1. Выбор

Лето 850 года, перед церемонией награждения Героев Шиганшины

Микаса

После досрочного освобождения с гауптвахты — несколько недель — они почти не говорили друг с другом. Дни Микасы проходили хлопотно, во трудах. Регулярные посещения медицинского пункта. Восстановление строгого распорядка дня. Постепенное возвращение привычных тренировок, вопреки указаниям врача. Подготовка к предстоящей церемонии в память о погибших в Шиганшине. А Эрен — вечно где-нибудь пропадал. Она видела его так мало последнее время. Должно быть, он ее избегал. Микаса хотела бы честно сказать, что не знает почему. Не может взять в толк. Но даже ей догадаться о причине оказалось нетрудно. Сложнее было признаться самой себе. В день церемонии Микаса ходила сама не своя. Но по ее спокойному, невозмутимому выражению лица, твердой походке заметить было почти нельзя. Незадолго до начала Ханджи поручила ей найти Эрена — опаздывал он один. Микаса безропотно согласилась. Конечно, она приведет его. Отыщет, где бы он ни был. Кто, если не она? Эрена не оказалось в его комнате — или он не хотел открывать: Микаса тщетно стучалась в запертую дверь. Его не было в столовой. И в тренировочном зале. Не было нигде, куда бы она ни заглянула. Микаса нашла Эрена невзначай, на заднем дворе. Там, где был разбит маленький сад, тенистый и влажный, с единственной старой скамейкой и пышными кустами сирени, лиловой и белой, посаженной неведомо кем и когда. Эрен спрятался хорошо — когда Микаса ступала вдоль приземистых колонн, то лишь случайно, краем глаза заметила его, а иначе прошла бы мимо. Он сидел на голой земле, снаружи крытого портика, словно отгородившись от целого мира. Плечи опущены, колени прижаты к груди. Со стороны, откуда пришла Микаса, Эрена скрывала одна широкая колонна, со спины — другая. А зайди с противоположного угла — увидишь только деревянный ящик вполовину их роста, а то и выше. Микаса не делала из своего появления большой тайны. Ее ровные шаги были слышны издалека. Но Эрен, казалось, не замечал чужого присутствия до последнего момента. Он не поднял головы, когда Микаса обошла громоздкий ящик и нерешительно остановилась сбоку от него, чуть в стороне. — Эрен, — позвала она негромко. Словно умоляла. — Церемония вот-вот начнется. Ждут только тебя. Он ответил ей взглядом, который Микаса не сумела прочесть. Так ничего и не сказав, подвинулся ближе к одной из колонн, приглашая сесть рядом. Микаса опустилась вниз, на еще влажную с утра, мягкую траву. Невольно приняла ту же позу, что Эрен: глаза вниз, колени — к груди. Только осанка по-солдатски прямая, гордая, отчего Микаса казалась выше, хотя разница в росте между ними была очень мала. Они долго, скорбно молчали, словно обоим совсем нечего было сказать друг другу. Первым заговорил Эрен: — Прости, Микаса, — коротко, прямо, почти небрежно, если бы не глубокая пауза между словами. В эту прореху могли поместиться целые фразы, точно огромные камни, что перегородили русло бурной реки. Она вспомнила, как просила Эрена не извиняться. А он обещал этого не делать. — За что? — на всякий случай спросила. Эрен посмотрел на нее, резко дернув головой, будто в удивлении, но спрятал взгляд слишком быстро. Микаса долго еще будет сомневаться, не привиделся ли ей этот искренний, детский испуг на его лице. — За наш поцелуй, — процедил Эрен сквозь зубы. — Это была ошибка. Прости меня. Микаса уже слышала эти слова. В мыслях она твердила их самой себе голосом Эрена все те дни, пока не виделись друг с другом. Надеялась: чем чаще будет повторять, тем скорее слова потеряют смысл, разложившись на пустой набор звуков. И когда услышит их наяву, уже не будут иметь над ней власти, не тронут и не обидят. Микаса ошиблась. — Ты обещал, что не будешь извиняться, — услышала она свой тихий, безжизненный голос словно со стороны. — Тогда я еще не знал. — Эрен качнул головой. — Не знал — чего? — удивилась, в свою очередь, Микаса. Он тяжело, протяжно вздохнул. Словно ответ лежал на поверхности, на самом виду, и она одна не могла его разглядеть. — Видишь ли, — пожал плечами Эрен, — мне осталось жить восемь лет. Это было совсем не то, что она ожидала услышать. И снова — оба долго, скорбно молчали. Будто хотели сказать друг другу слишком много, но не умели облечь сложные чувства в простые слова. Микаса опустила руки на мокрую землю, зарыла пальцы в холодную, неласковую траву. Колючие стебли и листочки резали недавно зажившую кожу, оставляя невидимые, но болезненные ранки. — Почему ты поцеловал меня, Эрен? Она правда до сих пор не знала — почему. — Потому что захотел, — сипло, отрешенно ответил он, помолчав. Должно быть, он думал, его слова унизят ее. Заставят отпрянуть и уйти. Нанесут много невидимых, но болезненных ранок, которые, впрочем, скоро заживут. Эрен ошибался. — Ты все еще… А сейчас — хочешь? Должно быть, он не поверил своим ушам. Впервые за весь разговор, пусть и не сказал ничего, Эрен повернулся и взглянул в ответ — растерянно и серьезно. С робкой, предательской надеждой. Руки у Микасы ледяные и влажные от травы. Когда — кончиками пальцев, бережливо — она коснулась его непривычно бледного, бескровного лица, Эрен чуть вздрогнул. Словно, несмотря на всю осторожность, Микаса что-то в нем повредила, и внутри оно треснуло, надломилось, пошло трещинами. Так поздней весной, в долгожданную оттепель крошится, тает под прямыми лучами солнца гладь замерзшего пруда. И губы у Эрена холодные, вялые, совсем не такие, как тогда. Чуть раскрытые в запоздалом изумлении, они принимали ее тревожно, боязливо, словно не веря, что это — по-настоящему. Микаса мягко подалась вперед. Потом они еще долго-долго сидели, укрывшись за рядом колонн, — только руки, едва-едва, почти невесомо, касались одна другой. Когда за ними пришел Армин, Микаса отвечала ему и за Эрена тоже, говоря за двоих: — Нам нужно еще пять минут, Армин, — просит она с легкой улыбкой, чуть сощурив влажные глаза. — Пожалуйста, передай остальным: мы скоро придем. Армин кивнул и тут же ушел. Он не задавал лишних вопросов, словно все понимал, и Микаса любила его за это. Пять минут прошли очень быстро. На этот раз молчание нарушила Микаса: — Нужно идти. Нас снова будут искать. Эрен согласился. Не без труда, неохотно Микаса встала с места и помогла Эрену подняться. Отряхнула от травы и листьев свой и его парадный мундир, поправила ворот его белой рубашки. — Микаса. Он окликнул ее запоздало, в голосе — нотки жгучей, острой вины и чего-то еще, что Микаса не умела назвать наверняка. — Могу я поцеловать тебя еще раз? Белая сирень, что освещена ярким летним солнцем, казалась еще светлей. Лиловая, в тени портика, — почти черной. Микаса подошла ближе. Эрен просил разрешение на поцелуй так, будто у нее было право на выбор. Словно она могла сказать ему «нет». Эрен еще не знал, но Микаса приняла решение давным-давно. Сколько бы лет ни прошло, где бы они потом ни оказались, об Эрене ей будет напоминать аромат полевых цветов и росистой травы поутру, теплой земли после дождя. О его поцелуях — робкая сирень. — Пойдем, — просит Микаса, деликатно беря за рукав. Церемония должна вот-вот начаться. Ждали только их.