17. Сталь

Весна 852 года

Микаса

Новый дом приютил их с началом весны. Обвыкаться почти не пришлось: своих, личных вещей у Эрена и Микасы было совсем немного. Гораздо больше усилий потребовалось, чтобы убраться в комнатах, вымести пыль и песок, отмыть и обогреть необжитые, холодные стены. И до того быстро, едва уловимо во трудах летело время, что Микасе скоро начало казаться: они жили в этом месте всегда. Только вдвоем. И не было никакого «раньше», лишь их родной дом и легкие, точно вольные птицы, ласковые дни. Работая в саду — своем, настоящем, — Микаса могла забыть обо всем. Словно и не было никакого «завтра» — тоже. И была за это Эрену благодарна. Она уже решила, где разобьет маленький огород, какие посадит цветы. И плодовое дерево — всего одно, больше было нельзя, но обязательно вишню. Здесь уже росли цветы полевые, самые разные, да кустарники ежевики, и Микаса собиралась оставить их все. Они с Эреном еще в первые дни сколотили и поставили в тени за домом скамейку — пока самую простую. Иногда он садился там отдохнуть, и Микасе приходилось следить, как бы тот не задремал, усталый и томный, — такое уже случалось, и разбудить его потом бывало непросто. Иногда, повернувшись к дому спиной, по локти во влажной, рыхлой земле, Микаса ощущала на себе чужой долгий взгляд — и всегда безошибочно понимала: из проема, ведущего на задний двор, на нее смотрит Эрен. — Может, закончим на сегодня? Он стоял на крыльце, в обоих руках — по дымящейся кружке. Терпкий, густой аромат душистых сушеных трав мягко обволакивал, словно Микасе на плечи набросили сонное, теплое покрывало. Но поддаваться сладкой, манящей дреме было нельзя, хотя солнце уже клонилось к закату, заливая вечерние небеса алым, оранжевым, лиловым. Она поднялась с колен, расправляя занемелые плечи. Стянула ставшие черными, все в земле, перчатки с умаянных пальцев и убрала в карман комбинезона. Работая, Микаса вновь потеряла счет времени. Заняв садовую скамейку и приняв из рук Эрена еще горячую кружку, Микаса поймала на себе его тихий, затаенный, смущенно-тревожный — в самой глубине — взгляд. Его зелень не обжигала летним, ярким огнем, не морозила наледью изумрудов, и было в нем что-то новое, еще не разгаданное, чего Микаса не замечала раньше и пока не умела прочитать. — Устала? Сделав первый, осторожный глоток — еще чуть-чуть, и обжечь бы сухие губы, но травяной чай успел остыть, согревая мягко, ровно так, как было нужно, — Микаса мотнула головой. За последние недели она утомлялась редко, даже работая допоздна. И усталость эта не шла ни в какое сравнение с тягостным изнеможением, ощущением разбитого, затравленного тела, что испытывала когда-то — теперь казалось, это было с ней последний раз давным-давно. Или как будто не с ней. Когда приходилось сражаться. Быть готовой к бою в любой из дней. Они жили для других, забывая о себе. В особенно спокойные дни вроде этого Микаса задумывалась о том, как быстро и легко оказалось привыкнуть к обманчиво-мирной, неспешной жизни, которую вели они сейчас — до сигнала к битве, что могла начаться в любое время. Только Эрен, казалось, так и жил в ожидании войны, ни на секунду о ней не забывая. И Микаса не знала, кому из них будет горше, больнее, когда война наконец придет к их порогу и отнимет и этот дом, и маленький сад, и простую скамейку. Она все понимала, соглашаясь жить вместе. Оба не знали, как надолго, — Эрен пытался отговорить, но хотел услышать «да». Вспоминая, Микаса улыбнулась. Зато Эрен, допивая свой чай, выглядел сумрачным и слегка отрешенным — оставалось только гадать, думал он о том же или о чем-то своем, сокровенном, недоступном больше никому. Даже ей. — Ты в порядке? — спросила Микаса. Она поставила пустую кружку в траву у своих ног и вернула себе внимание Эрена, накрыв его колено своей ладонью, чуть сжав. — Да, я просто… вспоминал. По смурному взгляду, тихой истоме в севшем голосе Микаса догадалась: он не имел в виду свои воспоминания. Его вновь беспокоили чужие. — О чем? Она не ждала и почти не надеялась услышать ответ: Эрен редко делился этими смутными, невыразимыми переживаниями, если не находил там важных сведений о внешнем мире, которые могли пригодиться. И несмотря на это, каждый раз спрашивала: ведь однажды что-нибудь могло измениться. Эрен должен был знать, что она не боится и готова выслушать его. — Да так, — улыбнулся печально и по-прежнему отрешенно, — глупости. Ерунда. Холодок пробежал вдоль спины, и Микаса удивилась, как легко ее щеки вдруг, безо всякой причины, покрылись румянцем. Может быть, вот оно? Теперь Эрен был готов рассказать — хоть о чем-то? Пусть о глупостях, ерунде? Она замолчала, оставляя за ним главный выбор: поделиться с ней — или все-таки нет. И он протяжно, сипло вздохнул, наконец-то сдавшись. Микаса подалась вперед и подсела чуть ближе, невзначай коснувшись своим коленом его. Эрен вздрогнул. — Это воспоминание отца. Из его «прошлой жизни», — начал объяснять он, запинаясь, пока не замолчал. Микаса не торопила, она ясно видела: говорить Эрену было нелегко. — Он был женат, — продолжал. Микаса кивнула: на Дине. Той самой. — И я видел — «вспомнил», — как это было. Скромная, тихая свадьба. Без праздника и гостей. Почти тайно. Словно они прятались от целого мира. Двое, которым было что скрывать. Сначала Микаса решила, что Эрену трудно, болезненно вспоминать о первой семье отца по вполне понятным причинам. Но кажется, дело было в другом. В чем — Микаса еще не понимала. Не до конца. Поэтому слушала, не перебивая. — «Вспоминая», я кое-что заметил. Почти случайно. Эрен вновь замолчал, то ли припоминая детали того, что пережил в видении из чужого прошлого, нахлынувшего на него дни назад, то ли выбирая, о чем рассказать Микасе, а что сохранить в тайне. Имея на это полное право. Либо подбирал слова. А она понимала: иногда сделать это совсем не просто. — Там, в Марли, а может, и во всем мире, — женятся по-другому. Не так, как принято у нас. Не совсем. Эрен шумно вздохнул, будто никак не мог донести до нее смысл того, что хотел объяснить. Микаса оставалась терпелива. Даже если им было куда спешить, а дорогие мгновения, проведенные вместе, утекали как песок сквозь пальцы. — То есть все очень похоже: церемония, поздравления, клятвы. За исключением одного. Любопытство победило, и Микаса, не удержавшись, поторопила: — Чего же? Эрен пожал плечами. — Я предупреждал: глупости. Ерунда. — Скажи, — уже просила она, осмелев, и вновь чуть сжала пальцы на его бедре. На этот раз Эрен лукаво улыбнулся, одним уголком губ: — Кольца. Микаса ответила вопросительным взглядом, не понимая, о чем идет речь. Какие кольца? — Традиция, которой нет у нас. Молодожены обмениваются кольцами и носят их… ну, всегда. — Но зачем? — спросила она. Традиция казалась… бестолковой. Эрен вновь лишь пожал плечами. — Не знаю. Так принято. Микаса обдумывала услышанное. Ждала, расскажет ли Эрен что-нибудь еще. Если нет, она была и этому рада. Даже такая мелочь могла изменить все. Что, если он станет более откровенным, начнет делиться чаще и больше? А пока… Вдруг он осторожно кашлянул, прервав ее размышления. — Так что ты думаешь? Обо всем этом? — поинтересовался как-то робко, словно извиняясь. Микаса взглянула поверх забора, отделявшего их палисадник от соседей. Солнце садилось, и если слишком долго смотреть на горизонт, в точку, откуда вырывалось ярко-золотое искристое пламя, в поле зрения мог появиться сияющий послеобраз. Но и он, конечно, со временем пропадал. Как и любые воспоминания, подумала Микаса. Как ни старайся. Только не эти, чужие, что не покидали Эрена почти два года, с той памятной битвы за Шиганшину. Словно послеобразы, они преследовали его, а затем исчезали, чтобы однажды вернуться вновь. — Думаю, этот жест появился не без причины. Возможно, таким образом муж и жена хотели оставить память о себе. Друг для друга. Смутившись собственных слов, Микаса отвела взгляд и сняла руку с чужого колена. И сама не знала, откуда появились подобные мысли. Боялась, что Эрен поймет не так, как ей того бы хотелось. Но он, казалось, ничего не заметил. Проследил за взглядом Микасы и тоже всмотрелся куда-то за горизонт. — Да. Я решил так же. — И, недолго думая, поместил руку за пазуху, во внутренний карман куртки, и достал оттуда — что-то. Маленький предмет. Передал Микасе со словами: — Их изготовили из лезвий. Моих — все равно я уже не пользуюсь клинками. И вряд ли буду. В конце концов, возьму новые, а пропажи старых уже никто не заметит. В общем… — Эрен начинал говорить много, когда чего-то боялся. Или был смущен. Микаса его понимала, пускай вела себя совсем иначе. Она теряла дар речи. Например, как сейчас. На ее ладони лежали два колечка. Простые, без инкрустации и гравировки. Знакомый металл приятно холодил кожу, и, только взглянув, Микаса тут же узнала родной блеск сверхпрочной стали. Не спросила, почему — из нее. Металл, что связал их когда-то. Сталь, из которой были сделаны оба, Йегер и Аккерман. — Можно? — Эрен протянул ладонь, и Микаса решила, что он собирается взять оба кольца, но тот забрал лишь одно из них и сказал: — Теперь — руку. — Какую? — спросила Микаса, посмотрев на свои ладони, ощущая, как кровь прилила к щекам, второй раз за вечер. Эрену было не легче: вопрос смутил его, словно он только сейчас задумался об этом. — Хм. Левую. Кажется. Я не уверен. Микаса тихо улыбнулась и подала левую: та была ближе к сердцу. Но не все ли было равно? Кольцо село на ее палец как влитое. Тогда Эрен подал свою ладонь, и в молчании Микаса повторила то, что сделал он раньше: надела другое кольцо на безымянный палец его левой руки. «Традиция» все еще казалась странной и немножко нелепой, но в ней был свой смысл. Микаса не могла выразить словами или объяснить почему, но чувствовала, что так было правильно. Если бы этого обычая не существовало или Эрен не «вспомнил», им следовало придумать его заново. Вместо колец могло быть что-то еще — вещица на память. Микаса невольно коснулась шарфа. Эрен забыл, что у нее такая вещица уже была — от него. В кольце не было необходимости. Но вслух говорить об этом не стала. Она взяла его за руку, ту самую, левую, и держала, пока он целовал ее, сначала смущенно, как будто извиняясь, а потом требуя, еще и еще, и Микаса призналась, что больше не хочет ждать. Теперь требовала, просила она, уже не стесняясь. Эрен, подумав, дал свое согласие, молчаливо кивнув. Там, наверху, в тишине их сумрачной спальни, все было совсем не так, как представляла Микаса. Она уже не помнила, чего так сильно боялась — давным-давно. Не знала, чего больше боялся Эрен — себя, за нее, — или страх здесь был ни при чем. У нее не дрожали пальцы, что не спеша, уверенно скользили с одной пуговицы на другую, и Микаса даже взяла руки Эрена, теплые и неловкие, в свои. По очереди касаясь губами белых острых костяшек, ощущала, как мелкая, но слабая дрожь уходит из них. Не было слабости в ногах, те не казались ни вялыми, ни онемевшими, когда Микаса забралась в постель. Напротив, мышцы наливались силой, и она ощутила крепость, которой не замечала в своем теле и в худшем из боев, и на самых изнурительных тренировках, которыми так привыкла изводить себя. Ничего незнакомого, неизвестного не было в том, как Эрен держал ее, а она — его. Холодок закаленной стали парных колец рисовал на влажной, горячей коже дикие северные цветы. Словно им больше нечего было узнавать друг о друге, они уже были здесь сотни, тысячи раз — в этом доме, в тишине сумрачной спальни, в нежных объятиях, но с жадными поцелуями на зовущих губах. Именно так переживал Эрен то, чего помнить не мог? — задумалась Микаса. Только он носил в своем разуме чужие, прожитые другими судьбы, а эту, свою, они разделили на двоих. И боль — разве могла она вспыхнуть сильнее потери дома, покалеченных ребер, ожогов горячего пара на лице и руках? Эрен тоже ждал будто совсем другого, и Микаса — пока — не спросила: «вспоминал» он ее или узнавал заново, грезилось ему то же, что и ей? Не отпускали один другого до рассвета — даже во сне прохлада весенней ночи заставляла жаться друг к другу, ведь загодя дом никто не протопил, — чувствуя, впервые по-настоящему, как для них время замедлилось, а потом и вовсе застыло. Пока цветы с далекого севера неумолимо увядали, чтобы затем распуститься вновь.