38. Где бы ты ни был

Весна 858 года

Микаса

Эрен продолжал угасать. День за днем его внутренний свет становился все более тусклым и рассеянным. Микаса тщетно пыталась вспомнить, когда начались необратимые изменения. Месяц назад или полгода-год? А то и все тринадцать лет? Он не страдал, как если бы его медленно, но неотвратимо пожирала затяжная неизлечимая болезнь. Перемены были иного рода: апатия, слабость, отчуждение. Эрен, как мог, притворялся, что все в порядке: геройствовать, собирая последние силы, и храбриться было так похоже на него. Микаса и хотела обмануться. Не замечать. Продолжать надеяться. Но что бы ни делали, как ни старались, ничего из этого было невозможно. Эрен не испытывал боли, но заметно уставал, увядал — силы покидали его. Он стал говорить мало и тихо, двигаться медленно, как будто носил тяжелый, неподъемный груз — в конце концов ноша сломала его, оказалась не по плечам. Все больше работы Микаса брала на себя, несмотря на протесты. А в середине зимы, простудившись, Эрен подхватил воспаление легких. Этого не должно было случиться, но его способности к исцелению тоже серьезно ослабли. Самый сильный человек из всех, кого Микаса встречала, оказался не всемогущ. Но и в этот раз она выходила его. Болезнь отступила. Вновь Микаса вырвала Эрена из лап Смерти, получив мучительно короткую и, пожалуй, последнюю, но самую важную, бесценную отсрочку. А затем пришла весна — холодная, неприветливая, поздняя. Словно наступать и вовсе не хотела. Погода переменилась резко, по щелчку пальцев. Влажная, звонкая оттепель. Мягкий, ласковый морской бриз. Микаса радовалась, но вполсилы. А Эрен едва замечал, что происходило вокруг. Возвращаясь с маяка, он спал все дольше, порой — не добудиться. Засыпал крепко, почти сразу. Погружаясь все глубже в пучины сновидений и грез. Микаса могла только наблюдать. В этот потаенный мир, что принадлежал одному Эрену, путь для нее был закрыт, и поделать с этим ничего тоже было нельзя. И просыпался он все труднее, мог растеряться спросонья, охваченный последним сновидением, не менее ярким — если не реальнее, по его признанию, — чем их настоящая, подлинная жизнь. Впрочем, сны его были мирными. Эрен почти о них не рассказывал. Но обходилось без злых кошмаров, а если они приходили, то крайне редко. Микаса могла судить по безмятежному лицу, легкому дыханию и ровным ударам сердца спящего Эрена, а также по его собственным словам. Наверное, тогда она уже понимала, каким станет его уход. Сознавала не до конца. Отказывалась принимать. Уверенности не было, лишь догадка. Но предчувствие, что однажды Эрен не проснется, оставив ее, росло и крепло. Подготовить их сына к тому, что должно было произойти, первым предложил Эрен. Микаса откладывала разговор, хотя понимала, что вредит этим и ему, и их ребенку, и, конечно, себе. — Я хочу сделать это сам, — объяснял Эрен. — Рассказать ему. Но не уверен, как лучше поступить. Микаса хорошо помнила тот вечер. Предрассветные сумерки тяжелым, душным пологом опустились на дом. С тех пор минуло несколько недель, три с половиной или четыре, но, вспоминая, она не могла избавиться от ощущения, словно было это вчера. Большие зеленые глаза на исхудалом лице с резко очерченными скулами как сейчас стояли перед ней и смотрели виновато, но твердо. Эрен не так давно оправился после болезни. Выглядел неважно и чувствовал себя как никогда слабым, беспомощным. Не произносил вслух, Микаса просто знала: он нуждался в ней больше, чем когда-либо. Разумеется, они не могли объяснить маленькому Эрену всего. Что такое смерть. Почему и куда совсем скоро уйдет его отец. Но и обманывать, рассказывая, что тот просто «уехал» и обязательно вернется, оттягивая неизбежное и отнимая у малыша право испытать, пережить свое первое настоящее горе, казалось неправильным. Почти предательством с их стороны. И с последствиями непростого решения предстояло столкнуться Микасе, ведь Эрена не будет рядом, когда их сын подрастет и сможет осмыслить произошедшее. — И я не уверена, — честно призналась она. Несмотря на ярко пылавший огонь в очаге, Микасу пронизывал стылый, коварный холод. Укутавшись в свой шарф, почти не снимала его, надевая и дома, — на заре последней весны, промозглой даже для этих краев, спасала только любимая вещица, верный талисман. — Ты не обязан делать это, — добавила скрепя сердце. Эрен не перебивал, позволяя ей сказать все что хотела. — Если будет слишком тяжело. Что бы ты ни решил… Слова оставили ее, но Эрен, кажется, понял. Кивнув, поправил на ней шарф — тот успел соскользнуть с плеча. Маленький жест неумелой, неуклюжей заботы, которую Микаса так любила. Малыш не мог не замечать изменений в настроении папы. Микаса терпеливо объясняла: тот болеет и нуждается в отдыхе. Эрен старался проводить с сыном больше времени. В конце концов сошлись на том, что выберут полуправду: свяжут уход Эрена с «болезнью», причину которой растолкует Микаса потом, когда их сын повзрослеет. Иногда тот внимательно слушал отца, облекавшего горькую реальность в очертания темной и жестокой, но все же сказки. Если плакал, Эрен утешал его. Но как много понимал их сын, сказать не сумела бы даже Микаса. Они старались сделать правильный выбор, оберегая сердце ребенка, хрупкое и смелое, но одно время покажет, совершали они ошибку или благо. Последний день, тот самый, наступил незаметно. Подкрался со всей осторожностью, робко и несмело, будто, щадя раненые чувства, не желал испугать. День, которого так боялись — и ждали. Эрен — потому что хотел свободы, для себя и Микасы. Она — потому что, вопреки всему, мечтала узнать: произошла нелепая, чудовищная ошибка. Не было никаких «тринадцати лет». Эрену еще жить и жить, и ему ничего не угрожало. Разумеется, пока день не закончился, они об этом не подозревали. Конец всегда наступает нечаянно, вдруг, и если заранее знать о нем и дожидаться смиренно. Время приближалось к полудню. Эрен проснулся, и Микаса приготовила завтрак, несмотря на поздний час. Поела и сама. Аппетита не было у обоих, но каждый старался не показывать слабину. Служба в армии — в кадетском, а после и в разведкорпусе — показала: сила — в единстве. Сломается один — не выстоит и второй. Необходимо держаться, друг за друга и по отдельности, до финала, каким бы он ни оказался. Короткая прогулка с малышом прошла без тревог. Обед, дневной сон. Микаса, как ни старалась, не могла выделить этот день среди прочих. Эрен скучал у камелька, а она украдкой наблюдала. О чем он думал, глядя на неяркий огонь? Плечи опущены, глаза прикрыты — только бы не задремал. Когда Микаса проходила мимо, нет-нет да касалась его плеча или что-нибудь спрашивала. Присев на скамейку рядом, оставляла поцелуи на щеках и виске — Эрен в ответ слабо улыбался ей — и перебирала темные пряди. Волосы его отросли чуть длиннее обычного: падали на лоб и глаза, прикрывали шею. Микаса предложила подстричь. Эрен не возразил. Кивнул, соглашаясь: давно пора. И только во взгляде, потухшем и усталом, можно было прочесть: зачем? Какой теперь в этом смысл? Ей вспомнилась каждая глупая, мелкая ссора. Упрямство обоих, когда ни один не хотел уступать. Всплеск и волны пустого гнева — у Эрена. Сотни несказанных слов — у нее. С тех пор они выросли. Больше не мучили друг друга, перестали плутать. Но как же именно сейчас Микасе не хватало — и этих бестолковых перебранок, и минутных капризов, и вечных недомолвок. Она ловко управлялась со старыми ножницами, слегка ржавыми в месте крепления. Аккуратно проводила затупленным лезвием вдоль шеи, не оставив ни царапины. Закончив, подвела Эрена к зеркалу. Хотя Микаса обычно стригла его одинаково, но всякий раз интересовалась, нравится ли ему, не нужно ли что-нибудь поправить. Не сегодня. Так и не задав привычный вопрос — если Эрен удивился, то ничем этого не показал, — Микаса крепко обняла его со спины. Тишина между ними ничуть не угнетала, терпеливая и чуткая. Эрен успел перерасти Микасу совсем немного, и она уже привыкла, что могла, не спросив, положить подбородок ему на плечо, как теперь. Их глаза встретились в отражении настенного круглого зеркала с единственной, чуть заметной трещиной вверху. Взгляд Эрена — раздумчиво-серьезный и немного потерянный. Изумруды помутнели, хвойная зелень увяла, высохла на палящем солнце. Стоило немалых усилий скрыть и свою печаль, посмотреть в ответ скорее вопросительно, чем тревожно. Она не надеялась на откровенность. Ожидала опять услышать, что «все хорошо» и волноваться не о чем. Эрен качнет головой, повернется к зеркалу спиной и лицом — к ней, заключит в объятия. Отвлечет, заставив забыть. И Микаса сделает вид, что у него получилось. День пойдет своим чередом. — Я боюсь, Микаса. Мне… страшно. То, как Эрен отвел глаза, зажмурился на короткий миг, а затем, на последнем слове, запнулся, и его смущенный, покаянный вид, как ни странно, утешили ее. Микаса тоже была напугана, пусть по ней и не скажешь. Упиралась, не верила, не умела отпускать. Девочка, запертая внутри одинокой холодной хижины в гуще дремучего леса, не желала вновь остаться одна. «Я не хочу умирать». Позже Микаса так и не смогла припомнить: Эрен сам произнес слова или она прочла их на его лице? Ясно сознавала только одно: это был первый раз, когда он признался ей в том, что боится. Смерть была единственным, от чего они, даже вдвоем, так и не смогли убежать. — Я буду с тобой, рядом, — обещала Микаса, не переставая обнимать его, прижимая к себе. Больше половины своей короткой жизни Эрен сомневался, как много оставалось в нем от человека и сколько — от монстра. И вот он перед ней, беззащитный и уязвимый. Слабый, но не сломленный — в ожидании заключительного приговора. Мальчик, который никогда не хотел брать в руки нож, но в конце концов принял оружие, стал им и пролил чужую кровь. Изменился навсегда. И демона, которого находил в себе Эрен и так ненавидел и боялся, взрастила в нем и выкормила она, Микаса. Хотя не была единственной, но стала одной из первых. Заметив, что Эрен успел подустать, Микаса уложила его в постель. Наступила только середина дня. Время будто остановилось. И опять он ни словом не перечил — послушно забрался под одеяло, словно замерз. Даже Микасе не было холодно, и она, устроившись рядом, коснулась заботливо его рук — прохладных, но не ледяных, — сухого лба и теплых, пусть и немного бледных, щек. Как если бы все действительно, по-настоящему было «в порядке», без изменений, но смутное предчувствие мешало обмануться. Наверное, именно тогда она впервые ощутила: этот день все же был другим. И Эрен — отличался. Что-то неуловимо, украдкой изменилось в нем. Тщетно Микаса всматривалась в знакомые черты любимого, родного лица. Искала незримую тень в поблекших глазах, печать Смерти на бледных устах. Напротив, Эрен выглядел так, словно ему стало лучше. Лишенный тревоги и горечи, ярости и вины, что терзали его на протяжении долгих лет. Не прошло и получаса, как он признался, что боится, не хочет умирать, но выглядел спокойным и тихим — Микаса чуть было не начала сомневаться: может быть, она выдумала их последний разговор? — Прошлой ночью мне кое-что снилось. Она вздрогнула, услышав голос Эрена, ровный и прозрачный. Оказывается, последние несколько минут смотрела перед собой пустым, отрешенным взглядом, пытаясь поймать ускользавшую от нее бесформенную, но важную мысль. Должно быть заметив, Эрен позвал ее и коснулся ладони кончиками пальцев, привлекая внимание к себе. Она постаралась не выдать удивления и улыбнулась одними уголками губ, побуждая его продолжить свой внезапный рассказ. — Я видел странное, ни на что не похожее место, — подумав, заговорил вновь. Микаса обратилась в слух, стараясь запоминать каждое слово. — Разве что на пустыню — такую же, как на Парадизе. Помнишь? Кивнула в ответ осторожно и деликатно. Микаса боялась перебивать, задавать вопросы. Вдруг Эрен собьется с мысли или задремлет, не успев договорить? В последнее время такое с ним тоже бывало, и не раз. Конечно же, она помнила. Золотые пески на пути к соленому побережью. Кучерявые дюны, высокие барханы — совсем как морские волны, только практически неподвижные и раскаленные на пылающем летнем солнцепеке. Впервые там оказавшись, Микаса из любопытства зачерпнула горсть песка ладонями — и чуть не обожгла их, как если бы опустила в настоящий, жаркий огонь. Земля дома была совсем другой — теплой и мягкой, влажной и принимающей. Плодородной, а не сухой и мертвой, что толченые кости усопших и могильный прах. Море понравилось ей намного больше, как и Эрену и другим ребятам. Океан был живым, не то что молчаливая пустыня или серые скалы. — Было темно, словно ночью, и только звезды, целые мириады… Микаса? Она виновато качнула головой, извиняясь. Дав ей время выбраться из кружева сладко-горьких воспоминаний, как из вязкой паутины, Эрен продолжил: — Сперва казалось, я там один. — Микаса различила в его голосе печаль и даже страх, но не успела задуматься — так изумили ее следующие слова Эрена: — Пока не увидел ее. Не удержавшись, эхом повторила: — Ее? — Девочку. Совсем еще ребенок. Кажется, она была слепа. — Эрен нахмурился, воссоздавая в уме недавний сон. Было очевидно, он запомнил его до мельчайших деталей, и одно это уже было странно и необычно. — Бродила среди песков, будто потеряла — наверное, путь домой? Или того, кто отвел бы ее туда. — И ты помог ей? — приглушенно спросила Микаса. На глазах без причины навернулись жгучие слезы, и ей стоило большого труда удержать их. Эрен не должен увидеть ее такой, особенно сейчас, подумала она, и мелкая дрожь пронзила все тело от нечаянной мысли, но тут же прошла. — Нет. У меня не вышло, — произнес он с вымученной, грустной полуулыбкой. — Но если приснится еще, то обязательно попытаюсь снова. Микаса представила девочку, что блуждала в безымянной пустыне, потерянная и одинокая. Ее незрячие глаза не видели ни звезд в небесах, ни земли под ногами. Она ощущала только жар — или холод — немого песка, безжизненного, что горький пепел. И вездесущее, пронзавшее все вокруг безмолвие… как и в той, другой хижине — ловушке для Микасы, откуда в одиночку ей тоже не найти выхода. Если бы не Эрен. — Спасибо тебе, Микаса. Его слова были исполнены благодарности и любви, каких не ожидала. Они ранили хуже самого острого клинка, принеся нестерпимую боль. Спрятав ее, Микаса улыбнулась в ответ, не уточнив, что Эрен имел в виду. Вряд ли одну только стрижку. Или то, что она выслушала историю про загадочный сон. Было в его долгом светлом взгляде столько невыразимого. Микаса понимала причину без слов. Годы, что провели вместе, помогли ей увидеть все, и даже больше, что Эрен хотел бы сказать — и не мог. Не успевал. Но и у нее было кое-что, о чем до поры пришлось умолчать. Сначала было слишком рано, а теперь… Времени на раздумья не осталось — Микаса не понимала как, но чувствовала и это. Словно невидимая, неосязаемая нить, что связывала их прочнее самой крепкой, тяжелой цепи, натянулась, как струна, до предела, готовая в любой миг надорваться. Едва слышно, рвано вздохнув, она взяла ладонь Эрена и поднесла к своему животу, совсем еще плоскому, легонько прижав. Микаса не была до конца уверена, поэтому не хотела беспокоить его, но каждая примета, появляясь одна за другой, все настойчивее твердили: чутье не обманывало. Столько раз Микаса надеялась, и в конце концов — не напрасно. И не нужно было ничего объяснять: они говорили об этом много раз, особенно в свой последний год. Об их Ханами — так Микаса хотела назвать ребенка, если родится девочка. Она вспомнила имя случайно, выудила из полузабытых, сумрачных лабиринтов собственной памяти, из глубокого детства. Кажется, имя упоминала мама, но кому то принадлежало, сказать Микаса уже не могла. Эрену понравилось, как оно звучит: нежно и мелодично, напоминая медовый шепот, тихое, вполголоса пение колыбельной и название чужеземного цветка с тонкими, шелковистыми лепестками. Прежде чем закрыть глаза, Эрен посмотрел прямо на нее, улыбнулся слабо, найдя последние силы, — дрогнули уголки его губ и замерли. Взгляд просиял. Свою руку Эрен не убрал, задержав там, куда положила ее Микаса. Кончики пальцев ласково огладили впалый живот через мягкую ткань домашнего светло-серого платья. Когда Эрен засыпал, Микаса подоткнула ему теплое лоскутное одеяло плотнее. Провела рукой по его волосам, коснулась лба и щек, прохладных, растерявших вдруг все тепло. Склонилась и, прежде чем оставить поцелуй на бледных губах — последний, нежный и долгий, пожелала: — Добрых снов. Словно Эрен еще проснется. И они могли увидеться вновь — Микаса верила, с той самой ночи в палатке у побережья, что встретятся обязательно, ведь Эрен обещал ей. Где бы он ни был, куда бы ни отправилась она — отыщут друг друга. Как делали всегда. Подождав, Микаса легла рядом с Эреном, поверх одеяла. Опустила голову ему на грудь — и не услышала знакомого биения большого, неуемного сердца. На нее обрушилась глубокая тишина.