Пролог. Антиномия

Лето 850 года, вечер после Битвы за Шиганшину

Эрен

Она просто хотела быть рядом. Он искал свободы — поступать, как желало его неуемное сердце. Они хотели разного. Они хотели одного и того же. Вечером, когда все началось, по пути домой сделали привал. Эрен остался почти единственным, на ком не было ни увечья, ни раны, даже мелкой царапины или сизого кровоподтека. Эрен один не испытывал боли. Его руки были чисты. Его руки были по локоть в крови. Местом привала выбрали пологий холм. У него был свой, пусть и маленький, обрыв. Микаса сидела у самого края, вдали от общего костра. Солнце заходило справа, и позади Микасы, чуть наискосок, раскинулась длинная тень, словно продолжение плаща, а на лицо и руки ласково падал уходящий свет. — Позволь мне. Так легко оказалось забрать миску с водой и тряпицу из рук, перемотанных бинтами. Его руки были чисты. Ее — покалечены. Бинты скрывали обожженные кисти и костяшки пальцев, содранные в кровь. — Спасибо, не нужно. Я справлюсь сама. И она справится. У Микасы получалось все, чего бы та ни захотела. И никогда не просила помощи, ни разу за очень долгое время. Микаса не нуждалась в нем. Эрен нуждался в ней. — Это меньшее, что я могу сделать, — произносит он. Вода в миске холодная, но не ледяная. Он опускает тряпицу, смачивает, напитывая тяжелой влагой, затем вынимает, начав поднимать руку выше, но та вместе с тряпицей замирает в пустоте, где-то между. Единственная капля, точно слезинка, стекает вниз по его предплечью до сгиба локтя, затем падает вниз, на землю, утопая в густой траве. — Это не твоя вина, — отвечает она. Ничто и никогда не было его виной. Ее рубец на правой щеке. Некогда поломанные ребра. Воспаленная, неестественно розовая, обожженная кожа на светлом, деликатном лице. Такой румяной Эрен видел Микасу очень редко. Однажды зимой, в горах, от сильного мороза: она не сразу завернулась по щеки в свой любимый шарф. В другой раз, когда оказалась чем-то смущена — причины теперь уже не вспомнить. А еще если смеялась, но когда и это было в последний раз, Эрен давным-давно забыл. Он начинает сверху. Лоб Микасы закрывают непослушные пряди, с которыми любит играть проказник ветер. Свободной рукой Эрен убирает челку, одними пальцами, думая о том, до чего легко единственное касание может навредить. Руку, что держит тряпицу, он подносит к опаленной коже, осторожно смывая пот, грязь, пепел. — Спасибо. Если Микасе и было больно, даже самую малость, если он и сделал что-нибудь не так, она не скажет и не уйдет. Только «спасибо». — Это меньшее, что я могу… — Ты уже говорил, Эрен, — перебивает, а затем снисходительно улыбается Микаса. Она что, потешается над ним? — Не дергай головой, — краснеет он. Микаса сидела неподвижно. — Вода попадет в глаза. Эрен опускает тряпицу в миску, смачивает, напитывая тяжелой влагой, затем вынимает. Смывает пот, грязь, пепел с висков и скул. Розовый шрам, его старый враг, глядит прямо на него, горит ярче прежнего. Бросает вызов. «Не сегодня. Я не стану думать о тебе». Эрен опускает тряпицу в миску, смачивает, напитывая тяжелой влагой, затем вынимает. Смывает пот, грязь, пепел. Вода на горячей коже высыхает мгновенно. Приходится повторять по многу раз одно и то же. Лоб, виски, скулы. Нос, щеки, подбородок. Глаза. — Закрой. — Что? — Глаза. — Обязательно? — Просто… закрой. — Хорошо. Ее ресницы становятся мокрыми, и Микаса часто-часто моргает, будто сдерживает набежавшие слезы, но и тогда не жалуется и ничего не говорит. «Губы, — думает Эрен. — Я пропустил ее губы». Губы тоже неестественно алые, чуть приоткрыты. На них — сухая корочка, багровая, свежий рубец. Быть может, губы стали такими от ветра и горячего пара. Может, Микаса их сама кусала до крови. Нет, так делает он. Обычно. Не Микаса. На Эрене не было ни увечья, ни раны, даже мелкой царапины или сизого кровоподтека. Не было старых шрамов и новых ожогов и порезов. Их все собрала за него Микаса, ему не оставив ничего. Ее губы все равно мягкие и нежные, а еще соленые, когда он целует их. Так он узнаёт, что она все-таки плакала сегодня. Наверное, снова пока никто не видел. — Больно? — спрашивает Эрен. — Немного, — отвечает ему Микаса. Значит, было больно чуть сильнее, но все-таки терпимо. — Прости. — Не извиняйся. Пожалуйста. Она никогда ни о чем не просила и не нуждалась в нем. Это он нуждался в ней. Эрен ненавидит себя за то, что заставил Микасу просить его — именно сейчас. Словно каждым «извини» он вскрывает старые раны, опаляет обожженную кожу на ее светлом, деликатном лице. — Не буду, — обещает он с неохотой. Эрен не любит приносить клятвы. — Если ты не будешь потом жалеть. — Не буду. — Микаса звучит куда уверенней, чем он, только тише. Может, с поцелуем он украл ее голос, способность говорить. Тогда, с новым, Эрен возвращает их. И снова повторяет: — Прости. Микаса обнимает его. Прощает. Между ними — колени, целый пузырь воздуха, пустого пространства и миска, вода в которой помутнела, в ней — пот, грязь, пепел, блеклые отражения их неясного будущего. Между ними — целая пропасть, но Микаса все равно умудряется притянуть его к себе, поближе. Эрен закрывает глаза. Он не может обнять ее в ответ: на коленях — миска, он держит ее одной рукой, чтобы не упала; во второй — мокрая тряпица. — На нас все смотрят, да? — Не знаю. Проверишь? — Не хочу. Он убьет меня. — Не убьет. Я не позволю. Они возвращаются в лагерь, когда солнце уже село. Каждый из них был по-своему счастлив. Она — потому, что просто хотела быть рядом. Он — потому, что искал свободы. Поступать, как желало его неуемное сердце. Они хотели разного. Они хотели одного и того же. Каждый из них был по-своему счастлив. Каждый знал, что продлится это счастье недолго.