Тогда. На четвертом курсе.

Выпускной год давался тяжело. Работы стало больше – Нурлан таскал меня на съемки уже в качестве продюсера, что требовало большей подготовки и ответственности. К парам добавился диплом и подготовка к выпускным экзаменам. У Маши появился парень, а Катя съехалась с Димой. Я все больше времени стала проводить одна. И, несмотря на свою загруженность, наконец столкнулась с теми мыслями, от которых так упорно бежала. Кажется, я только тогда смогла наконец отпустить шлейф боли, тянувшийся за мной с первого курса. К психологу я идти не хотела – успокаивали стандартные отговорки, вроде "нет времени" и "жалко тратить деньги". Наверное, будь рядом Арсений, он бы снова пинками отправил меня на сеансы. Будь рядом Антон, он бы встречал меня после них. Самоедство, уже кипящим вулканом пробивавшееся изнутри, настигало не вовремя: пока писала первую главу диплома, пока обговаривала рабочие моменты с Нурланом, пока бегала. Тогда я начала бегать уже договорившись с собой и систематизировав эту привычку, превратив ее в спорт. И, как бы странно это не звучало, именно во время бега я наконец и разобралась. Почему сбегала от него? Боялась ответственности. Боялась боли. Боялась, что снова расставшись с ним не соберу себя по кусочкам. Хороший исход я не допускала, потому что чтобы объебаться требовалось меньше усилий, чем чтобы остаться вместе. Почему позволила ему быть рядом? Хотела этого сама, но опять же не хотела брать на себя ответственность. Это было удобно. Это было горько, но, убеждая себя в том, что я – жертва, эта горечь казалась сладостью. Под действием дофамина я побежала к нему. В лицо бил дождь со снегом, мы не виделись год, ждет ли он меня – я не знала, но решила, что хотя бы в первый раз в жизни нужно спровоцировать себя на что-то собственными силами. Он открыл мне удивленный. Он сильно изменился – под глазами были синяки, на лице прорезались скулы, кудри стали длиннее и вились сильнее. У него была щетина, до которой тут же захотелось дотронуться. Нет, он точно все еще ждал меня. – Прости, – тяжело дыша после своего марафона, начала я, – Это глупо, я знаю, вот так обрушиться тебе на голову и рассчитывать на что-то, но я... Блять, как тупо это прозвучит, Антон, но я просто очень поздно поняла, что ты для меня значишь. Если ты меня пошлешь сейчас, я тебя пойму, но мне хотелось, чтобы ты знал, что все, что ты делал – не зря. И главной ошибкой в наших отношениях была я. Он не отводил от меня взгляда, а потом только холодно добавил: – Мне надо работать. Внутри все упало. Но я собрала себя в кучу, улыбнулась и бросила: – Я понимаю. Развернулась, чтобы уйти домой. Он схватил мою руку: – Нет. Подожди меня, у меня созвон. Если хочешь, я дам тебе свою одежду – сходи в душ. Останься. Футболка до опьянения пахла им. Я изучала зал, пока из соседней комнаты вместе с дымом сигарет выходила его иностранная речь. Квартира не изменилась, только свободных полок стало больше. Те, что были моими, все еще оставались пустыми. Я села на пол, оперевшись на спинку дивана. Включила телевизор, поставив его на беззвучный. Еще одна привычка, помогающая заполнить пространство. Свет не горел – до меня доходил только тот, что был включен в коридоре. Когда в спальне скрипнул стул после прощания на английском, он ушел в ванную. Затем поставил чайник на кухне. И только потом пришел в зал – с мокрыми волосами и полотенцем на плечах. Сел на диван, поставив ноги по обе стороны от меня. Опустил свою голову на мою, вдохнув запах волос: – Забавно, – тихо сказал он, поднявшись обратно, – Все равно пахнут тобой даже после моего шампуня. Я подняла на него голову, глядя снизу-вверх. Он смотрел на меня. Нежно провел большим пальцем по губам. Склонился, чтобы поцеловать. Я развернулась к нему лицом, отодвигаясь. Он тоже сел на пол. На его лице отражались блики телевизора. – С кем ты разговаривал? – С инвесторами. У них утро, поэтому созвон сейчас был. Хочу переквалифицировать агенство из аутсорсингового в продуктовое и масштабировать со временем. Думаю, что надо сейчас начинать, пока мы дерем всем задницы, даже если по итогу обосремся. – Почему ты думаешь, что вы обосретесь? – Потому что мало у кого после нескольких лет работы на заказчика получается сделать свой продукт. – Мне кажется, у тебя получится. Добиваться своего и драть задницы у тебя в крови. Он усмехнулся: – Ну ты ведь не о карьере пришла со мной поговорить? – Нет, не о карьере. – Я так понимаю, твоя речь не была запланированной? – Не была. Просто в последнее время думала больше, чем обычно. – И научилась сбегать профессионально? – поддел он меня с улыбкой. – Умеешь уколоть, – закатила глаза я, – Но справедливо. – Прости, видимо, какая-то желчь невылитая выходит. Почему пришла сейчас? – Потому что уже пережила момент, когда не могла без тебя жить и сейчас поняла, что не хочу, – припомнила я ему его же слова, только в своей интерпретации, – Показалось, что это искреннее. – Это правда искреннее, – откинул он голову на спинку дивана. Закрыл лицо руками, протер его. Громко выдохнул в ладони, так и устремив взгляд в потолок. Убрал с плеч полотенце, положив его на диван. Снова посмотрел на меня: – Не буду говорить, что я не думал о тебе. Но и с мыслью, что все закончено, я уже тоже успел смириться. Поэтому я даже не знаю, что тебе сейчас сказать, – он постучал пальцами по полу. А потом протянул их к моей руке, аккуратно хватаясь за нее и поглаживая: – Блять, какая же ты странная, Оль, – он усмехнулся, – Столько лет прошло, а я все еще не знаю, что можно от тебя ожидать. – Мы много времени потратили на физический контакт, пренебрегая разговорами. – Ну вот видишь, – он опустил руку обратно на пол, – А если мы изменились безвозвратно? – Пока мы живы, нет ничего безвозвратного. Прости, это прозвучало высокопарно. – Вполне повседневно от режиссера, – улыбнулся он, а затем встал, – Ты хочешь есть? Я непонимающе смотрела на него. Он добавил: – Я не успел пообедать и поужинать, голова не варит. Хочу свалить вину за свою растерянность на голод. Правда, у меня угощения тебе не подходят, по-моему, на полках только бич-пакеты. Можем заказать что-то пп-шное, но я точно закинусь лапшой. – Года три не ела ничего вредного, – тоже поднялась я с пола, опираясь на его предложенную руку помощи, – Но, думаю, организм простит. Он отчего-то засиял. Довел меня до кухни за руку. Заварил нам лапшу. Мы много смеялись и разговаривали, и это было совершенно не похоже на все, что происходило до. Когда я помыла тарелки, он с опаской спросил: – Может, останешься? По-хорошему, нужно было отказаться, и я прекрасно понимала, что это будет верным решением. Но снова отчаянно хотелось косячить. В итоге я осталась на несколько дней. Работы не было, а учебой можно было пренебречь, в приоритет впервые за долгое время выводя близость с ним. Близость случилась не сразу. На третий день пребывания у него, выйдя из душа, я так и не успела надеть его футболку. Он опустил меня на себя, убирая с лица мои мокрые волосы. Целовал резко, кусая губы. Грубо перекинул вниз, нависнув надо мной. Он никогда не был настолько отчаянным. Сжимал мои запястья до красноты. Оставлял засосы на теле. Целовал так, будто бы это – в последний раз. Резко вошел, но тут же прижал к себе. Сохранял минимальную дистанцию между нашими телами. Двигался быстро, тяжело вдыхая запах моих волос. Мне показалось, что он задрожал. Также резко вышел, сев на край кровати. Запустил руки в свои волосы. Я первый раз в жизни слышала, как он всхлипывал. – Блять, зачем ты пришла? Я не могу так. Забудь все, что я тебе говорил о том, что это – здоровые отношения. Если ты уйдёшь еще раз, я не выдержу. Лучше прекратить все сейчас. Иронично, что из своей одежды у меня была только беговая форма. В ней я и сбежала домой. Это точно был конец. Это точно был конец?