19. Граммофон

Лето 852 года

Микаса

Лето проходило незаметно, как один мимолетный, но непрерывный, тягучий, фальшивый день. И неясно было: Время наконец смилостивилось над ними и решило придержать свой безжалостный бег или, напротив, торопилось сильнее прежнего, обманом заставляя поверить в иное. Летние краски. Неестественно яркое солнце, будто нарисованное, на беспечно-голубом, ясном небе, как с рисунка, что выведен неумелой рукой ребенка. Сад за домом, скромный и тихий, но уютный, обретя вторую жизнь, пробудился и начал оживать. Белые мускусные розы, точно вольнокрылые птицы, держа головы гордо и прямо, тянулись к свету, мечтая когда-нибудь взлететь. Солнечные календулы пышным, нарядным ковром устилали теплую землю. Загадочные гибискусы румянились, смущенные — цветки-колокольчики безмолвно качались на мягком, некапризном ветру, и ему, несмотря на льстивую ласку, не желая выдавать свою тайну. И все казалось ненастоящим, воображаемым, призрачным. Околдованный дом — его не хотелось покидать. Зачарованный сад. Порой Микаса забывала, какой теперь час или день недели. За ее расписанием дежурств и занятий с кадетами следил Эрен, а та напоминала о его. Иногда они ошибались, путая будние с выходными. В один из таких безоблачных, кротких дней Эрен принес домой тяжелую коробку из нового, еще гладкого, невредимого картона. — Не насовсем, — успокаивал он — или таким образом предупреждал заранее, чтобы Микаса не оказалась разочарована. — Одолжил на пару дней. Любопытство словно разбирало Эрена больше, чем ее, хотя он прекрасно знал, что лежало в коробке, а Микаса — еще нет. Расположившись в саду, она наблюдала, как двигался Эрен — чуть суетливо, по-мальчишески неуклюже, но легко и свободно. В распахнутых глазах его плясала искра лесного света. Микаса вспомнила водопад. Тот самый, их. Она не видела Эрена таким, как сегодня… Нет, в последнее время — все чаще. Но год назад, даже полгода — почти никогда. Этот дом очаровал, изменил и его, рассудила Микаса и вздохнула, вбирая легкими, всеми, какие есть, свежий, душистый воздух, чувствуя аромат белых роз и других — красных, оранжевых, желтых — цветов, что посадила сама. Некоторые названия она раньше даже не слышала — эти сорта привезли «добровольцы» с Большой земли. Не было никаких заверений, что цветы приживутся: другой климат, новая почва. Но Микаса все равно решила попытаться. Мало кто на острове интересовался цветами, чьи семена росли прежде в чужих садах, доставленными из иных земель через весь океан на гордых кораблях. — Что там? — спросила она, склонив голову набок и сложив руки на коленях. Решив подыграть. И действительно, Эрен точно ждал ее вопроса, чтобы снять крышку и двумя руками, не без труда, извлечь из коробки на садовую скамью, рядом с Микасой, — предмет. Снова машина, и тоже чужая, из-за океана, — «добровольцы» привезли немало диковин и обещали доставить еще больше, когда на Парадизе появится новый порт. Говорили, его строительство завершится совсем скоро. Может быть, на исходе лета. Механизм из коробки, что принес Эрен, напомнил Микасе большую ракушку — такие, только меньшие по размеру, собирал Армин на морском берегу. Там же Эрен научил их: если приложить раковину к уху, можно услышать пение самого моря. Раскаты гребнистых волн. Шепот зыбкой, воздушной пены. — Граммофон? — вырвалось у Микасы помимо воли. Позабыла о том, как собиралась сделать вид, что смотрит на причудливое устройство в деревянном чемоданчике впервые. — Патефон, — терпеливо поправил Эрен. Он не выглядел ни разочарованным, ни сбитым с толку. Как ни в чем не бывало опустился на колени перед аппаратом-ракушкой и, кажется, стал настраивать его. Микаса только надеялась, что он ничего не сломает, ведь патефон принадлежал не им. И пускай главной «надежде острова» и его спутнице Аккерман позволяли многое — по уверениям некоторых, даже слишком, — все же если именно они станут теми, кто испортит механизм… — Микаса? — прервался вдруг Эрен, взглянув на нее. — Да? Серьезные нотки в его голосе заставили волноваться — Микаса чуть поджала пальцы рук, устроенных на коленях. — Я знаю, как он работает, — вздохнул Эрен, а помолчав, добавил: — И ничего не сломаю. — Я не… — Но оправдываться было бесполезно, и Микаса вспыхнула: кровь прилила к ее бледному лицу, окрасив щеки в цвет румяных гибискусов неподалеку. — Прости. Эрен только хмыкнул и вернулся к прерванному занятию. Закончив приготовления, вынул из той же коробки плоский черный диск — специальную пластинку — и поместил под тонкую металлическую иглу. Граммофон заиграл, рождая на свет непривычные, такие же чужие, но гармоничные, приятные для слуха звуки, оценила Микаса про себя. В музыке она почти не разбиралась. Эрен поднялся и, подав ладонь, притянул Микасу к себе. Свои руки он положил ей на талию, а ее ладони — себе на плечи. Та вопросительно взглянула на Эрена. Он небрежно качнул головой в ответ. Они вместе сражались, убивали, терпели невзгоды. Потеряли дом старый и обрели новый — тоже вместе. Но ни разу, за все время, что были знакомы — почти полжизни, — друг с другом не танцевали. Как и в музыке, в танцах Микаса тоже не смыслила почти ничего. Ей приходилось наблюдать, как танцуют другие, парами или целыми группами, но ни она сама, ни, кажется, Эрен не принимали участия. Ни разу — до этого самого момента. Собственные движения казались ей неловкими, грубоватыми, лишенными того особенного изящества, какое замечала Микаса раньше, за другими танцующими. Искусства созидательные — танцев, музыки, живописи — были ей чужды: единственное, в чем она хороша, — искусство воевать, проливая чужую кровь. Разрушать. Наверное, неспроста. Памятуя о том, что укрыть от Эрена даже самые потаенные мысли она умела теперь все хуже, Микаса сократила расстояние между ними и положила голову ему на плечо. Их «танец» превратился в обычное, знакомое объятие. Эрен не возразил. Музыка все лилась, композиции сменяли одна другую, все какие-то слишком одинаковые, словно близнецы, — Микаса и не отличила бы, где закончилась одна и началась следующая. До того легко оказалось не обращать внимания на посторонние звуки, вторгшиеся в тишину их укромного сада, и просто — быть. Когда Эрен чуть вздрогнул, словно это летний, теплый ветерок пробрал до самых костей, а его руки на ее талии напряглись, занемев — на долю секунды, едва уловимо, — Микаса отстранилась. — Эрен. — Ей пришлось окликнуть его, хотя и вполголоса. Микаса не была уверена, что ее услышат: таким темным, обращенным в никуда был его взгляд. — У тебя кровь. Она достала из карманов домашней юбки платок, что всегда носила с собой, поднесла к его лицу и осторожно коснулась ложбинки над верхней губой, собирая капельки крови и пота. Такое случалось не впервые. И означать могло лишь одно. — Присядь. — Микаса подвела его к скамье, усадила, вложив в вялую ладонь свой платок. В ее руках Эрен был словно кукла, послушная, мягкая и безвольная, — обычно это длилось недолго. Микаса дотронулась до его лба, но тот был холодным. Даже слишком. — Прости, — извинился Эрен, все еще держа платок возле носа. Микаса с облегчением отметила, что на этот раз кровь перестала идти довольно быстро. — Ты не виноват. — Она села рядом: из-за музыкального ящика, занимавшего полскамьи, Микасе пришлось едва ли не прижаться к Эрену — их плечи, бедра, колени касались друг друга. Она аккуратно отвела граммофонную иглу в сторону — мелодия прекратилась. — Новое воспоминание? Нехотя, понимая, впрочем, что солгать не удастся, Эрен кивнул. Микаса заботливо отвела влажные пряди каштановых волос, взъерошенных ветром, с ледяного лба. — Голова?.. — спросила она. — Не болит. — В этом Микаса уверена не была. Выглядел Эрен неважно: темные круги под глазами, лицо осунулось, побелело. Он ведь не был таким за десять минут до этого? Далеко не сразу, но однажды, несколько месяцев назад, в одну из ночей, проведенных вместе еще тогда, в общежитии для солдат, Эрен, сдавшись, поделился: кровь появлялась у него не от усталости, на которую ссылался по привычке. Он и сам не знал почему, но каждый раз болезненные ощущения сопровождались видениями — из чужого прошлого, из жизни других людей, тех, кого Эрен никогда не встречал, не считая отца, но с кем делил общее бремя. Источник единой силы — титана. — Ничего важного, — поспешно добавил он, как делал всегда, если «важного» в воспоминаниях не находил. И Микаса верила, что «стратегически значимых» сведений могло и не быть. Но Эрен дольше обычного не приходил в себя, словно увиденное выбило его из колеи. — Можешь рассказать мне. — Микаса не уставала повторять одно и тоже. Когда-нибудь ей удастся убедить Эрена: ему необязательно справляться со всем в одиночку. Но сейчас он только мотнул головой и честно признался: — Это воспоминание — не из приятных, Микаса. Она промолчала. А затем, когда собиралась объяснить, что это неважно; она и сама переживала и худшее — что ей чужой рассказ? — Эрен опередил ее. — Я не просто вижу эти воспоминания. Не так, словно наблюдаю со стороны. — Эрен взглянул на нее, но тут же опять отвел глаза, стыдливо, смущенно. И все же, на одно короткое мгновение, Микаса увидела искорку гнева в его глазах — и усталости. Такой силы и глубины, что измерить и описать невозможно. — Я проживаю их. Чувствую то же, что и… — Умолк, не договорив. Об этом он еще не рассказывал — насколько знала Микаса — никому. Догадывалась и раньше, как и Армин, ведь тот имел похожий опыт с памятью других «колоссов». Своим предположением он поделился с ней, но вместе они решили не допытываться у Эрена, так ли оно было на самом деле и насколько их с Армином переживания были одинаковыми. И все же услышать подтверждение было непросто. О чем еще молчал Эрен, какие секреты хранил? — Можешь рассказать мне, — повторила Микаса, на этот раз вложив в свои слова иной смысл. Больше любви — и желание, что когда-нибудь эта стена между ними рухнет. Но Эрен настаивал: то, что он увидел, пока они танцевали, обсуждать не стоило. Пока следующим вечером — Микаса поливала цветы у себя в саду — не сообщил ей, что хочет все же поговорить. Темнело, и они поднялись наверх, в тишину спальни. Зажгли керосиновую лампу и пару свечей — просто чтобы видеть лица друг друга. Микаса не знала, что заставило Эрена передумать. Но каким бы мрачным, неприятным ни оказалось то воспоминание, она выслушает историю до конца. Постарается «прожить» ее, пускай и не сможет сделать этого по-настоящему, как Эрен. Он рассказал, что видение мог вызвать любой предмет, слово, деталь окружения. Иногда это было что-нибудь очевидное, скрытое на самом виду, — дневники Гриши тому пример: записи доктора Йегера Эрен читал — буквально — между строк. И узнал благодаря им много больше, чем было записано несмелой рукой отца. Об этом Микаса уже знала, как и все остальные: в ту пору Эрен не скрывал подробности «откровений», что обрушились на него в виде грез наяву после сражения в Шиганшине, по возвращении домой. Именно это стало одной из причин, по которым Эрен тогда избегал Микасу. Новая реальность пугала его. В собственной голове стало слишком тесно и по-своему жутко. Однако на этом все не закончилось: «грезы» продолжали являться и позднее. Возникали до сих пор. Нечасто, но внезапно, когда совсем не ждешь. Спровоцировать их и вырвать Эрена из привычной реальности могло вроде бы что угодно, даже диковинная машина, игравшая музыку, — старый граммофон. — Это было воспоминание Гриши? — спросила Микаса, когда Эрен замолчал. — Нет. Не Гриши. — Сперва он сомневался, не мог определить, чья же память оказалась потревожена, но вскоре ответ явился сам собой, непрошеный, как и всякое видение. — Мужчины, что был до него. Шпиона. Предателя. Того, чье имя я ношу. В ответ на горечь, столь явно прозвучавшую в голосе Эрена, Микаса хотела обнять его, обещать, что он не «предатель» и не «шпион», что он — не тот, другой, даже если имя — одно на двоих. Но, подумав, так вслух ничего и не произнесла. Не хотела перебивать. Все, что нужно, она скажет Эрену потом. Успеет. В околдованном доме с зачарованным садом у них было время — сколько пожелают. — Я… Он… — Эрен, словно запутавшись, сделал паузу. А после начал говорить как-то по-новому, непохоже на себя: — Звучит музыка, из граммофона, такого же, что и наш, вчера. Кабинет — чужой, в нем тоскливо и душно. С дорогой мебелью, лепниной на потолке… Микаса боялась, что, если будет вспоминать заново, Эрену опять станет нехорошо: почувствует слабость, начнется кровотечение. Но он только хмурился, восстанавливая в памяти видение, подносил руку ко лбу, досадливо потирая его, и прикрывал глаза, пытаясь сосредоточиться — некоторые детали ускользали прочь, какими бы живыми, настоящими ни казались «грезы». Все же это были воспоминания не Эрена, а тех, кто жил до него. — Он долго беседует с хозяином кабинета — я не слышу, не помню о чем, — когда тот, взглянув на часы, сообщает, что нам пора уходить. — Словно ничего не заметив, Эрен сбивается на «мы». Микаса не поправила его, указав на ошибку, хотя сама мысль о том, какой хрупкой была граница между сознанием Эрена и его «предшественников», пугала ее. — Мы уходим. В приемной — никого. Только девушка. Тоже эльдийка. Она заходит в кабинет после… Я хочу помочь ей. Спасти — от того, другого. Хозяина кабинета. Но не делаю ничего. На этом воспоминание обрывается. Под конец голос Эрена звучал слабо и тихо. Микаса различила в нем страх, и глубокое презрение, и даже ненависть — к «хозяину», другому Эрену из прошлого или к себе? Потому, что изменить ничего было уже нельзя? — Ты — не он, — произнесла Микаса то, что должна была и так хотела сказать. Слова давались на удивление легко, и вместе с ними она оставила поцелуи на щеке и губах, в ямочке между шеей и плечом. Эрен молча принимал их, сперва слишком погруженный в чужую память и собственные невеселые мысли, но затем, один за другим, поцелуи возвращали его к Микасе. — Мы не допустим подобного здесь, — не то спрашивал, не то клялся Эрен, когда Микаса погасила последнюю свечу и спальня погрузилась во мрак. Ночь поглотила дом и невольно расколдовала — до утра у них была возможность говорить друг другу одну только правду. — Если… Когда марлийцы придут. Мы сделаем все, чтобы ничего из этого больше никогда не случилось. И Микаса обещала Эрену: не допустят. Больше никогда.