Эпилог. Всегда есть дорога на север

Лето 858 года

Микаса

Минуло почти три месяца с тех пор, как не стало Эрена. Короткую, позднюю весну сменило необычайно милосердное лето. Погода не устраивала сюрпризов. Не своевольничал океан, и даже бури старались обходить стороной их северный край земли, мерзлый и одинокий, забытый всеми. Маяк продолжал гореть. Каждую ночь неустанно распахивал свой огромный сияющий белый глаз — и смотрел. Далеко-далеко, заглядывая туда, где, быть может, и вовсе не плавали корабли. По яркости, силе света уступая одной лишь жемчужной луне. Микаса лелеяла его, точно еще одно дитя. Днем заботилась о главном механизме, чистила и полировала линзы, мыла окна. Вела вахтенный журнал и принимала сигналы, поступавшие на старенький телеграфный аппарат. Ночью зажигала маяк, следила за исправной работой лампы, зеркал и линз, а с рассветом аккуратно гасила. Она старалась. Делала все как учили. Хотела верить: Эрен был бы доволен. Его терпеливые «наставления» неизменно сопровождали ее, звуча в голове, когда Микаса нет-нет да забывала что-нибудь или допускала ошибку. В ее памяти три последних месяца сливались в одну долгую, тягучую пасмурную неделю. И вместе с тем пролетели незаметно, как одно неглубокое бессвязное сновидение. В один из дней она прибиралась в смотровой — небольшой комнатке, расположенной под прожектором. Микаса почти ничего не поменяла на свой манер, сохранив порядок, который завел и поддерживал Эрен. На рабочем столе — ничего лишнего. Керосиновая лампа. Инструменты для наладки светового механизма. Письменные принадлежности, памятка Маячника, набранная на печатной машинке, и вахтенный журнал. Вдруг Микаса поймала себя на том, что раскрыла последний и листает исписанные поперек и вдоль желтоватые, просоленные страницы. Почерк Эрена, крупный и широкий, легко было разобрать и с другим не спутать. Она не помнила, чтобы раньше, до маяка, он писал так же четко и старательно. Буквы в его редких отчетах на Парадизе всегда были небрежными, даже корявыми — Эрен не задумывался о том, насколько трудно будет их прочитать. Всем, кроме Микасы — к ней часто обращались ребята, когда возникала необходимость прочитать в отсутствие Эрена пометы, сделанные его рукой. Записи последних месяцев принадлежали Микасе. Ее почерк, по сравнению с его, выглядел не таким аккуратным: она мельчила, писала убористо, и ее буквы были узкими, наклонными и слегка угловатыми. Эрен словно старался заполнить чернилами всю страницу — строки Микасы были бледными и слабыми, между ними виднелись тоскливые, щемящие пустоты. Проведя рукой по странице с последними заметками Эрена, Микаса наконец закрыла журнал. Завершив на сегодня труды, поднялась из-за стола и, взяв за руку сына — тот с любопытством изучал обстановку, хотя был здесь уже не в первый раз, — вместе с ним покинула маяк. Дома тоже не изменилось почти ничего. Микаса и здесь хотела сохранить все как было, пока они жили все втроем. Вещи Эрена лежали в спальне ровно на тех местах, где он привык оставлять их. Микаса не выбросила ничего, оберегала. Одежду привычно стирала вместе со своей и малыша — кроме той, что еще по неведомым причинам хранила знакомый, любимый ею запах. Ухаживала за книгами, которые полюбил читать Эрен, не хуже чем за цветами и травами в своем огороде, спасала от пыли и солнца, но не от времени. Некоторые брала и перечитывала. Искала его редкие карандашные заметки на полях. Но, вопреки любым стараниям, дома без Эрена было непривычно и неуютно. Слишком тихо и даже словно бы холодней, хотя Микаса, как могла, поддерживала огонь в очаге и тепло внутри надежных каменных стен. — Хочешь, навестим папу? — спросила она, опустившись на корточки рядом с сыном — тот вяло и как-то неохотно перебирал детали конструктора, совсем еще новые, из светлого, полированного, душистого дерева. Игрушку непостижимым, одному ему известным способом, о котором так и не рассказал, Эрен сумел раздобыть для малыша на его четвертый день рождения. Незадолго до того, как оставил их. Маленький Эрен сразу кивнул, оставив игру, с которой в последние недели почти не расставался, словно только и ждал приглашения. Микаса поднялась на ноги и, слегка наклонившись, протянула руку. Крепко сжав теплую ладошку сына, повела за собой. Место, где похоронили Эрена, располагалось в глубине острова — ближайший к маяку отлогий холм, окруженный каменистыми россыпями в получасе ходьбы. Найти подходящее было непросто из-за вездесущего камня. Земля на взгорье отличалась, была пружинистая и влажная, а не голая, в трещинах, напоминавших морщины на лице старика. Валуны покрывал бархатистый мох. Кое-где виднелись травы, кустарники, даже редкие деревца. Разумеется, окрестности было не сравнить с красотами Парадиза, которого Эрен так и не увидел вновь. Но Микасе отчего-то казалось, что иного места, более правильного, он и сам представить не мог. И при жизни отправлялся сюда, часто — один. Возвращался отдохнувший, полный сил, успокоенный. Эрен ни разу не просил предать его земле именно здесь. Они с Микасой почти не разговаривали об этом. Но уверенность, что Эрен одобрил бы ее выбор, была крепка. А еще отсюда открывался вид на маяк и их дом, и даже на кусочек сизого моря под обрывом. Микаса приходила к Эрену вдвоем с сыном почти каждый день. Вместе они рассказывали о том, чем и как живут. Иногда подолгу молчали, и звенящая тишина, поначалу угнетавшая, скоро стала почти родной. Слушали ветер — словно все понимающий зверь, тот умел вовремя утихнуть, отдавая дань их острому, неизбывному горю. Не только здесь, но и дома, и на маяке — всюду Микаса разговаривала с Эреном. Так, словно он не оставлял ее и всегда был рядом, живой. Не задумываясь, по старой привычке, что укоренилась слишком глубоко, в мыслях обращалась к нему. Искала совета, теплого слова, ободрения — и его послеобраз неизменно отвечал ей, как делал бы настоящий Эрен. Когда-то Микаса была уверена, что нет предательства хуже — забыть. Боялась этого, пожалуй, сильнее самой смерти. Или, во всяком случае, ничуть не меньше. Однажды Эрен покинет ее уже по-настоящему. Сперва в памяти Микасы исказится его голос. Смажутся черты лица, по одной. Привычки, любимые фразы, запах, прикосновения — все начнет исчезать, как с приходом осени опадают сухие мертвые листья на горклую землю, мешаясь с грязью. Именно это произошло и с ее родителями: Микаса помнила мать и отца, но смутно, неясно, словно глядела на их лица сквозь запыленное, треснутое стекло. Но любить все равно не переставала. Любовь не угасала — напротив. И тоска крепчала, как ветер в бурю. Но в памяти медленно истлевали портреты реальных людей, заменяясь образами, что придумала Микаса. Правда становилась полуправдой, иногда обращалась в спасительную ложь. А пока прошло слишком мало времени, и Микаса не желала расставаться с образом Эрена — ярким и живым, почти подлинным, наиболее близким к реальному. Малыш переживал потерю иначе. Тосковал по-своему, как умеют только дети. Не до конца сознавая, что папа не вернется, и еще не понимая, но чувствуя всю неправильность образовавшейся пустоты. Задавая вопросы, одни и те же, забывая, что Микаса уже отвечала на них. Ища ее внимания, ее ласки и любви вдвое чаще. Было больше и капризов, и слез, но Микаса научилась справляться. Не без помощи Эрена: с сыном он был неизменно добр и терпелив и ее научил тому же. Теперь она особенно чутко наблюдала за их ребенком. Старалась угадывать, чувствовать его настроение. Нежно-зеленые глаза малыша напоминали об Эрене, и мелкие черты на еще не оформившемся личике, и то, как он до боли знакомо морщил нос, когда не хотел принимать лекарство или рано ложиться в постель, и только-только зарождавшееся упрямство — не то, что свойственно каждому в раннем возрасте, но обещавшее стать чертой характера. В нем, однако, не было ярости, которую Микаса так боялась обнаружить. Горе его было тихим, хотя малыш и не прятал свои переживания; беззлобным, хотя он, несомненно, скорбел и скучал по отцу. Позднее, отдохнув и вновь взявшись за руки, они с сыном спустились к морю. Сюда тоже приходили часто — реже, чем к Эрену, но в любой день, когда позволяла погода и у Микасы выдавались свободные час или два. Море напоминало об Эрене сильнее остального — могилы, и дома, и маяка. Если земля на холме хранила его тело, а дом и маяк — память о том, каким человеком он был, то океан вмещал самое главное — бессмертную душу. Если и «говорить» где-нибудь с Эреном, то здесь — лучше всего. Отпустив ладонь малыша, но не теряя его из виду и продолжая присматривать, Микаса подошла к полосе прибоя. Мелкие соленые волны плескались у ее ног, омывая обнаженные ступни — было тепло, и она сняла сапоги, едва ступила на каменистый пляж. Всякий раз, приходя на берег, Микаса всматривалась в дальний окоем и чего-то ждала. Весточки от Эрена? Знака или чуда? Занимаясь работой, легко было отвлечься и не думать. Но море не прощало ошибок и не признавало полуправды. Разговаривать с ним следовало прямо и честно, ничего не скрывая. Только здесь Микаса позволяла себе размышлять о будущем. О том, что было еще возможно, а чего не случится никогда. Пока только размышлять — и все же. Микаса обхватила себя руками, поежившись от неясного ощущения, пронзившего ее. Может быть, наконец приближалась буря — дождь не проливался уже несколько дней, и обманчивое, хрупкое молчание неукротимой стихии затянулось. Ее ладонь невольно опустилась на живот. Он округлился совсем недавно. Тонкие бледные пальцы ласково огладили его сквозь простое домотканое платье. Уже минула середина дня, а белокипенный маслянистый туман, который обычно собирался поутру, мглистой дымкой стелился над поверхностью моря. Микаса заметила это с опозданием, погруженная в собственный внутренний мир, где никакого тумана не было. Эрен-малыш подошел к ней, позвал, требовательно потянув за рукав, и бесстрашно указал на очертания чего-то неясного вдалеке. Серая точка, бывшая сперва размытым пятном, приближаясь, обретала четкие контуры слишком медленно, и Микаса не сразу сумела понять, что перед ними. Сквозь клубы зыбкого тумана навстречу неторопливо и бесшумно, подгоняемая легким попутным ветром, плыла чужая рыбацкая лодка.