сердце своей больной жены — он отравитель... Эти подозрения, как ни странно, не пробудили Алёшу к жизни, жажда мщения не воскресила его, он только ужасался тому, как же такое ничтожество ради ли денег, ради своей репутации или какой-то очередной графинечки сумело погубить, победить саму радость, саму доброту? Всё равно, что лиса загрызла жар-птицу, как цыплёнка в курятнике... Наверное, стоило поделиться своими догадками с Сергеем Васильевичем или Вальдемаром, но он только отправил их в ссылку к Андрею: Чернозёрским он не посмел даже ни на что намекнуть. Он боялся ошибиться, боялся обвинений в попытках поссорить Пьера с роднёй жены из ревности, и ещё больше боялся, что ему поверят, боялся огласки, суда, боялся дуэли между Глинским и кузеном, боялся его воплей и липкого красного пятна на его рубашке, боялся презрительного удивления Чернозёрских и вопроса, неужели Ларочка с ним так откровенничала, потому когда Алёша крался по тёмному коридору западного крыла, где в одной из комнат нёс свой мрачный караул Сергей Васильевич, он не осмеливался даже подбирать выражения, в которых сообщить дяде правду. Он замялся у двери, сомневаясь, что за ней есть кто-то живой, так там было тихо — даже когда он увидел внутри склонившегося над открытым гробом, как над колыбелью, Сергея Васильевича, он не поверил в то, что он жив, пока у того не дрогнули ресницы. ― Сергей Васильевич, вам бы лечь, завтра похороны, ― как-то отчуждённо произнёс Алёша, будто завтра были не похороны Ларочки, а именины у жены кого-то из сослуживцев Сергея Васильевича. Дядя ничего ему не ответил, даже не сжался, не отмахнулся ― он был полностью поглощён дочерью, как если бы она что-то весело рассказывала ему. Алёша, словно опасаясь разбудить её или его, тихо подошёл к этой странной, жуткой скульптуре из живого и мёртвой в центре комнаты. ― Сергей Васильевич, поздно уже, ― поспешил сказать он, пока сумрачная красота Ларочки не заворожила, не отняла дар речи и у него. ― Ты мне мешаешь, уходи, пожалуйста, ― глухо отозвался Сергей Васильевич, поправив венчик с молитвой на лбу дочери, хотя он и до того ровно лежал. ― Вам нужно выспаться, ― настаивал Алёша, которому, в сущности, было всё равно, ляжет его дядя спать или нет, но надо было что-то говорить, чем-то отличаться от Ларочки, чтобы не своротить с ума, и он бы с тем же рвением мог бы пересказывать дяде свежую газету. ― Не пойдёшь ты, Алексей, далеко. Брат бы твой мог, если бы не удрал, а ты нет. Чего-то в тебе не хватает, чуткости, пожалуй. Не в том смысле чуткости, чтобы всех жалеть, а в том, чтобы понимать хоть немного, ― как-то некстати и нескладно разоткровенничался Сергей Васильевич. ― Неужели ты полагаешь, что я могу уснуть, уснуть, как надо, как положено всем людям от царя от батрака ночью, когда она лежит этажом ниже? ― Хоть отдохнёте немного, Сергей Васильевич, ― пропустив сентенции дяди о своём характере, продолжал упорствовать Алёша. ― Мне пятьдесят лет, я могу прожить ещё десять, двадцать, может, тридцать лет, и все эти годы я могу вовремя ложиться спать, высыпаться, отдыхать, а смотреть на неё я могу только сегодня ночью, её утром заберут. Останутся портреты, фотографии, а её уже не будет, ― покачал он головой, со странной надеждой взглянув на племянника. ― Как же вы тогда завтра будете? ― уже почти машинально спросил Алёша, чувствуя, что вот-вот, к изумлению Сергея Васильевича, упадёт в обморок. Это было так элементарно сказать дяде, что у него тоже разрывается душа, что он боготворил его дочь, что он не ждёт никаких радостей от жизни, раз она умерла, и мешать его слёзы со своими, но он продолжал юродствовать, не понимая, зачем. ― Если ты печёшься обо мне, то поверь мне на слово: мне только подле неё сейчас хоть немного легче. Мужчина не может любить никого сильнее, чем свою дочь, если у тебя когда-то будет своя, то помяни моё слово, но не дай Бог тебе когда-то в полной мере меня понять! — зло процедил Сергей Васильевич, шумно втягивая сквозь стиснутые зубы воздух, точно шипя. Дядя потом даже извинялся перед ним за эту сцену, впервые за все годы. Он уже не был прежним после смерти Ларочки, в нём исчезла былая уверенность благополучия, теперь бы в него уже не влюбилась невеста сына: тихий, угрюмый, почти что старый, хотя, быть может, всему виной было его пошатнувшееся здоровье, даже его жена не надеялась на то, что он переживёт апоплексический удар, который он получил в начале года, узнав новость о том, что его зять спешно уехал в Ригу, продав за смешную сумму имения жены — оказалось, после свадьбы Ларочка решила зеркально ответить на щедрость мужа, тоже завещав ему всё своё состояние. И всё же Алёша слишком серьёзно относился к своему дяде, чтобы позабыть его слова — каждая его фраза навсегда врезалась в его память, как имя и годы жизни в надгробную плиту. Он сравнивал себя со старшим братом, убеждаясь в том, что у Андрея, пожалуй, и впрямь лучше задатки для великих дел, и думал о какой-то своей абстрактной дочери. Эта девочка была даже не призраком, а чем-то ещё более размытым, туманным, лишь частью нотации Сергея Васильевича, идеей, облечённой в почти бестелесный образ, ей-то он только и позволял быть самую капельку похожей на Ларочку. Остальные женщины такого права были лишены — он не переносил даже вида невест в воздушных белых платьях и венках из апельсинового цвета, словно нарядившихся на маскарад Ларочкой. Столицу Алёша покидал без всякого сожаления, разве что ему было немного грустно уезжать от Чернозёрских из-за внезапного каприза Пелагеи Григорьевны, слёзно настаивавшей на том, чтобы племянник её мужа остался в Петербурге: она была не готова хоть к каким-то переменам, когда со смерти Ларочки не прошло и недели. Подумать только, как он терзался прежде из-за того, что он будет далеко от Петербурга, а теперь ему было почти безразлично, где он получит назначение. Он чувствовал, что в апреле, когда он должен был вернуться, город покажется ему почти чужим, хотя из-за болезни дяди он воротился на два месяца раньше. Даже петербургский адрес особняка дяди на конверте письма от Андрея, которое ему переслал Тимофей Гордеевич, почудился ему какой-то глупой шуткой, издёвкой — разве в Петербурге ещё мог стоять дом князей Чернозёрских, если Ларочки больше нет? Что-то здесь не так... Яростный, будто полыхавший пламенем ответ от Андрея немного припоздал: Алёша уже почти с удивлением читал, как тот пророчит Глинскому каторгу и соболезнует брату, как принято соболезновать вдовцам. В следующем своём письме Алёша уже ни словом не обмолвился о Ларочке, сосредоточившись на своей новой должности и здешней публике, словно гибель кузины была чем-то вроде опасной змеи, которую нужно держать в клетке или в банке где-то на чердаке, чтобы она ненароком не ужалила, не отравила. Он навсегда отрёкся от этого мира, мира, в котором было место сомнению, мира, где правду могли знать не все. Дядя не выходил из своего кабинета в годовщину смерти его матери, не потому что он скорбел по сестре ― у него просто была мигрень. Он совсем не заставлял Андрея оставаться в Петербурге, тот и сам знал, что ему будет лучше в доме дяди. Вальдемар никогда не завидовал ему, нечему было завидовать. Глинский не убивал Ларочку, у неё просто было слабое сердце, его вина лишь в том, что он её огорчал своими изменами, он потому и уехал из Петербурга, а страх правосудия тут ни при чём, да и не нужно было Пьеру приданое жены, он ведь и так богат. Сам Алёша никогда не был влюблён в кузину ― это было детской фантазией, он просто был благодарен Ларочке за доброту и приветливость и, что уж скрывать, он иногда позволял себе любоваться ею как красивой девушкой, но только и всего. И в городе он первым делом купил в лавке духи с флёрдоранжем и каждый день мазал ними шторы в своей спальне в казённой квартире, не потому что это был любимый запах Ларочки, и не потому что так, наверное, пахло в раю, когда Бог создал Еву ― флёрдоранж просто очень приятный аромат.