Глава четвёртая. 1849-1850 год

Ларочка должна была вернуться из свадебного путешествия в начале осени, и Алёша торопил каждый день, каждый час, и гнал лето прочь, мысленно обрывая каждый цветок в саду, иссушая листья на деревьях и остужая ветер, лишь бы поскорее увидеть её. Даже то, что примерно в это же время уедет Андрей, не уменьшало его нетерпение. Как оказалось, дипломат, с которым он познакомился в день помолвки их кузины в гостях у профессора Фридриха Карловича, предложил ему место в министерстве иностранных дел, и Андрея почти сразу же направили в какое-то немецкое княжество атташе при после. Он, распираемый гордостью за то, что его судьба устроилась без помощи дяди, обещал младшему брату, что они будут служить в посольстве вместе, когда тот через год окончит институт, что правда, ни один из них не думал о том, настолько ли влиятелен новоявленный дипломат Андрей Александрович Каренин, чтобы выхлопотать для кого-то должность ― они оба знали, что Алёша никуда не поедет, и что их разлука продлится не один год. Много ночей потом Алёша вглядывался в темноту, ища у противоположной стены очертания кровати брата, но оттуда поблёскивала только ручка секретера. В полной мере своё одиночество он ощутил, только когда приехавшая в Петербург Ларочка вместе с мужем появилась у Чернозёрских. Скольких же он пропустил вперёд поздороваться с ней, поговорить с ней: Пелагею Григорьевну, Сергея Васильевича, Вальдемара, Лёню, Васеньку, её крёстную, крёстного, Марину и всех её детей, гувернантку Ларочки, теперь занимавшуюся Васенькой, компаньонку Пелагеи Григорьевны и ещё чёрт знаёт кого. Верно, если бы Чернозёрские держали болонку или кошку, то и они бы потеснили его в этой очереди на счастье, но наконец толпа вокруг неё рассеялась, все вдоволь намиловались с ней, и теперь она подошла к нему и, на мгновение засомневавшись, приобняла его так же, как своего старшего брата. Ему показалось, что она стала ещё краше, чем он запомнил её, чем он представлял её себе, она сияла ещё ярче, словно алмаз вынесенный на солнце от тусклого света лампы. ― Боже, Лара, ты ужасно загорела. Рано тебя замуж отдали, без маменьки и меня забыла, что нужно прятать лицо, ― шутливо пожурила младшую сестру Марина. Да, вот что в ней переменилось: она была того странного золотистого цвета, каким рисуют лица святых на иконах, будто её кожа напиталась зноем и безоблачным небом. ― Смотри-ка, как бы муж тебя не разлюбил, ― прошептал Вальдемар, чуть наклонившись к Ларочке, но так громко, чтобы каждый услышал его. Он добился, чего желал: все смеялись, все, кроме Алёши. ― Ну не так уж сильно она загорела, ― с ухмылкой заметил Глинский в ответ на заискивающий взгляд жены. Она опять расхохоталась и почему-то не сводила глаз со своего недовольного кузена, будто зовя, требуя веселиться вместе с ней, но он так и стоял, сложив руки на груди, угрюмый, раздосадованный, почти оскорблённый… В этой странной игре, когда они вдвоём словно соревновались, кто первым устанет хмуриться или смеяться, победил Алёша: как отчаянно не пыталась Ларочка принудить его уважить остроумие её брата и супруга, направленное против неё, у неё ничего не получилось, и в конце концов её смех оборвался, будто ей кто-то приказал замолчать. Алёша ещё долго не мог унять свою злобу на пустоголового Вальдемара и в большей мере на князя Глинского. Не так уж сильно Ларочка загорела, чтобы он её разлюбил! Он заполучил в жёны пери, богиню, а он рассуждает о том, достаточно ли она хороша для него, как о породистой лошади! Убедиться в том, являются ли его фантазии об отношении Пьера к Ларочке преувеличением или приуменьшением, у Алёши не было возможности. Князь Глинский был человек занятой и светский, и к тому же совсем неревнивый, а потому их редко можно было увидеть вдвоём. Даже на балах, куда теперь месье Каренин спешил, как последняя кокетка, просто чахнущая без внимания, чета Глинских, к его удовольствию, не расхаживала по залу под руку. Что странно, с тех пор, как они перестали жить с Ларочкой под одной крышей, из всей семьи она стала предпочитать именно компанию своего несуразного кузена, будто стесняясь остальных; его же неловкость рядом с ней не прошла, но теперь он почти наслаждался ею. Кажется, это называют муками любви, но он упивался тем, как его бросало в жар рядом с ней, тем, как он подбирал слова в беседе с ней, будто он говорил с иностранкой на её родном языке, который он сам пока научился только понимать, у ничего более сладостного, чем тот озноб, что пробирал его, когда она чуть наклонялась к нему, в их встречах не было. Сергей Васильевич плёл какие-то невообразимо сложные интриги, чтобы его младшего племянника сразу же назначили на видное место ― после побега Андрея это был вопрос самолюбия устроить его брата наилучшим образом. Он так суетился, так старался ради карьеры Алёши, будто он был его любимым внебрачным сыном. Из того, что Алёша вычленил из грандиозных планов дяди, он понял, что сначала его пошлют на полгода в какую-то богатую губернию вместо чиновника, который скоро выйдет выйдет в отставку, там он прослужит полгода, а потом ему дадут должность в Петербурге. ― Было бы жестокостью с моей стороны услать тебя в провинцию после того, как ты провёл целых двенадцать лет в столице, так что ты зря изумляешься, Алексей, ― иронично объяснил свою доброту Сергей Васильевич, прочтя восторг на лице племянника. Алёша был бы в любом случае рад остаться в Санкт-Петербурге под крылом дяди, чтобы впечатлять его своими успехами вблизи, да и здесь его могли презирать, но никто не лез ему в душу, как это принято в провинции, но первая его мысль была о том, что он будет жить в том же городе, что и княгиня Глинская. Вслед за Сергеем Васильевичем и в угоду ему Алёша был ревностным защитником уз брака, настолько ревностным, что Сергей Васильевич, кстати, имевший вереницу любовниц среди модисток жены ― он почему-то был неравнодушен именно к модисткам ― раздражался на строгость взглядов племянника. Алёша вообще обладал невероятной способностью поддакивать человеку так, что ему уж и самому хотелось отречься от своих убеждений: никогда собственные идеи не чудились Сергею Васильевичу столь уродливыми, как когда он слушал свои же сентенции в исполнении племянника, и тем не менее, несмотря на свою щепетильность, Алёша совсем не думал о том, что любит чужую жену. Он все ещё размышлял о Ларочке как о дочери дяди, как о княжне Чернозёрской и своей милой кузине, но не как о мадам Глинской, в конце концов, он так давно боготворил её, ещё до всяких Пьеров и князей. В начале лета Чернозёрские отправились в одно из своих многочисленных поместий вроде бы для того, чтобы женить Вальдемара на дочери их соседа по имению, какого-то влиятельного царедворца ― прогулки в лодках вкупе с отсутствием толпы других потенциальных невест и женихов, очевидно, должны были посодействовать тому, чтобы родителям с обеих сторон не пришлось заставлять своих детей жениться, и всё бы сложилось само собой. Алёша мог бы со временем нагнать родственников в деревне со своей медалью за отличную учёбу в университете, но он не стал этого делать, хотя ему было как-то не по себе в этом огромном особняке. Щита из Чернозёрских не стало, и он остался один на один с этим домом, некогда показавшимся ему императорским дворцом. Как в первые месяцы в семье дяди, он принимал его не за груду упорядоченных кирпичей, а за живое существо, и за живое существо, которое не выносило его, но было слишком неповоротливым и сонливым, чтобы прямо мстить ему. Несколько дней Алёша, как всегда, приходил в столовую и садился на своё привычное место, но очень скоро попросил накрывать ему прямо в его комнате: он легко переносил одиночество, но не когда пустые стулья и бесконечно длинная скатерть потешались над тем, что не нашлось никого, кто пожелал бы разделить с ним трапезу… Но никем не заглушаемая ненависть дома к нему сполна окупалась тем, что, пока Чернозёрские были в отъезде, он мог наведываться к Ларочке без них, но как бы от их имени. Она никогда не принимала его как визитёра, никогда не пыталась натужно развлечь, как другие хозяйки своих гостей: если ей нужно было распорядиться о чём-то на кухне, то они шли туда вместе, если она хотела вырезать новый силуэт из чёрной бумаги, то она брала карандаш и при нём начинала рисовать очередную фигуру для большой картины, если они вдруг не находили темы для беседы, она не трещала о погоде, и потому он никогда не был ей в тягость. Другой бы на месте Алёши, верно, оскорбился бы, но он наоборот готов был благодарить Ларочку за то, как естественна она была с ним ― словно он воротился к себе домой и ему никуда не нужно будет уходить. Если бы Каренин не так сильно походил на воробушка ― такой же хрупкий и неприметный, то горничная, конечно же, провела бы его в комнату своей барыне по лестнице для прислуги и при этом многозначительно бы сообщала ему о том, где скрипят половицы, но заподозрить его в связи с княгиней Глинской ей не хватило фантазии. Между тем Алёше не нужен был романтический флёр таинственности вокруг его визита, чтобы трепетать под её будуаром, пока служанка из уважения не то к дурному настроению, не то к недомоганию Ларочки, осторожно стучала в её дверь. Когда он вошёл, Ларочка сидела перед зеркалом и сосредоточенно выкладывала что-то из своего ожерелья, слишком медленно, чтобы её это по-настоящему занимало ― он сразу же решил, что она больна, хотя она была одета и причёсана. ― Нет, я не заболела, вернее, у меня болит голова, но это ничего, ― как-то нескладно ответила она, оторвавшись от бус. Ей нужно было объяснить, почему она здесь, поэтому она ухватилась за такую хорошую отговорку, как плохое самочувствие, впрочем, выставлять кузена своими жалобами вон ей тоже не хотелось. ― Ты только не уходи, пожалуйста, а то отвлечься не могу от своей головы: всё из рук валится. Произнеся это, она, до сих пор смотревшая на отражение своего гостя в зеркале, развернулась к нему и с каким-то смешным вызовом, с каким мальчишка целится незаряженным пистолетом в любимую матушкину вазу, вылила себе на руку целую лужу духов и стала втирать её в запястья и кружевные рукава. Алёша с таким благоговением наблюдал за этим маленьким представлением, что окончиться немедленно оно не могло. ― Парфюмер мне недавно сказал, что это был любимый аромат Людовика XIV, ― молвила Ларочка с улыбкой, которая должна была окончательно убедить её кузена, что у неё всё в порядке, а её недуг лишь небольшой каприз. Она поднялась на ноги и шагнула ему навстречу, впереди неё шагнул ещё совсем не развеявшийся, не истончившийся запах апельсинового цвета, будто она несла гигантский белоснежный букет. ― В последние годы перед смертью он не выносил никаких других духов, так что придворные купались в флёрдоранже. Алёше подумалось, что умирать в пелене этого запаха, пожалуй, приятно, и если бы ему пришлось выбирать, как его убьют, то он бы предпочёл задохнуться этими нежными духами, пока они бы не заполнили его лёгкие вместо воздуха, не разорвали их. ― Людовик Король-Солнце, ― пробормотал он, чтобы не молчать, и тут же выпалил, что пришло в голову: ― Королева-Солнце. ― Кто? ― удивилась Ларочка, не уловив в его словах комплимент. ― Ты, ― с самым серьёзным видом ответил он. ― Какой ты, оказывается, дамский угодник, ― беззлобно засмеялась она, будто бы слегка смутившись. ― Ты между чтением кодексов законов упражнялся в любезностях? Или это Вальдемар взялся тебе преподавать, как кружить нам головы? Хотя он не такой галантный, как ты. ― Нет, мы каждый день с Андреем по дороге из университета практиковались в том, как льстить дамам. Выберем первую встречную и давай её нахваливать на все лады. Тут только приноровиться нужно, ― неожиданно пошутил Алёша, обычно шутивший только с братом. Ларочку развеселила его выдумка, потому, когда она спросила, что пишет ему из-за границы Андрей, на него нахлынуло небывалое красноречие, и он буквально захлёбывался своим рассказом. Кузина достаточно внимательно слушала его вдохновенную повесть, но в какой-то момент стала вертеться на месте и отвлекаться на шум в коридоре. ― А Андрею пришлось прямо… ― продолжал он разглагольствовать, как вдруг Ларочка обвила его шею руками и потянула вниз. Он тоже обнял её, подумав, что у неё закружилась голова, но она припала к его губам. Ещё до того, как он осознал, что они целуются, что она повисла на нём, и он мнёт руками кисею на её спине, хлопнула дверь и на пороге появился озадаченный хозяин дома. Алёша тут же попробовал чуть оттолкнуть кузину, но она не хотела выпускать его из своих объятий, хоть и оторвалась от его губ, когда Пьер окликнул её. ― Лора, право, извини, что я отнимаю ваше время, но я хотел напомнить, что вечером мы должны идти к Петрекеевым, ― совсем без гнева сказал он, ехидно глядя на перепуганного месье Каренина. ― Я не намерена ехать на раут к вашей новой любовнице, ― холодно заявила Ларочка, но Алёша чувствовал, как она дрожит всем телом, говоря это. ― Зря. Тебе это было бы очень полезно: ты могла бы выбрать там кого-то более подходящего, чтобы отомстить мне за баронессу и Надину, хотя женщине с твоим тонким и оригинальным вкусом в самом деле трудно устоять перед господином Карениным, ― картинно вздохнул Глинский. ― Что ж, насладись им, Лора, такой шанс выпадает не каждой, но будь добра к восьми часам собраться к Петрекеевым и спуститься в парадную. Многоуважаемый Алексей Александрович, ― с издёвкой обратился он к Алёше, ― ещё раз тысяча извинений за то, что прервал вас, мне нечем искупить свою вину, и всё же я дерзну просить вас об услуге: уж развеселите мою Ларису Сергеевну, чтобы она не была такой печальной сегодня вечером. Уверен, рассмешить даму вполне в ваших силах. Он ушёл, унизив жену своим легкомысленным тоном гораздо сильнее, чем если бы он выпорол её на глазах у прислуги. Для Алёши же Глинский исчез, как только за ним хлопнула дверь, а может, и раньше. Мало того, что он обладал хоть и большим, но несколько медлительным умом ― его учитель истории в гимназии сравнивал его ум со слоном и на основе этой занимательной метафоры доказывал ему, что он создан учёным, а не политиком ― даже в самых наглых его мечтах Ларочка никогда не жаждала его поцелуев сама, никогда не льнула к нему, потому он с таким огромным опозданием переживал это событие. ― Прости меня, я, наверное, стою Пьера… со мной впервые так обходятся, и я начинаю быть такой же, как он, ― всхлипнула она, сначала взглянув на всклокоченного Алёшу, желая отыскать в нём сочувствие, а потом закрыла лицо руками. ― Этого больше не повторится, правда, и не оттого, что он меня не приревновал… Воспоминание о том, как он обнимал её, будто сразу же разбилось в его памяти на множество осколков, и он, отчаявшись собрать их воедино, хотел опять прижать её к себе, но она тут же вскочила с кушетки, на которой они вдвоём сидели, не заметив его порыва. Она начала было жаловаться на измены мужа и его холодность, но стыд подрезал её исповедь и швырнул её обратно к туалетному столику. ― Ларочка, ― в смятении позвал её кузен своим ещё более высоким, чем обычно, голосом. Он бы продал сейчас душу за хриплый баритон, как у здешнего дворецкого. Ну почему, почему ему достался такой дурацкий тембр? У него в глазах темнело, а он звал девушку, от которой у него кипела кровь в жилах, как растерянный ребёнок мать. ― Ларочка, ― шёпотом повторил он, подкравшись к ней. ― Ничего, Алёша, многим хуже, чем мне, ― подняв к нему голову, как бы ободрила его Ларочка, хотя не она должна была его утешать. ― Другой бы меня наказал только за то, что я вообще тебя принимаю в его отсутствие, а он ничего, видишь? Конечно, я иначе представляла себе наш брак, но он всего лишь распутник, который не слишком-то мною дорожит, но всё же не деспот, я привыкну. Ему самому было до слёз жаль её, но он ничего не мог с собой поделать ― он любовался её заплаканным лицом, похожим на розовое румяное яблоко в росе. Он накренился к ней, словно споткнувшись, и принялся кусать её губы, как она его, только неуклюже. ― Алёша, ― в замешательстве пролепетала она, уворачиваясь от него, но он опять ещё крепче прижался к ней, не понимая, почему сейчас ему не так же до беспамятства сладко, как когда она поцеловала его в первый раз. ― Ну хватит, перестань! ― запротестовала Ларочка, чуть не падая со стула, пытаясь отпрянуть от него. Вероятно, приличия и чувство долга обязывали её отчитать своего запыхавшегося поклонника или остудить его пыл брезгливыми пощёчинами, но она, освободившись из его объятий, юркнула в свою спальню, закрылась там на ключ и крикнула ему, чтобы он уходил. Алёша не заставил её долго прогонять себя ― они разбежались, как два оленёнка, услышавшие в лесу выстрел.