Мой болезненный четверг
1 декабря 2023, 15:53 Я заболела. Чего и следовало ожидать от постоянного нахождения на сквозняках — под раскрытыми настежь окнами, распахнутыми навстречу новому времени года: весне. Моей любимой весне.
Никак не представлялось возможным обойти этот ежегодный ритуал, соблюдение которого означало немедленно перейти в стадию любования всем, происходящим за окном в атмосфере неуловимого очарования.
В любовании начавшейся весной, которая по-настоящему грела моё сердечко и которую я ждала от всего сердца, я сама не заметила, как появились ранее небеспокоившие меня симптомы, вполне возможно, вызванные весенним дефицитом витаминов в организме.
На самом деле, я уже отвыкла болеть, ведь я знала, что, если я сама себя не вылечу, — никто не вылечит, а это, как правило, заканчивалось плохо. Я не знала, что и в каких дозах употреблять, звать врача мне не хотелось — всё-таки, уже почти двадцать на носу, пора бы и самой держать удар за себя, так сказать...
Да и долгов под конец второго курса было столько, сколько я не умудрилась накопить за всю свою школьную жизнь и, казалось, за два университетских года учёбы в совокупности. Чего и следовало ожидать в результате моих постоянных пропусков.
Долги накапливались, нещадно одолевая. А ответственности за предстоящие экзамены и летнюю сессию, вместе с расшатанными нервами, впридачу к её скорой сдаче, — было и того больше.
Я хотела быстро расквитаться с этим «внеплановым послаблением» всего моего налаженного режима (учёба — дом — подготовка — еда — сон — снова учёба и т.д.), но, не тут-то было... Моя простуда (или нет?) перешла в стадию хрен-знает-что, которое, вдобавок, не лечится.
А как-то вечером, когда мне было уже пора ложиться спать, ко мне в гости заявился мой лучший друг, который переехал недавно в другой район и теперь не мог заходить ко мне так же часто, как до этого.
* * *
Наверное, не столько потому, что он переехал в новый район (в новую, кстати говоря, квартиру, впервые — его собственную, а не съёмную), а потому, что он завёл себе новую работу и... новую Швабру. Не беспокойтесь, это я так его девушку называла. Хотя, реальная швабра и то, наверное, была бы посимпатичнее. Нет причин для беспокойства, я всего-навсего ревновала своего лучшего друга к его новой смазливой красотке два-метра-ростом. Ничего особенного или многообещающего: всего-навсего третий размер груди, в меру выдающиеся (настолько, насколько они могут выдаваться при её удачном телосложении) формы, стройная фигура, волосы, обесцвеченные аммиаком, что, пожалуй, её нисколько не красило... Ей бы больше подошёл её натуральный цвет, какой бы он ни был. Придал бы нужной естественности в поведении и во внешности. А так она просто трясла своей осветлённой копной направо и налево, нагромождая себя лишними движениями, что только раздражало окружающих (или только меня?). Бо́льшую часть лоска ей придавали фирменные шмотки — по всей видимости, родители были богатые. Денис — так звали моего друга — вряд ли бы мог купить ей сейчас такие вещи, учитывая его материальное положение сразу после покупки нового жилья в центре города, в весьма неплохом районе. Тем не менее, её не огорчали его финансовые трудности. Она с лёгкостью «вешалась» на него и иногда даже выглядела более или менее непринуждённо в своём желании быть рядом с ним, но, милая моя... Спешу разочаровать эту «милую» особу, заявляю: это место уже занято. Было бы занято. Если бы Денис был более сообразительный. Но, к сожалению, оно занято для меня, а не для неё. С тех пор, как мы познакомились с ним в летнем лагере шесть лет тому назад (мне было 14, ему, соответственно, — 18), впоследствии узнав, что мы учимся в одной школе (вернее, учились), но уже больше никогда не увидимся на её территории (ибо он закончил её в том году, напоследок отправившись в лагерь незадолго до своего совершеннолетия, перед тем, как поступить в ВУЗ), — никаких поползновений в мою сторону не было. Он старательно изображал дружбу, а я покорно подчинялась ему в этом. На самом деле, я хотела бы, чтобы между нами было нечто большее, чем дружба, на которой он сам предложил остановиться (ввиду, поначалу, моего не слишком большого возраста, как он мне потом объяснил). Хотел бы он сам этого «большего» — уж не знаю, но, наверное, дистанцировался он от меня, чтобы я не мешала ему строить дальнейшие планы на жизнь, в которых я — 14-летняя (и т.д.) школьница — не имела места. Как видно, Денис не был во мне заинтересован. Его круг общения стремительно пополнялся с каждым годом, проведённым в ВУЗе, всё новыми и новыми знакомыми, среди которых я не испытывала желания находиться, дабы не нарушать тем самым его границы, которые он очертил, не впуская меня на «отмеченную территорию». Сама же я довольствовалась поочерёдно статусом «знакомой», затем — «подруги», затем — «закадычного приятеля», которого он во мне выявил и коим ограничился в моём лице. Этакий «бро в короткой юбке». Что ж, я могу им побыть, без вопросов. Как говорится, «ноу проблемс». Но сама я всё это время любила. И любила безответно, как это часто бывает. И ничего не могла дать ему взамен на всё то, что давал мне он, даже в статусе простого приятеля, а потом — и друга, которому можно доверить все свои секреты, не разбирая, стоит ли это того или мне предстоит потом горько пожалеть. Денис был моим другом столько раз в неделю, сколько мог. Учёба, личные отношения, друзья, семья, тусовки... Я принимала это и глубоко в душе боялась, что однажды он просто «кинет» меня. Но ниточка, повязавшая нас с той летней смены в лагере — на которую он мог уже и не прибыть, — до сих пор связывала нас неразрывно друг с другом, и это казалось мне самым большим чудом на планете. Каким-то образом Денис был чутким к моим запросам, внимательным и общительным другом, коего у меня не было все эти годы. В нём превосходно сочетались природное обаяние, оптимизм, склонность к «поюморить» и внешность, с первого взгляда обращающая на себя внимание. Высокий, темноволосый, с миловидными чертами лица, с зелёными глазами, с татуировкой на правом плече, которую удавалось разглядеть в футболках без рукавов. В его облике прочитывалось нечто родное, то, что на подсознании всегда держалось у меня внутри. Отца, которого в моей жизни не было, я часто представляла именно таким... Денис... Даниил Алексеевич. Нечто похожее являло себя в звучании имён и того, и другого. И не в первой букве, которая у них совпадала, таилась разгадка. Наверное, я просто знала, каким был мой папа и каким будет мой будущий муж. Но никому никогда и ни за что в этом бы не призналась. Мама думала, что мы спим уже с тех пор, как я отправилась в десятый класс: только тогда я открыла ей «ужасную» правду о том, что встречаюсь с мальчиком, но это — дружеские встречи. Все эти два года мне удавалось скрывать своё шаткое положение, притворяясь, что я гуляю с подругами, которых у меня давно не было. Она, разумеется, не поверила, что между нами ничего нет — как полагается моей матери, и мне пришлось сказать, что мы расстались. Вернее, прекратили своё общение. Даже хорошо, что сейчас я живу в отдельной квартире от матери, хоть и снимаю её на деньги, принадлежащие ей: так собственную свободу ощущать легче, даже если ты знаешь, что, прежде всего, это ощущение кроется внутри и начинается с твоего самоопределения. Самоопределившись, я съехала от матери в район, расположенный через два квартала от нашего, ещё на первом курсе, чему была несказанно рада. Правда, она всё равно заезжала ко мне в гости достаточно часто, ибо было близко (и страсть продолжить свои материнские нотации была выше всех преград), и этого хватало, чтобы размеренно капать мне на мозги. Но терпение и труд, как известно, всё перетрут. Не знаю, как насчёт труда — с ним было как-то туго, а вот терпение меня нередко выручало. Правда, когда Денис тогда стал приходить к нам домой в её отсутствие, она, по возвращении, стала спрашивать, почему у нас в кухне так стойко пахнет мужским одеколоном. Мириться с поражением ей никак не хотелось, однако, и я не собиралась отступать. Первая детско-юношеская влюблённость давала о себе знать, похоже, и сейчас держа меня в узде. Удивительно, но он действительно не склонял меня за это время к сексу или ещё к чему-либо. Наверное, у него были для этого другие девушки, с которыми он меня не знакомил. Не подразумевалось. Тем не менее, я продолжала ждать и надеяться, что в его голове рассеется тот непроходимый туман, которым он себя окружил. Но время шло, а туман не рассеивался. Мы просто гуляли, проводили вместе свободные часы вне моей школы и его высшего учебного заведения, и при всяческих моих невнушительных попытках перевести наши отношения в горизонтальную плоскость — да, у меня играли гормоны, да и сейчас играют, только вот удовлетворить их всё равно не представляется возможным — я оставалась не у дел, а, проще говоря, во френдзоне. И вот я уже — студентка второго курса, а он работает в весьма и весьма престижной айти-компании программистом, получая неплохие деньги, львиную долю которых откладывал на квартиру. Продав после смерти родителей их «трёшку», он вложился в более масштабное «предприятие» — тоже трёхкомнатную квартиру, но, на этот раз, с более удобным расположением в черте города и... дорогим ремонтом, который он позже затеял. Добавив из своих сбережений, он мог купить жилплощадь, состоящую из четырёх помещений, но, видимо, не видел в том практического назначения. С этих пор у него появились хлопоты по обустройству, обязанности закончить ремонт, начатый в одной части квартиры — которая ему не понравилась, в результате чего возникла необходимость переделать, и, как я уже сказала, новая девушка, с которой он меня впервые познакомил совсем недавно. Впрочем, по его словам, они и сами только недавно начали встречаться. Может, с того дня я и заболела. Кто знает, может, это была психосоматика? В любом случае, болеть сейчас было никак нельзя.* * *
Как следует высморкавшись (была бы я на улице — перепугала бы всю округу), я отправилась в спальню, по направлению к своей уютной постельке, заждавшейся меня ещё с середины этого долгого дня: когда я, вместо того, чтобы позволить себе желанный отдых на ней, села за отработку многочисленных долгов. Которые, увы, сами себя бы никак не закрыли. Полагаясь в своей надежде выздороветь на русский «авось», а не на собственное благоразумие, которого у меня было не достаточно, чтобы лечиться, я услышала не предвещающий ничего хорошего звонок в дверь. Вынужденно остановившись в прихожей, глянула в глазок. То, что это не мама, — уже хорошо. Как-никак, в дверь позвонили в половину десятого вечера, а не в районе семи (как раз когда мама обычно возвращалась с работы и стремилась заехать ко мне по пути) — так что, её поздний визит, прямо скажем, насторожил бы. Тем более, она меня всегда предупреждала заранее по звонку. Я нехотя щёлкнула замком. Не то чтобы я не хотела его видеть... Просто была, очевидно, не в том состоянии. А он мог бы и поинтересоваться, как у меня дела и как здоровье! Три дня не виделись, а он и не звонил: всё в делах да в делах. Или со своей Шваброй расстаться не может. Почему он не с ней в такое позднее время? Меня уже давно никто не посещал: кроме ментальных загонов, синдрома пустого желудка, когда в животе не пребывало на протяжении многих дней нормальной еды, внезапной периодической депрессии и стойкого желания бросить всё к чертям собачьим. Поэтому, увидев у моего порога Дениса, я знатно удивилась. — Ну привет, красавица. — дверь открылась под моим натиском, не забыв при этом недовольно скрипнуть, являя передо мной моего ночного гостя. — Ну привет, упырь. Улыбка разразилась внутри меня, стоило взглянуть на этого человека, который уже успел всколыхнуть за эти несколько дней все имеющиеся чувства во мне: и обиду, и сильное желание увидеться, и укрепляющееся с каждым днём чувство немыслимой привязанности. — Это кто же так гостей встречает, малышка? Нехорошо. Галантно разуваясь при помощи ложечки для ботинок, оставляет кроссовки на коврике в прихожей и следует за мной на кухню, предварительно поймав в кольцо рук моё уже изрядно потрёпанное болезнью тело, поглаживая по голове и предоставляя возможность в моменте насладиться его запахом. Уже таким забытым (да, всего три дня прошло, не имеет значения), но всё ещё родным. С трудом сдерживаюсь, чтобы не окочуриться прямо здесь, в его объятиях. Было бы романтично, но не уместно. Плохое самочувствие к вечеру прогрессировало всё больше с каждой, удваивающейся по моим личным ощущениям, минутой, проведённой не под одеялом. Несмотря на то, что он скрашивал эти минуты своим присутствием. Перед глазами уже медленно кружились звёздочки, и облака, затуманивающие взор, искали себе обратную дорогу в небо. Хотелось как можно скорее погрузиться в царство Морфея — видимо, поэтому я заранее выбрала себе место не за кухонным столом, а на подоконнике: прижаться к окну, чтобы не потерять равновесие, казалось мне не самым худшим решением за сегодня. Хотя куда уж хуже. Я проебала свой законный отдых, будем честны. А теперь готова застрелить этого «пришельца» и нарушителя моих чудесных снов (если, конечно, они были бы чудесными, в таком-то состоянии). — Ещё хуже пропадать на несколько дней без объявления войны. — укоризненно заметила я. — До тебя буквально не дозвонишься. Что, срочные дела «нарисовались»? Не то чтобы я его отчитывала. Просто иногда возникало такое желание, что с меня взять. Материнские инстинкты — они такие. Даже у двадцатилетней курицы, которая и о себе-то позаботиться не могла, что уж говорить о ком-то другом. Хотя, кого я обманываю. Никакие это не инстинкты, а банальное желание «докопаться» до кого-то по поводу того, что тот не оправдал твои же ожидания. Всё как у всех, ничего необычного. — Не так чтобы очень... На работе аврал, как всегда, ты же знаешь. А ты как себя чувствуешь? Выглядишь бледненькой. — обезумел? Я выгляжу... — Если бы. Я выгляжу затраханной. — шумно выдохнув, пришла к выводу я, проходя на кухню и располагаясь, как и хотела, на подоконнике, ощущая его шаги за спиной. — Ухажёр появился? — с долей ревности (мне не мерещится в простудном бреду?) посмотрел он на меня, пока я подбирала под себя одну ногу, а вторую оставляла свисать вдоль стены. Он пристроился рядом со мной, ненароком оглядывая спящий — почти — город, в огнях и машинах. Ага, конечно. — Десять ещё скажи. — фыркнула я, не собираясь слушать его бредовые фантазии относительно моей личной жизни. Основанные на её отсутствии. Согласно необходимости — данной, как воздух — что-то да приукрасить в ней. Придумать. Досочинять. — Мечтай, я тебя ни на кого не променяю. — шуточно заявила я, про себя отмечая, что, вообще-то, в шутке есть только доля шутки, а всё остальное — правда. Чистая, выверенная, никому не нужная правда. Что с ней делать — ума не приложу. Плюнуть хочется... на всё. И на него — в особенности. — Понимаю твою преданность, но следовало бы подумать. Сколько одна уже прозябаешь. Эта тема, прямо скажем, меня нервировала. Особенно сейчас, когда я отчаянно пыталась выпутаться из этого клубка запущенностей, в которые я сама себя загнала, и при этом не сдохнуть — по возможности — от борьбы с недомоганием. Понятно дело, он этого не знал, но я и не собиралась докладывать ему со счастливым лицом, что я заболела. Пускай проваливает для начала и даёт мне как следует выспаться перед завтрашним днём, который я намеревалась стойко выдержать — скорее, пережить, — проведя его в стенах университета без ущерба для и так истерзанного всем произошедшим организма. — Я не заинтересованна в отношениях. А как там твоя Швабра поживает? — перевела разговор на другую тему я, желая всё-таки услышать причину, по которой он сейчас не с ней — смотрит кино или занимается чем-то другим, принятым между двумя людьми, влюблёнными друг в друга и живущими на одной территории (или не обязательно). На самом деле, он ни за что не ответил бы, почему он не с ней. В последнее время он держал всё в себе, и достучаться до его мыслей и чувств было не так-то и легко. По этой причине мне стало казаться, что наша дружба — если её можно назвать таковой — осуществляется только в одну сторону. И, нетрудно догадаться, держится лишь на мне и моей инициативе (тире безудержной влюблённости). Которая, как видно, именно сейчас начала стремительно угасать — с появлением его новой девушки, с которой у них всё «официально», с которой он вдруг решил меня познакомить, в отличие от его предыдущих увлечений, и с его постепенным отдалением от меня и расставлением приоритетов в сторону личной жизни, не касающейся меня никоим образом. По большому счёту, так было всегда, но почему-то именно сейчас меня максимально «прорвало» на этот счёт. Чаша терпения переполнилась, не пройдя проверку на прочность нашей дружбы, которая должна была укрепиться с годами. Все эмоции, собравшиеся воедино, едва не хлынули обильным потоком из горьких слёз, собирать которые пришлось бы вместе с остатками самообладания при нём. Оставаться гордой по-прежнему казалось правильным. Вся соль в том, что дружба всегда была с оттенком «недо-». И в этом — исключительно моя вина. Сил на выяснение чего-либо с Денисом не было, однако, я зачем-то встала на этот скользкий путь. Вероятно, я посчитала, что терять уже, в сущности, нечего. Попытка держать себя в руках хотя бы во имя всех страждущих от болезни органов провалилась с треском, как и следовало ожидать. Он улыбнулся, переводя всё на искренний смех, вырывающийся из него с ноткой лёгкого осуждения, плещущего в глазах, вызывая у меня недоумение. Как выяснилось, — и у него мои вопросы вызывают не меньшее. — Бля, почему она тебя так волнует? — ах, если бы ты знал, почему, предатель! Но ты предпочитаешь меня стойко игнорировать и играть роль порядочного «Друга года». Даже я уже не хочу быть порядочной, и не хотела ей быть, начиная со своих пятнадцати. — Меня сейчас преимущественно волнуют мои долги, а вы со Шваброй можете выдохнуть спокойно. — оставалось мысленно покинуть эту нелепую затею, пока мой сарказм, коим я была преисполнена, не сыграл со мной же злую шутку. Видимо, так болезнь на мне сказывалась. Или моя натура, всего-навсего. Дэн на мои слова только фыркнул и, как-то слишком тяжело вздохнув (как будто я могла помешать им со Шваброй, нет уж, мы не из таких), нервно потянулся в карман за сигаретами, дабы осуществить своё любимое занятие. Я же — не знаю, для чего — решила встать и поставить чайник. Эстетика курящих парней — точнее, одного курящего парня — на моей кухне прекрасна: он уже разворачивал новую упаковку из-под сигарет, изымая оттуда одну, собираясь употребить её в течение ближайших пяти-десяти минут, выдыхая дым в полу-раскрытое на кухне окно. И я даже готова была пойти на жертвы, вынужденная опять отвечать перед мамой, почему у меня такая прокуренная квартира (к слову, он иногда курил и на диване, в гостиной, и, не стесняясь, в моей спальне), лишь бы только это ощущение защищённости рядом с ним, на моей кухне, никогда меня не покидало. Плевать, что где-то там есть его девушка, и это не совсем нормально. Не знаю, что он думает по этому поводу: предположу, что ничего — он просто приходит ко мне отвести душу, а я не интересую его на протяжении вот уже шести лет. Но в следующей жизни мы точно будем вместе, я это знаю. За вид курящего Дэна можно было Родину продать. Настолько эстетично он брал в рот эту гадость — которой вскоре и я после нашего знакомства начала «баловаться» — и настолько красиво выкуривал эту дрянь, что не хотелось отпускать его никогда, дабы не переставать лицезреть этот процесс. Ну и что, что я, возможно, конченная? Со мной явно что-то не так, раз я даже больная об этом думаю. Больная им... За сигаретами я ходила чаще, чем за продуктами, и стабильно тратила на это свою стипендию. Продавщица в местном супермаркете уже должна была узнавать меня как родную и предлагать лучшие сиги, однако, благодаря моей детской внешности — и своей недолгой памяти, судя по всему — она лишь сурово просила меня показать паспорт каждый раз, и я не могла выйти из дома без этой чёртовой бумажки, чтобы купить очередную пачку дурной зависимости. Удивительно, как меня ещё мать на этом не поймала. Я всегда тщательно сжёвывала жвачку перед её приходом и проветривала квартиру, а когда, в конце концов, «палилась», — говорила, что это мальчики у меня курят. Один симпатичный мальчик, коего мама слишком хорошо знала, но чьё имя запрещено было произносить в наших разговорах под страхом жутких разногласий. Мама — как и я — старательно делала вид, что всё хорошо, прекрасно понимая, что просто так всё это не кончится — правда, она, наверняка, не догадывалась, что я до сих пор не отдала этому «несчастному» свою девственность, и с трудом, видимо, соображала, как я до сих пор не залетела. В свои двадцать я была более или менее самостоятельна, и она предпочитала не лезть в мою личную жизнь для своего же блага. Но она всё знала. Знала — и, увы, была права. Что касается моей внешности и сигарет, — Дэн шутил, что мне «повезло: даже насиловать не будут, в случае чего — слишком невинное лицо». Ох, милый, твои слова — да маньяку в уши. Им похуй, кто невинный, а кто — против насилия. Видимо, поэтому он со мной до сих пор не спит. Ждёт, когда ебало состарится. Так можно дождаться до ста лет, если я вообще на сигаретах столько «протяну». Что ж, если встречаться со своей Шваброй, а потом приходить ко мне на кухню и «болтать за жизнь» за сигареткой ему удобное, — то не смею ему возражать. Я вообще возражать не умела, как вы уже поняли. Особенно, когда речь шла о нём. — Потерпи. Второй курс — ещё ничего. Потом купишь икону и будешь молиться, на всякий случай. — со знанием дела произнёс Дэн, вбирая в лёгкие побольше никотинового яда и глядя в окно на город, который за это время ничуть не изменился: что мы провели здесь, в бессмысленных беседах — ни уму, ни сердцу, как говорится. Чайник почти вскипел. — Я думала, эффективнее учиться. — не желая ждать, пока техника разразится в воплях по случаю своей готовности к эксплуатации, вновь пристроилась рядом с ним, на подоконнике, свесив ноги и любуясь тем, как он «пожирает» глазами любимый город, засыпающий и томящийся в проблемах отмершего дня. Иногда во мне просыпался поэт — и в моей голове рождались строчки наподобие этой, — но я тут же усыпляла его обратно. У меня и так времени не было — сессия на носу, и я не хотела отвлекаться на «писульки», которые потом не нужны будут даже мне самой. У меня не было как такового хобби, и единственное хобби, которое я сейчас могла себе позволить, — это просиживание за рабочим столом в попытке сосредоточиться над материалом для очередной письменной работы. Но меня это не расстраивало. Зато я не тратила время на то, чтобы вышивать картины крестиком, как моя бывшая школьная подруга — которые потом будут пылиться в моём же шкафу, — я не горела желанием учить английский, ходить в бассейн или осваивать какую-нибудь технику игры на фортепиано. На улицу меня было не вытащить, и всё, что я по-настоящему любила делать — готовить, спать и слушать музыку, когда готовила. Приходилось иногда практиковаться в кулинарном мастерстве, ибо есть хотелось чаще, чем получалось думать о том, хочу ли я в очередной раз готовить на «себя любимую». Нет, вру. То, что я по-настоящему любила делать, — это читать книги. Я могла забыться в книжном мире, не желая «возвращаться» в реальный. Там порой мне было по-истинному хорошо, и не нужны были, в результате эмоциональной «подпитки», реальные кавалеры и претенденты на сердце. Конечно, суррогатный мир взамен настоящего — такая себя перспектива на будущее, но это позволяло мне подолгу оставаться «на волне» приятных впечатлений и фантазий, в связи с чем этот самый реальный мир не казался таким уёбищным. Наверное, для общественности я не представляла ровным счётом никакого интереса, поэтому и не имела большого круга друзей. Одна подруга и пара-тройка товарищей из университета. Не густо. Я не комплексовала по этому поводу, скорее — хотела наверстать упущенное. Но, похоже, мне уже не удастся это сделать, пока я учусь в университете. А когда я его закончу, — начнётся работа, на мне всё так же будут домашние обязанности, возможно, я уже буду замужем... Хотя, какое «замужем»?! Из-за Дениса я навсегда останусь одиночкой с двумя котами, которых, по всем канонам, заведу в глубокой старости. Если старость, конечно, меня примет. Одним словом, «жизнь — боль, судьба — печаль». Периодически я изнуряла себя тренировками в спортзале, и это также нельзя было назвать «хобби». Скорее, полезная для организма рутина в попытках держать себя в форме. Таким образом, мои интересы ограничивались домом, фитнес-клубом, который порекомендовала подруга, и парнем, до которого было не достучаться. А, ну и, собственно, прогулками с самой подругой: изредка, в парке. Или встречами с ней в клубах. Последнее я любила ещё меньше остального, однако, терпела, чтобы не свести наше общение к минимуму. Веселья — хоть отбавляй. Но я не жаловалась — разве что изредка, — я сама выбрала такую жизнь и, по итогу, сама страдаю. Сигареты меня исправно выручали, когда хотелось кому-то поныться о своей нелёгкой жизни, а маман со своими советами только «грузила». Сигареты не спрашивали тебя ни о чём, выслушивали внимательнее кого-либо другого и не требовали отдачи в свою сторону: ты просто куришь — и тебе уже хорошо. Хоть и вредно. И дорого. Курение — зло, помните об этом. Чайник вскипел. — В твоём случае — нет. Ты не учишься, а балду пинаешь. — что правда — то правда. — А потом, под конец года, хочешь что-то наверстать. Загоняешь себя до смерти. Купи лучше икону. — ухмыльнулся он. — Ага, или издание «Молитвы для учёбы, для успешной сдачи экзаменов». Спасибо за совет, друг. — Не за что. — очаровательно улыбнулся мой собеседник. Боже, эти ямочки, эта улыбка — это что-то. Зачем я влюбилась в тебя, красавчик? Позывы к тому, чтобы встать и налить чай — если, конечно, мой друг вообще собирался после прекрасно выкуренной сигаретки приступать к чайной трапезе — остались неудовлетворены в связи с резкими приступами кашля, который стал вырываться из моей глотки с поглощающей нетерпимостью. Таковых я сегодня ещё за собой не наблюдала, и потому была растеряна и немного взбудоражена. Не в силах прогнать их в данную минуту, вынуждена была содрогаться всем телом, сконфузившись под пристальным взглядом оппонента. Чёрт бы побрал Дениса с его табачными происками. Приспичило ему покурить именно сейчас и именно в присутствии меня, тяжело больной собственным неизлечимым идиотизмом. Памятуя, что до этого момента меня кашель — слава Богу — не мучил, предположила, что именно токсичные вещества, раздражающие слизистую, могли привести к такой реакции. Как бы то ни было, мне такие приключения — с риском осложнения простуды и развитием бронхита или пневмонии — были не кстати. — Слушай, подай воды. — с трудом произнесла я, не на шутку заставив его волноваться. — Ты чего? — ответить я бы уже вряд ли смогла, и он послушно потушил сигарету, оставив её тлеть на подоконнике — наконец-то, — и направился к чайнику, наливая оттуда мне стакан тёплой воды, разбавляя её водой из-под крана, чтобы я могла отпить. Я поблагодарила и выпила всё залпом. Стало легче, но неприятное, саднящее ощущение так быстро не испарилось. — Мне не нравится твой кашель. — удивительно, но мне тоже! Курить надо меньше. — С тобой всё нормально? Нет, блин, я сижу тут, с тобой, вместо того, чтобы видеть десятый сон в своей кровати! Поставив кружку рядом с собой, я тяжело вздохнула и почувствовала, как к лицу стремительно приливает жар. Температура поднималась? Ещё не хватало. Или его присутствие так действовало на меня, вызывая прилив неоправданного смущения. — Нормально. Я сегодня выкурила две пачки, так что нормально. — соврала я, сама не зная, на что рассчитывала. Не знаю, зачем. Это просто я. — Врёшь. Ты никогда столько не курила. Конечно, я курю и больше, но тебе об этом знать не обязательно. Ладно, шучу. Я не настолько отбитая. — Закуришь тут... Проблем столько. — постепенно теряя связь с внешним миром, но пытаясь как-то отбиваться от внимания, свалившегося на меня со стороны этого засранца — нет чтобы до этого на меня внимание обратить, когда я в здравии была, — несла полувыдуманный бред я. Отчасти — не соврала. На нервах я всегда курила больше. Но вчера и сегодня было как-то не до этого: я с головой погрузилась в навёрстывание упущенного за весь этот год — будь он неладен — и даже забыла про свою вредную привычку... А сейчас он, зараза такая, напомнил — но мне уже было нельзя. От слова совсем. — Что-то случилось? — Случилось, блин! Конец года, а я — ни в одном глазу! Завтра на семинаре меня убьют. Это в последнюю очередь должно было меня волновать. Но не тут-то было. Не пропущу я завтрашний семинар, фигушки. Однако, от боевой готовности не осталось и следа, когда я услышала этот строгий голос с нотками упрёка. — Я тебя убью раньше, Марьян. Ты не сказала: что случилось? «Я заболела... тобой». Банально до одури ведь, да? Именно поэтому я набрала в лёгкие побольше воздуха и выкашляла из себя остатки никотина вместе с тупыми вариантами ответа. «Ты же меня вылечишь?», — глупый и ненавистный мной же вопрос вертелся до странного послевкусия на языке. Такое спрашивать немыслимо. Отпираться было бесполезно. Мне уже настолько хреново, что, если меня прямо сейчас не отнесут и не положат в постель, — то я завещаю все свои сигареты с фильтром ему на бессрочное пользование. Пусть курит или любуется, что хочет с ними делает, — мне всё равно. Это моё последнее слово. — Я заболела. — тяжело вздохнув, тщетно прощупываю температуру самой себе. Ладонью, прислонённой ко лбу — всё стандартно. Ничего не понимая, прекращаю эти манипуляции, чтобы не выглядеть ещё более убого. — Приехали. И молчишь? А что говорить? Ты пришёл, как всегда, на полчаса... или мы уже дольше сидим? В своём безрассудстве не могу отличить пять минут от часа: всё одинаково долго и муторно, как можно догадаться, в моём полусознательном пребывании на этой кухне. — Я не хотела тебя беспокоить. Ты пришёл со своими проблемами, а мы и так говорили только обо мне. Он сердито покачал головой и потянулся, зачем-то, к телефонной трубке. — Ты что делаешь? — в недоумении попыталась распознать характер его странного и нелогичного поведения. Он врача мне собрался вызвать или что? — Сейчас тебе врача вызову. Не дёргайся, сиди. — он что, шутит? Я давно не скрывала своего страха перед людьми в белых халатах. Плевать, что я уже достигла того возраста, когда, в общем-то, пора было перестать — по словам мамы — маяться подобными пустяками. Белые халаты стойко ассоциировались у меня с психушкой — куда я и так скоро попаду, если буду учиться в таком графике, — а все осмотры у врачей давно доставляли сплошной психологический дискомфорт. Похоже, он и вправду набирал номер поликлиники, к которой я была прикреплена. Это он чего-то надышался, а не я. — Какого врача? Ты что, спятил? Ты видел, сколько мне лет? — Паспортом будешь перед своим женихом крутить, чтобы он поверил, что возраст согласия наступил. Со мной этот номер не пройдёт. Я сейчас уеду — и ты опять себя запустишь. Что верно — то верно. Но про жениха обидно было. Я всё ещё — ради чего, собственно? — надеялась, что он свою Швабру оставит и ко мне уйдёт. Но, похоже, и правда придётся состариться в одиночестве или присмотреть назло ему себе какого-нибудь симпатичного врачишку. Надеюсь, сейчас приедет не старая грымза. Хотя, кого мы с вами обманываем... — Вызову, и он тебе всё нужное пропишет, а я потом схожу и куплю. И проконтролирую, пьёшь ты всё это или нет. Ага, так я тебе и поверила: ты заходишь раз в три дня, а то — и реже, у меня за это время болезнь только прогрессирует. А сама я нихрена не делаю. Впрочем, попытка — не пытка. Я тоже не против, если он меня вылечит. Только в другом смысле. — Тебя только оставь одну. Весь дом своим кашлем перебудишь. Ты скажи мне только точный адрес и... — ты прикалываешься, ты до сих пор мой адрес наизусть не знаешь? — ...есть у тебя медицинский полис? Ну, страховой полис или как его там? — Есть, да. Тебе номер нужен? — Номер, да. Не сама же бумажка, я не смогу её по телефону никому показать. Алло? Да, здравствуйте. Хотел бы врача на дом вызвать. Марьяна... — пока Денис диктует мою фамилию, отправляю в мусорное ведро окончательно стлевшую рядом, на подоконнике, сигарету. — Температура? Есть температура? — переспрашивает он меня, пока я представляю, есть ли у меня температура. — Не знаю. Тридцать шесть и шесть. — подозреваю, что температура оставалась в рамках прежней и не поднималась. Горячая рука Дениса прислонилась к моему лбу. Определить самостоятельно у него и вышло, и он повторил за мной, задавая мне следующие уточняющие вопросы, коими, похоже, его самого забрасывали на том конце провода. — Тридцать шесть и шесть. Да. Симптомы? — наклоняется ко мне, опять расспрашивая. А какие у меня симптомы? — Да нет никаких симптомов, вроде... Слабость немного, а так... Не знаю. — Слабость. Кашляет сильно. Похоже на ОРВИ. Записывайте адрес. Девушке девятнадцать лет. Почти двадцать. — увидев мой укоризненный взгляд, исправился парень. — Какая разница, кто говорит? Отец говорит. Не сдерживаю улыбки и смеха, который наверняка доносится до настырной тётеньки — или тётенек — в регистратуре. — Ну и что, что голос молодой. Записали? Ага, в течение часа? Всё, спасибо, ждём. — кладёт трубку, ухмыляясь при виде моей гримасы. — Чего ты? — Ты бы хоть сказал, что не отец. — А кто? — Ну, брат хотя бы. — то брат, то отец. Ты уж определись, Марьяна, кого тебе больше хочется. Хотя, я уже и так определилась. Я больше хочу парня. Только, желательно, не в этом состоянии. — Да какая разница, их это вообще волновать не должно. — резонно. — А ты иди в постель ложись, нечего по квартире шататься. Папочка приказывает. — Чего?! — вот это поворот... — Ну, если хочешь, ты можешь звать меня «папочка». — беззаботно объявил он. — Фу, какой ещё папочка. Не буду я тебя так звать. — хоть и на деле я прониклась таким поворотом событий — ну от того, чтобы иногда звать своего любимого sugar daddy, ещё никто в здравом уме, по-моему, не отказывался, — мне нужно себя не выдавать и изобразить, что меня только что чуть не стошнило. Хотя, звучит забавно. Господи, помилуй меня, грешную. — Ладно, не зови. — согласился он, в примирительном жесте подняв руки. Денис зашевелился и, аккуратно подтолкнув меня с подоконника, давая понять, что мне пора двигаться отсюда в направлении соседней комнаты — Аллилуйя, — положил мне руки на плечи, сопровождая сзади. Видимо, боялся, что я на полпути упаду. Не боись, твоё присутствие же как-то выстояла. А ты, между прочим, хорош и горяч. Повезло Швабре. Зря я её вспомнила: настроение испортилось, мало-мальски приподнятое звонком в регистратуру. Несмотря на то, что последствиями этого звонка вскорости сюда явится врач — какая-нибудь мымра из их медперсонала. Придётся потерпеть ради обещанной заботы Дэна, в кои-то веки. — Приедет врач и поймёт, что никакой ты не отец. — продолжала я нашу — успевшую перерасти в бредовую — беседу. Не успела я сесть на кровать, как меня уже осторожно толкали назад, на подушку (не обращая внимание на мой беспорядок из учебников и конспектов, благополучно сдвигая их на другую сторону кровати, где я не спала). Надо было раньше разобрать этот беспорядок, но мне было некогда: я занималась самобичеванием на кухне и параллельно вдыхала распространяющийся по ней никотин, забивая на своё здоровье и наслаждаясь своей безответной любовью в лице Дениса. Благоразумие — высший левел, но не осуждайте меня. Во всяком случае, уже поздно. — Их работа — осматривать пациента, не до этого будет. — накрывая сверху одеялом, утешает меня мой личный сорт слабости и предмет воздыхания. Мама-мия, как же под одеялом-то хорошо... — Это только этим клушам, — имея в виду диспетчеров на телефонных звонках, продолжил он, — дело до всего есть. Тебе хоть полегчало? — осведомился он, когда я закрыла глаза и уже готовилась «провалиться» в сладчайшие сны. Невменяемость крайней степени. — За сколько? За две минуты? — фыркаю, устраиваясь поудобнее под одеялом, ещё как-то резонируя с его вопросами. — Да при чём здесь две минуты. Вообще, в принципе, с утра? Ты как себя чувствовала утром? — ну вот, начался сбор анамнеза. Поздно, дружок, «а уже всё, всё, всё, всё, а надо было раньше...» — С утра... а когда было утро? — когда моя голова опускается на подушку, мозг автоматически отключается. Я не в состоянии извлекать звуки из себя, и, тем более — проверять точность того, что я говорю, посредством мозгового анализа. — Понятно, значит, не полегчало. — молодец, сам сделал вывод. Вот что значит настоящий мужик. Мне бы такого в семью. — Марьян, утро было с утра. — Логично. Денис? — неожиданно в моей голове назрел вопрос, который мне срочно нужно было поднять, пока я совсем не «отрубилась», и, в то же время, когда я уже не соображала и не могла уверять, что отвечаю за базар. — М? — он прижал меня сильнее к одеялу, заглядывая в мои слипшиеся глаза, которые я с трудом разлепила навстречу ему, задавая свой странный, но нужный мне — как никогда — для успокоения души вопрос. — А ты же меня не бросишь? — Ну! Куда я от тебя денусь, микробик. — он приобнял меня за одеяло, придвигаясь чуть ближе от края кровати, где он сидел все эти две минуты, касаясь носом моего лба. Так близко мы — сколько себя помню — давно не находились. Если вообще подобное минимальное расстояние между нами было допустимо. — Эй, я не микробик! — мне не понравилось это прозвище, но не это сейчас имело ключевое значение. — Я имею в виду вообще, не во время болезни. — тихо произнесла я, роняя взгляд куда-то вниз, чтобы он не наблюдал этой мимолётной слабости. Если она, конечно, вообще касалась только меня. В чём я — теперь уже — не была уверена. — С чего такие мысли? — напряжённо высматривая в моих глазах ответ на то, что я позволила себе «родить», не стесняясь своих мыслей, он не находил того самого ответа и терялся, ёрзая верхом на одеяле, наклонившись над моим лицом. — Не знаю, просто ты уходишь последнее время куда-то. Мне его в действительности не хватало. Мы стали мало времени проводить вместе, он всё больше любил свои компании, а не меня. Так было с самой нашей первой встречи — должно быть, я так и не смогла стать для него тем самым «другом-номер-один», которым для меня являлся он, и я его в этом не упрекала, но мне от этого легче не становилось, — а в этот год обострилось хроническое заболевание: нехватка его в моих повседневных ритуалах. Неизлечимое, как и чем — и кем — ни лечи. — Куда я ухожу? — Я-то откуда знаю? В ответ я ничего не услышала. И далее — себя плохо помнила. Часа через полтора — по моим ощущениям сквозь сон — приехал врач, и Денису пришлось разбудить меня и ещё какое-то время повозиться со мной. Потом я услышала — где-то в первом часу ночи — скрип входной двери и впервые почувствовала оглушающую тишину за весь остаток вечера, проведённый в компании с ним. В пространстве стало холодно за короткое время его отсутствия. Позже он вернулся с пакетом лекарств для меня, которые «добыл» в аптеке (так как в моём шкафу, где когда-то ещё было всё необходимое для таких случаев, только смерть можно было найти, и то — недоброкачественную), насильно впихнул в меня какую-то таблетку, проконтролировав, чтобы я запила её водой, и, по-видимому, ушёл, после того, как я повторно опустилась на подушку. Сон постепенно захватил меня... Последнее, что я запомнила перед тем, как отойти в царство Морфея, — это слабое прикосновение его холодными губами к моему горячему лбу (довольно резкий контраст температур) и — мне это снится?.. — к моим губам, что, разумеется, показалось мне Раем на Земле. Посчитав, что я уже сплю, а всё это лишь мерещится мне не наяву, а во сне, я позволила себе наконец-то, с чистой совестью, овладеть этим чувством, перед этим на секунду подумав, что, вполне возможно, я уже не хочу спать, а хочу, чтобы это прикосновение — которое я так долго ждала — повторилось в моей абсолютно реальной действительности. Но это было уже за гранью представляемого...* * *
Утро далось мне максимально тяжело. Ещё по-весеннему ленивые — прям как я — и не яркие лучи солнца умудрялись активно пробиваться сквозь занавески, пока я пыталась соскрести своё непослушное тело с кровати, попутно проклиная всё на свете за нещадную боль в районе затылка и за позволенную себе вчера неистовую слабость — то, что я легла пораньше, дурно на мне сказалось. Хоть я и сама этого хотела. Я чувствовала себя уставшей вдвое больше, чем когда спала по четыре-пять часов, к тому же, я забыла — неудивительно, учитывая то, при каких обстоятельствах я падала в сон — поставить будильник и теперь пожинала плоды вчерашнего безрассудства в компании Дениса, второпях собираясь на первую пару в режиме ускоренной пельмешки. О присутствии вчера, в стенах этой квартиры, человека, которого я по привычке звала своим другом, не говорило ровным счётом ничего. Кроме купленных и оставленных на кухне, на столе, в лошадиной дозе, лекарств. Так и подмывает спросить: кто всё это есть будет? Ни одной эсэмэсочки от него с утра я не получила. И пропущенных звонков тоже не обнаружила. Или просто звонков — прямо сейчас: входящих, на дисплее. Ни ответа, ни привета, как говорится. А ведь я всё ещё болею. Конечно, Денис мог ошибочно предположить, что, раз я приучила себя к прогулам, и сегодня мне прогулять не составит труда. А я была настроена решительно, несмотря на желание остаться в тёплой постельке, куда меня вчера уложили со всей заботой и любовью — которую я себе придумала, наверняка. Таким образом, звонить мне в такую рань было нецелесообразно: «разбужу», — наверное, подумал он. Разумеется, я не забыла выпить таблетки, оставленные моим вчерашним посетителем на столе — если не хотела продолжать в том же духе. Про себя ухмыльнувшись его нетипичной заботе, подумала, что, быть может, мне не привиделось то, что было вчера. Вернее, я и так знала, что нет, но мне нужно было точно знать тому подтверждение и, самое главное, — мотив полуабсурдного проявления его откуда ни возьмись случившихся — на мою голову — чувств. Если, конечно, таковые имелись, а не размножались в это мгновение в моих детских, нелепых мечтах. Успокаивая себя тем, что он попросту выжил из ума — или его к тому сподвигла я за все те годы, что мы провели вместе — или перепутал меня со своей шваброй — с кем не бывает, — я обречённо металась по квартире. Я себя плохо чувствовала, но лоботрясничать было нельзя. Сегодня были важные лекции и семинар, к которому я подготовилась, даже будучи в болезненном состоянии. Я с трудом заплела косу, чтобы по моей причёске нельзя было определить, сколько дней — спасибо моей апатии, долгам и болезни, — я, прости Господи, не мыла голову. Надела свой любимый свитер, связанный мамиными руками, лёгкие джинсы (всё-таки уже была весна) и куртку с капюшоном. На ноги предпочту летние кроссовки. Не заболею же я второй раз, правильно? Косметики — по минимуму. Главное — скрыть синяки под глазами консилером, чтобы преподы нечаянно не подумали, что я ради них не спала всю ночь и переписывала конспекты пропущенных мной лекций, не давая своему организму достаточное количество отдыха — много чести для них. А может, я резко дёрнулась, и его губы соскользнули со лба и переместились на мои губы? Придумывай, ага. Я точно помню, что я лежала смирно. Ещё бы, в такой-то «отключке». Говоря простым языком, он вполне мог втюриться. Но спустя почти что шесть лет застарелой дружбы — которая больше напоминала ярую демонстрацию обета целомудрия, которого я никогда не давала — в это верилось с большим трудом. Дабы не тратить на эти невнятные предположения своё немногочисленное время с утра-пораньше, я собрала всю свою волю — и бесстрашие перед преподавателями, которых мне предстоит сегодня повстречать и перед которыми предстоит отчитаться — в кулак и, не очень-то весело шмыгнув носом, который ещё доставлял мне неудобство своей неспособностью вылечиваться за один день, шагнула в прихожую. Очертив комнату прощальным взглядом, убеждаясь, что ничего из того, что я могла забыть, не осталось на полках, с горькой иронией отметила для себя, что единственное, что я могла забыть в своём же доме, — это бодрый дух и хорошее настроение. Но, когда на улице лил дождь, а впереди было четыре пары, из которых одна предвещала лютый разнос и угрозу не вернуться в целости и сохранности домой — по крайней мере, в таком же нейтральном расположении, — последнего, как никогда, недоставало. А свой бодрый дух я похоронила в вынужденном ожидании — мать его — выздоровления. Что ж, да начнётся Ад. Выйдя на улицу, я убедилась в том, что дождик скорее накрапывал, чем лил, однако, стоять на автобусной остановке в ожидании транспорта, пока по тебе стекают капли, не очень-то хотелось, так что не зря я озаботилась зонтиком. Мой автобус, вопреки опасениям, прибыл достаточно быстро: он, в целом, никогда не опаздывал, и я, под стать ему — вернее, учитывая его устоявшееся расписание, — выходила из дома вовремя. Даже сегодня, несмотря на предсмертное состояние и сборы в соответствии с ним. Я даже позавтракать не успела. Если попытка откусить сделанные на скорую руку — перед самым выходом — бутерброды не считается полноценным приёмом пищи. Думаю, в графике студента всё можно списывать на нехватку времени, осознанности и моральной составляющей. А, значит, предполагается, что все бытовые ухищрения и попытки существовать в ритме нормального человека можно смело умножать на два — как поблажка или снисходительность, а все промахи, наоборот — делить на два. Считаю, справедливо.* * *
Семинар прошёл, на удивление, хорошо. Меня даже не стал отчитывать преподаватель, для которого это было нормой: уделять слишком много внимания — которое, как можно догадаться, нисколько не льстило — студентам, которые часто прогуливали, с особым наслаждением опуская их в глазах остальных обучающихся. Либо же я была слишком впечатлительна, а всем остальным было плевать. Прогулов у меня накопилось предостаточно, можно сказать, что пропускала учёбу я с завидным постоянством, набирая себе резерв. Только этот резерв, в данном случае, был совершенно ни к чему. Воспринимать информацию на потрёпанный рассудок было весьма и весьма затруднительно, но, как мне казалось, я справилась и держалась достойно. Из аудитории вышла изрядно помятая и нафаршированная — и маринованная, вдобавок, — но, как смела надеяться, ещё не побеждённая. Как говорится, «ещё — не вечер». А, если быть точнее, — не конец года. Уж там-то я точно покажу себя во всей красе. Если моя любовь к сквознякам и сигаретам — и просто любовь — не прикончит меня заблаговременно. Было бы куда прозаичнее умереть от последствий любовной драмы, чем — косвенно — от рук злобного преподавателя. Который — явственно вижу — рисует в моей зачётке безжалостную, хоть и заслуженную тройку. Можно было со спокойной совестью идти домой, только я вот что-то не торопилась. Как будто ждала чего-то. Или кого-то. Хотя, кого мне ждать? На выходе из аудитории моя подруженция, с которой я, по традиции, провела этот день, щедро одарила меня сочувствующим взглядом (видя, как я уже буквально на её глазах превращаюсь в привидение) и, обещая мне позвонить на выходных с целью поинтересоваться, как моя вялая туша поживает — это, конечно, уже исключительно моя интерпретация её слов, — сделала неутешительный вывод: — Да ты настоящая мазохистка, как я погляжу! В таком состоянии переться на учёбу. — удручённо выпалила она, глядя на мою фигуру, словно это её заставили явиться на пары в разгар проистекающей простуды. — Да, есть такое. — блаженно улыбнулась я, то ли радуясь своему нездоровому стремлению на пути к знаниям, то ли чувствуя, как температура поднимается. Очень хотелось закурить. Но я попробую сейчас не портить себе и без того неважное состояние воздействием на дыхательный аппарат. Вчера это закончилось безудержным кашлем, хотя непосредственным участником процесса была не я, а мой товарищ по несчастью в этой ленивой борьбе с никотином. Сегодня такой же фокус повторять не хотелось. Впереди были заслуженные выходные и два дня свободы, за которые зрела призрачная надежда отлежаться и вылечиться, чтобы в понедельник явиться в полной боевой готовности нейтрализовывать все свои косяки. Но, это — как получится. Впрочем, сегодня мне уже было не до отработок. Домой бы приползти. Ещё семь остановок на транспорте — и я у цели. Быстро забрав куртку из гардероба, ломанулась к выходу. Необходимо было принять ещё пару препаратов и спокойно улечься спать, удавившись, то есть, укрывшись одеялом. Я уже чувствовала, как слабость в ногах одолевает с нещадной силой в конце этого — не такого уж загруженного, следует заметить — дня, как голова становится ватной, и все мысли заняты только тем, чтобы лечь в постель, после — победно — ни о чём не думая. В дверях корпуса меня отвлёк телефонный звонок. На экране высветилось: Денис. Объявился-таки, неужели. По правде говоря, после вчерашнего — а вернее, после того, что я себе надумала — говорить не хотелось во-об-ще. Как дуре, размечтавшейся непонятно о чём и разбившейся поутру о скалы собственного разочарования, столкнувшегося с суровой реальностью. Но взять трубку было необходимо, так как, надо отдать должное справедливости, он звонил мне первый раз за сегодня, и было бы некрасиво сбрасывать. А, если он волнуется, в конце концов? Затормозив у ступеней крыльца главного входа, приняла входящий звонок, вслушиваясь в то, что говорят на том конце провода. Голос был какой-то встревоженный. — Алло? Полиция? — он что, там спятил совсем? — Полиция, у меня девушка пропала! — точно спятил... — Срочно. Записывайте исходные данные: девушка, которая заболела. Постоянно чихает, кашляет и наверняка где-нибудь не даёт прохожим жить своими соплями. Я невольно улыбнулась. Начинает быть небезразличным (если учесть, что он всегда был небезразличен) тот факт, что о тебе, всё же, переживают, заботятся, что ты кому-то нужна. Интересно, я ещё не опаздываю на свой автобус? Не хочется добираться до дома пешком. Впрочем, если опоздаю, всегда могу сесть на другой. — Я здесь, Денис. — робко улыбнулась я в телефонную трубку. — Мне пришлось выйти на учёбу сегодня, а так я в более или менее нормальном состоянии. И никому я не мешаю жить своими соплями. У тебя всё хорошо? Шестое чувство скромно нашёптывало мне о том, что что-то неладно. Начиная со вчерашнего поведения и раздавшегося минуту назад, как гром среди ясного неба, телефонного звонка — посреди трудового дня, когда этот знойный мужчина должен быть в разгаре кипящей работы... и заканчивая его странной интонацией и паузами, которые обычно заполнялись его нелепыми шутками. — Да, всё нормально, а почему ты спрашиваешь? — мне показалось, или его голос как-то погрустнел? — Просто... если серьёзно, Денис, мог бы хоть раз за день позвонить и узнать, как я себя чувствую, — не знаю, что на меня нашло и какая муха меня укусила, — а не шутить шутки про полицию и пропажу. Я на месте, просто уже тороплюсь домой, пока не упала где-нибудь замертво. — Прости, дружок, я замотался за весь день... — в трубке повисло виноватое молчание. Только этого мне не хватало. — Всё в порядке... — ...сейчас ты как? Точно не хуже себя чувствуешь? — В пределах нормы. После твоего звонка мне стало легче. Интересно, неловкость, с которой это было произнесено, была настолько очевидна, насколько мне это казалось? С другой стороны, глупо отрицать то, что лежало на поверхности. — А в твоём присутствии будет ещё лучше. — ну и к чему я это сказала? Дура. — Я тебя понял. Мы могли бы сегодня встретиться? — и ты ещё спрашиваешь, ёкалэмэнэ? Лихорадочно киваю, хоть он этого и не увидит. «Только как там твоя швабра без тебя обойдётся...» — Если ты, конечно, не против... — О чём речь, заезжай. Попыталась придать интонации как можно более незаинтересованный оттенок, но едва ли мне это удалось на все сто процентов. В разрешении, думаю, подобные порывы не нуждаются. Особенно, если они идут от сердца. — Ты даже можешь забрать меня из универа. Хотя, нет, я лучше на автобус пойду... Не хочу тебя от работы отвлекать, да и я уже слишком устала, чтобы ждать. — Обещаю, что скоро приеду. Сегодня освобожусь с работы пораньше. — с чего бы это? — Ну ты вчера и напугала меня, микробик. Мои полудохлые бабочки в животе исполнили тройное сальто. — Эй, я не микробик! — ну камон, хватит юзать это дурацкое прозвище. — А ты не боишься заразиться? Особенно, если продолжишь лечить меня таким методом... — ох, да здравствует хождение по краю. По лезвию ножа. На том конце трубки множилось в секундах скупое молчание. Я уже пожалела, что первая начала то, что — рано или поздно — должно было начаться. Получилось скорее до безумия неловко, чем с вызовом, как я планировала это бросить. Дура, Марьяна, какая же ты дура. Теперь придётся объясняться. А мне, почему-то, впервые за шесть лет было страшно... И домой хотелось приехать, ощущая там полноценную свободу, а не морок предстоящего разговора. — Что ты имеешь в виду? — Обычно температуру измеряют поцелуями в лоб, а ты спустился ниже. Как, эффективно? — на этот раз я спровоцировала его более уверенно. Теперь надо выяснить эту тему раз и навсегда. — Да, эффективно. И я был бы не против повторить. ЧТО-О-О?! — Денис, давай поговорим об этом дома... — пока дара речи не лишилась. Моё сердце сделало двойной кульбит, перед этим пропустив двойной удар. Кажется, я никогда ещё так не боялась самой себя и своих чувств, как в этот весенний вечер подходившей к своему завершению пятницы. — Разумеется, я скоро приеду. Жди. — Жду. — только смогла вымолвить. — В любое время? — Денис, ты можешь приехать в любое время, ты же знаешь. — Хорошо. До встречи, микробик. — Эй!.. — напоследок бросила я в надежде, что он услышит, но нет. «Маленькая засранка», — клянусь, я услышала, как он сказал это прежде, чем повесить трубку. Именно она — маленькая засранка — в данный момент во мне и ликовала. Ладно, и вправду незачем мне его ждать, у меня автобус. Я себя плохо чувствую, пусть лучше домой приезжает. Стоять тут ещё ради него. Дождь, кажется, уже закончился, хотя, когда я выходила из здания, он ещё моросил, заставляя задерживаться на этих ступеньках под навесом таких же торопящихся студентов, как я. Я же — с этой минуты — никуда не торопилась. Разве что навстречу своей судьбе. Денис как будто бы почувствовал момент, подгадал его наилучшим образом, чтобы вмешаться и начать претендовать на мои вечерние планы по «ничегонеделанью» в гордом одиночестве. Теперь это гордое одиночество с треском проваливалось под гнётом неожиданно случившихся обстоятельств. И как бы мне хотелось, чтобы они сложились — в этот раз — в мою пользу. Теперь я шла домой как не в себя счастливая, а не больная. Вернее, не просто больная, а больная им. Я хотела всё ему высказать, но надо было дождаться его прихода. «Если я не выйду замуж до конца своих дней, то тебе придётся до конца моих дней меня терпеть», — сказала я ему, когда мы дурачились и весело проводили время, даже не думая о том, что всё так скоро переменится. Не рано ли я задумываюсь о том, чего может и не быть?.. Но призрачный шанс на счастье так и маячил перед глазами, вынуждая предаться сладостным представлениям о нашем совместном будущем, даже если это всё окажется подлым и обидным — как никогда — фарсом. Я люблю его, а он... любит ли меня? В любом случае, его слова что-то да значат, и он придёт, он точно придёт, вернее, приедет. Я знаю, что у нас всё будет хорошо, я почему-то верю в это. Возможно, я — просто влюблённая дурочка, которая видит чувства там, где их нет. Но не он ли так чувственно целовал меня прошлым вечером? Не он ли так укутывал — посильнее — в одеяло, чтобы я не промёрзла и не озябла ещё больше, борясь с ещё более сильным недомоганием? Не он ли всегда был рядом, как самый лучший друг? Не ему ли доверяю больше всего на свете? Не его ли я жду каждый вечер у себя дома? Не его ли хочу видеть каждый день, каждый час? А я хотела видеть его именно с такой частотой. Не его ли мама давно называет моим «единственным»? Хоть и он сам об этом не знает. Не его ли уже давно нарекли моим женихом (без его ведома и согласия)? А нужно ли согласие, когда всё происходит само собой, независимо от нас? В моём хрупком, но уже таком запланированном, уютном мирке...* * *
В квартире я уснула без задних ног — падая на кровать едва ли не в верхней одежде, скинув только куртку с плеч, размотав шарф вокруг шеи и сбросив с ног кроссовки, — не дожидаясь его. Денис обнаружил меня в постели: в тёплом свитере и с мятой косой. Уже в невесомости я почувствовала едва осязаемое прикосновение губ к моим губам и тихую фразу, сказанную дрожащим голосом: — Будем болеть вместе, малышка. Если уж заражаться от тебя, то пуская в ход тяжёлую артиллерию... — уже чуть тише добавил он. Я раскрыла глаза и уставилась на него сонным взглядом, в котором, я уверена, он прочтёт больше, чем следовало. Потому что это — ОН. — Ты что, уже приехал? — спросонья не сообразила я, только потом вспомнив, что он обещал освободиться пораньше. — Ты что здесь делаешь? — решила попротестовать я, беря во внимание тот факт, что он бесцеремонно ввалился в мою спальню, лёг на мою постель и... как он вошёл без ключей и без меня? — Лечу свою дурынду от простуды. Таблетки пила? Его «дурында» всегда звучало так мило, так по-доброму. Как будто он меня не дурой обзывал, а ясно-солнышком величал. — Нет, мне без тебя таблетки не помогают. Тем временем, он, видя, что я нисколько не сопротивляюсь этому его порыву, поудобнее устроившись, расположился рядом со мной, на кровати, подминаясь под бок и обнимая меня за талию. Я неосознанно крепче прижалась к его груди и, до того, как уснуть, услышала в ответ такое же тихое, как и моё: — И мне — без тебя. И неважно, что он — в отличие от меня — не был болен, а я пребывала на грани между реальными событиями — такими животворящими в данное мгновение — и манящим царством сновидений, чтобы здраво оценивать информацию, поступающую в мой мозг, заспанный и отключившийся ещё с начала болезни. Перевернувшись на левый бок, оказываюсь к нему спиной, собираясь сладко засопеть, проваливаясь по-новой в царство Морфея, излюбленное в моём теперешнем положении, но, всё-таки, не удерживаюсь, чтобы не узнать: — А как ты вошёл? — Вчера, пока ты спала, взял дубликат ключей на полке, в прихожей. Вот же хитрый засранец. Он уже подумывал заявиться сюда без меня? А может, и не единожды? Это были мамины ключи, которые она оставила по моей просьбе. С тех пор она приходила только по звонку в дверь и по предварительному — на телефон. Этакая заявка на отстаивание моих личных границ. Она, конечно, была не в восторге, но, что поделать. Денис невозмутимо продолжил греться о моё тело — вобравшее в себя комфорт и теплоту одеяла — и, ещё пару секунд поёрзав на простыне, вернулся к исполнению своей первоначальной задумки, с наслаждением отдаваясь сну (чем была озабочена и я). Но мне не давал покоя тот факт, что мы будем спать в одной постели, как будто всё это время я не жила по — выстроенным лично им — границам неприкосновения. — Подожди: мы что, просто так уснём и ничего не обсудим? — Умоляю тебя, Марьян, давай немного поспим. Я сегодня весь день с ног валюсь. Если уж у меня укороченный день, а ты болеешь, грех не воспользоваться возможностью. Возможностью заснуть в моей постели по причине странного оправдания. Ладно, я, как вы могли догадаться, совсем не против. — А спать ты будешь в ТАКОМ положении? — намекала я на нашу странную близость. Но сегодня его, кажется — как, в общем-то, и всегда, — не брали никакие аргументы. Он кивнул: я догадалась спинным мозгом. — Микробик, не ворчи. Закрывай глазки, и давай засыпать как можно скорее. Я устал, правда. Всё потом. — даже спорить не захотелось. Поддавшись спиной к нему навстречу, выгибаясь и позволяя его рукам — опоясавшим меня самым тёплым на свете чувством — завладеть мной, отклоняюсь на подушку, чувствуя тяжесть головы и слабость всего тела. В этот момент я была согласна с ним как никогда. Не важно, что, проснувшись, я буду верещать, что он делал в моей постели, и не из вредности или стеснений, а из-за банального отсутствия самообладания, когда всё, что происходит с тобой наяву, казавшееся ранее таким несбыточным, буквально шокирует тебя, сливаясь в одну секунду. Не важно, что после, немногим спустя, он будет учить меня первому поцелую, в результате чего мы будем целоваться взахлёб, на кухне, пока мама не придёт. Насыщаясь друг другом. Не важно, что впереди — длинный и сложный путь. Что кончатся выходные, начнётся снова университетская жизнь, что впереди экзамены, морока с перепоступлением — о котором я давно грезила — и сто раз выходы из зоны комфорта. Я знаю, что сейчас всё правильно. Что я — с ним. И это определяет моё будущее. И меня в целом.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!