Вылечишь меня?

      На этот раз Денис колдовал на кухне над чаем, а я смирно сидела за столом, наблюдая за этой картиной.       Как ни крути, он был прекрасен, что бы он ни делал. Заваривал чай. Курил, дымя, на подоконнике. Или любовался мной, восседая на двуспальной кровати, откуда мы не так давно — с трудом — выбрались, желая чем-нибудь подкрепиться. И, заодно — окончить нашу начатую беседу.       После вчерашнего приёма его — припасённых на ближайшее тысячелетие — таблеточек и, в особенности, после нашего сегодняшнего дневного сна, мне значительно полегчало. Я уже могла более адекватно реагировать на внешние проявления и самой затевать бурное обсуждение.       — Тебе чай с сахаром? — поворачиваясь ко мне, спрашивает Денис. Как будто не знает, что я всю жизнь пью чай с сахаром.       — Да. Так, чья девушка пропала? — спросила я с нескрываемой улыбкой, пока он размешивал заветные две ложечки в моей чашке.       — Не понял?       — Ну, ты сказал по телефону: «у меня девушка пропала». Выходит, пропала твоя девушка. Не хочешь объясниться? Зачем ты валяешь дурака? — я откровенно провоцировала его, потому что знала, чем должен закончиться этот разговор.       Откровением со стороны обоих. Настало время для его откровения. Мои — может, как-нибудь потом.       — Марьян, я не валяю дурака, ты мне действительно нравишься. Ещё с той поры, как мы познакомились в лагере... — вот это поворот...       — А как же твоя Швабра? — невовремя вырвалось у меня.       — Вот опять ты про неё. — Денис развернулся, недоверчиво скосил взгляд и подал обе чашки на стол.       Усевшись напротив меня, продолжил размешивать свой сахар, видимо, желая, чтобы вместе с ним растворился и чай (судя по интенсивности движений).       — Мы с ней не живём уже вместе. Всё кончено. — и снова поворот.       — Давно? — осторожно спросила я, прихлёбывая чай и косясь в сторону Дениса, неловко отводящего взгляд. От меня правды не скроешь.       — Пару недель. Почти сразу, как съехались, я принял это решение. Не решался только тебе сказать. — он и сейчас был нерешителен.       Интересно, как давно его долбанули по башке чувства ко мне: не в моём сне, а наяву? Ладно, это потом. Хоть мне и жутко интересно.       — Почему ты не сказал? — чай такими темпами остынет, но я поставила чашку на стол — от греха подальше, — чтобы в самый важный момент своей жизни — возможно — у меня изо рта не брызнуло.       Было бы не романтично.       Денис, может быть, и был бы тем самым классическим другом — особенно из сюжетов каких-нибудь фанфиков или книг, — который таскается с тобой по всем тусам вместо парня (которого нет) и, переживая вместе с тобой трудный период твоей активной подростковой деятельности, держит тебе волосы в туалете, пока ты блюешь.       Но я, к счастью, не блевала — потому что не пила, — а Денис, к счастью — или к сожалению — не был классическим другом. По барам я таскалась — раз в год — со своей подругой.       Кстати, она звала меня на эти выходные, но, очевидно, пойдём мы только на следующих, если я окончательно поправлюсь.       Так что ему рано видеть меня в таких неловких ситуациях. И мне рано себя компрометировать.       Итак, продолжаем слушать.       — ...с тех пор, как я понял, что глупо пытаться забыться в других девушках, игнорируя ту, что у меня под боком.       Я что, сплю?!       Я действительно бы сейчас поперхнулась чаем, окажись он у меня во рту.       — Подожди, когда ты это почувствовал? — не выдержала я.       Возмущение окатило меня ледяной волной. Давно ли он это понял? Так, спокойно: есть надежда, что не очень давно. Тогда я его, хотя бы, не закопаю.       Хотя, что это меняет? Если он осознал всё не так давно, — значит, моя френдзона всё это время и впрямь была таковой; а, если давно — выходит, он просто в одиночестве разбирался со своими чувствами, а я продолжала мучиться. Один фиг: мне не легче.       Ладно, попытаюсь успокоиться и выслушать.       — Почти сразу, в восемнадцать лет, когда увидел тебя. Ну, в свои восемнадцать. Ты была такая смешная и выглядела лет на десять, хоть тебе и было четырнадцать, но что-то девичье в тебе уже тогда было. — ща как прибью, закопаю и устрою похороны со всеми почестями. — Но твоя мать ещё тогда дала мне нагоняй, чтобы я с тобой не общался. Тот разговор никогда не забуду.       — Подожди... — что-то у меня данные не сходятся... — Моя мать узнала обо всём, ну, что мы общаемся, когда мне было уже шестнадцать. То есть, два года спустя. — я была уверена в этом, когда она «застукала» нас во дворе. Или это случилось гораздо раньше?       И, видимо, без моего участия.       — Увы, нет. Просто тогда она поняла, что я ослушался её приказа «оставить тебя в покое», и дала о себе знать, так скажем. На самом деле, я сам не был в тебе заинтересован поначалу, как мне казалось. А потом думал, что смогу... «переболеть». Ну а теперь, когда ты уже выросла и заболела по-настоящему, я уже просто не смог оставаться в стороне. И... не удержался.       Я рассмеялась. Всё это было до безумия мило и странно. И, всё-таки, мне было стыдно за свою мать. Но об этом — потом. Всё потом (мой девиз по жизни).       — Засранец! — впервые искренне и истошно завопила я, схватив подушку с кухонного дивана и начиная «бить» ей голову своего... парня?       Мощные, как мне казалось, «удары» по тому месту, где — согласно строению человека — у Дэна должны были быть мозги, должны были заставить его задуматься над своим поведением последние шесть лет, но, на самом деле, только смешили его.       — Да всё, стоять!       Он перехватил подушку и начался «бой» в обратную сторону.       Мы забавлялись, пока в дверь не раздался звонок. Прямо посреди нашей идиллии. Ну что ж такое, а.       И кого так поздно принесло? Я даже не стала смотреть на часы. Просто выпровожу непрошеного гостя и вернусь на кухню, где только что образовался мой собственный рай.       Я отряхнулась, выбралась из-под «объятий» Дениса и подушки, которой ещё пять секунд назад мне наносили ответные удары по моему слабому месту — которым я считаю свою голову, — и пошла открывать.       На пороге — как всегда, «вовремя» — неожиданно красовалась моя мать.       Сзади послышались шаги Дениса.       — Мама, ты что здесь делаешь? — я никак не ожидала её здесь видеть в такое время — хоть я и не знала точно, в какое, — тем более без звонка, которым она обычно оповещала, что приедет.       Её появление насторожило и напугало меня. Тем более, сейчас, когда мутки с Денисом только-только начинали проясняться во что-то — более или менее — понятное.       Мама, конечно же, заострила внимание не на мне, а на госте за моей спиной.       — А он? — задала резонный вопрос мама, едва переступила порог. Ну конечно, история отношений мамы с Денисом достаточно короткая, но драматичная.       Было глупо ожидать, что она его примет и будет рада. Более того — в действующее время суток у неё, наверняка, были вопросы, чем мы тут «страдаем» (как и у меня вопрос, что она здесь забыла, но да ладно).       — Мам, он... Я... — способность адекватно строить предложения и чётко формулировать своих мысли — которых, надо сказать, и не было — отринулась от меня. Денис, по счастью, продолжил за меня, хотя, возможно, он зря встрял в это.       — Здрасьте, Альбина Витальевна...       — И тебе добый вечер, дочь. — то, что молодой человек в моей квартире умеет разговаривать, моя мать не оценила, и заканчивала эту фразу мама уже невероятно укоризненно, глазами жаля поочерёдно то меня, то самого что ни на есть уверенного в себе человека, стоящего позади.       — Мама, знакомься, это — Денис. Денис, это — моя мама.       — Да мы, собственно, знакомы.       — Да. — улыбнулся Денис.       Ещё бы. Он ведь до сих пор помнит её имя-отчество. Интересно, сильно она тогда ему уши надрала?.. Вернёмся к нашему разговору.       — Я знаю. — несмело улыбнулась я. Намечается что-то жаркое. Не дадут человеку поболеть спокойно.       — А что он здесь делает? — повторяет вопрос мама, всё ещё продолжая изучать пытливым взглядом нас, стоящих в прихожих, будто под конвоем.       Давно я не была у мамы под таким... пристальным прицелом. Впрочем, не привыкать.       — Он, мама, лечит меня от простуды. — язвительно ухмыльнулась я.       Я же не соврала ни одним словом, так? Он действительно явился сюда с благим намерением помочь мне уснуть, так как сама я не то чтобы не могла, но не хотела. Но мама, определённо, в это не поверит, это даже звучит насмешливо над происходящим. Но мне в данную секунду было плевать. Впервые за двадцать лет, быть может.       Странное чувство. Мать не так часто меня отчитывала, но некий страх перед ней у меня, всё же, присутствовал, как ни крути. То ли нахождение «под крылом» Дениса так придавало мне уверенности, то ли сегодня ночь такая (или вечер).       — Ах, это так теперь называется. Подожди, ты что, заболела? И ничего не сказала мне? — в матери проснулась мать. Думаю, тут и говорить ничего не надо.       — Сейчас это неважно, мама, я уже иду на поправку.       «Сгорел сарай, гори и хата», — подумала я. Настроение было решительным.       — Знакомься, мама: это — Денис, мой парень.       Мама, сперва, ошарашенно промолчала, но потом решилась заговорить:       — Так, дочь...       — Мама, я прекрасно знаю, что ты сейчас хочешь мне сказать. И да, — смеюсь, — наверняка, не так ты себе представляла знакомство с моим ухажёром. Но ничего, ты привыкнешь. Денис — хороший парень, несмотря на то, что ты его тогда отпугнула.       — Ах, вот ты как, значит! И правильно сделала! Только он, я смотрю, не особо понятливый оказался... — я не дала ей закончить.       — А дело не в нём. Просто мне уже не шестнадцать, а ты уже не имеешь никакого права влиять на мои решения и вмешиваться в мою личную жизнь! — давно было пора расставить границы и ей об этом сказать. Стало легче и, наконец, тяжёлый ком перестал томиться в груди, всячески мешая спокойно существовать и принимать свои решения.       — Тише, чш-ш... — сзади, кладя руки на мои плечи, подкрался Денис и постарался меня успокоить. Надо сказать, ему это удалось. Но выпроводить мать хотелось не меньше.       — Личную жизнь? То, что вы сейчас называете отношениями — это не личная жизнь. А так, временное увлечение.       — Даже если и так. Мама, пожалуйста, не порти хороший вечер и, либо принимай нас с Денисом такими, какие мы есть, либо... — я не хотела ставить ей ультиматум. Но она сама на него напросилась. Всем нашим двадцатилетним общением.       — Я не собираюсь стоять на вашем пути и насильно уговаривать вас бросить эту затею, которая длится уже не пойми сколько лет. Но, пойми и меня, дочь!..       — А давайте я объяснюсь, Альбина Витальевна. — вмешивается Денис. — Я люблю Вашу дочь, и не «непойми сколько лет», а уже на протяжении почти шести лет. Я просто не имел должной смелости заявить об этом и уважал Ваше решение.       — Ах, ты уважал моё решение! А при чём здесь я? — мама, ты забываешься... Не ты ли старательно разъединяла нас, что было сил? — Она!.. — тут мама обратила внимание на мою фигуру, скромно стоящую за спиной у Дениса — как полагается истинной девушке во всех ссорах прятаться за своего парня. Он ведь уже мой парень, да? — Сколько слёз она из-за тебя и по тебе пролила! — врёшь. При тебе я не позволила себе уронить ни слезинки. — Только я была свидетелем этого, я! Это ты тоже знал и «уважал»?!       — Мам, я... — мне впервые стало — по-настоящему — неловко за весь день и за все последние годы, в совокупности.       Денис несмело перевёл на меня взгляд. Не смотри на меня так, мой мальчик...       — Денис ничего не знал. Это было моё добровольное решение. Я ничего не говорила. И любила безответно.       Надо было видеть лицо моего мальчика. Он застыл в немой сцене.       Мне было стыдно за себя, что обрекла и себя, и его — как выяснилось — на эту пытку длительностью в почти шесть лет. Умом понимала, что она того стоила — в частности, после того, что только что было между нами, на кухне, — но сердце вторило обратное. Ещё больше мне было стыдно за свою мать.       — Знаю я вашу «любовь»! — тут мама решила успокоиться, но взамен этого — ещё потрепать мне мозги. Господи, как хочется сбежать куда-нибудь. — Марьяна, скажи мне, в каком классе я поймала тебя с этим мальчишкой в подъезде за недвусмысленными беседами на тему вашей так называемой «дружбы», после чего я отправила тебя к гинекологу?       — В десятом, мама. Я прекрасно это помню. Я уже тогда была влюблена, и за то, что я говорила, в ответе только я. У меня в голове были сплошные гормоны, а ты...       — ...а Вы поступили бестактно тем, что решили через меня повлиять на Вашу дочь. Как бы я тогда к ней ни относился — как к подруге или как к любовнице, это не давало Вам права считать, что именно Вы можете решать судьбу наших отношений и ограничивать наши контакты, которые, на тот момент, были более чем невинны, как и уверяет Вас Ваша дочь. — «не урыл, а закопал», как говорится. Спасибо, Денис, что закончил за меня, я тебе очень благодарна.       — Что ж, если вам нравится, продолжайте дальше Ваши странные отношения. Я вмешиваться не буду. — согласно кивнула моя мать, чему я несказанно удивилась.       Она что, не продолжит бессмысленный спор?       — Но тебе, дочь, я хочу дать один совет: не... — не успела она начать, как я уверенно продолжила за неё.       — ...связывайся с ним. — я победоносно ухмыльнулась, чувствуя по левую сторону от себя тихое приближение молодого человека и уже через долю секунды — его объятия: меня сгребают в охапку, хватая сзади сильными руками, огибая плечо, заставляя себя чувствовать самой нужной. — Знаю, мама, ты уже тысячу раз меня пыталась переубедить, но, в этот раз, победил не холодный рассудок. И я этим более чем довольна.       Самое приятное чувство на свете. Спасибо, мама, что дала его почувствовать, родив меня в этот мир, где я, немногим позже, столкнулась с Денисом.       — Живите, как хотите. Тебе уже двадцать, ты, слава Богу — взрослая девочка. — дошло, не прошло и ста лет. — Сама решишь, каких дров и в каком количестве тебе наломать. — она «просверлила» Дениса долгим взглядом, после чего заявила. — Как только тебе наскучит эта нервотрёпка — звони. И, вот что: я пришла проведать тебя, а сейчас, раз уж ты болеешь, настоятельно прошу, чтобы ты лечилась и не запускала себя. Если понадобятся лекарства — пиши или звони. Я приеду. Привезу. Но надеюсь, и так поправишься. — какая она бывает милая, когда не переходит все рамки заносчивости, навязчивости и не настаивает на своём двадцать четыре часа в сутки. — И не забывай мать: я, всё-таки, ехала сюда, волновалась, как ты. Давно не виделись. Цени это и сама почаще приезжай!       — Хорошо, мам, я поняла.       — Если что-то понадобится — тоже звони. И выздоравливай.       Она уже почти ушла. Но, прежде, чем закрыть за собой дверь с той стороны, напоследок выдала:       — Но, учти: с твоими наследниками нянчиться я не буду. — я покачала головой.       — Она мне это ещё четыре года назад начала говорить. — мне не оставалось ничего, кроме как качнуть головой, провожая эту недовольную женщину нервным взглядом, полным глубокого истощения.       Денис развернул меня к себе, утыкая прямиком носом в ароматную грудь, пропитанную его одеколоном и кондиционером для белья. Рай, всё же, существует: и он — здесь.       — Суровая женщина. — не поспоришь. — Бедная, сколько всего тебе из-за меня пришлось пережить.       — Ну да: хотелось, наконец, изведать то, что, по словам мамы, у нас с тобой уже давно было. — я не удержалась от смеха, и Денис подхватил его, улыбаясь вместе со мной.       От абсурда и от подчёркнуто-будничной — вместе с тем, кажущейся такой далёкой — близости ситуации.       — Ничего, мы ещё наверстаем. Меня, всё же, интересует, одна вещь: ты правда была влюблена в меня ещё с... — он как-то чересчур серьёзно отодвинул меня от себя и посмотрел в мои, практически полные слёз — не то от радости, не то от всего, навалившегося разом, — ранимые глаза. Я не на шутку испугалась. Хотя до этого я не испытывала подобное в отношении него, это необычно. — ...какого там класса?       — С самой первой встречи, Денис. — я аккуратно убрала с его лба выбившуюся из идеальной стрижки прядку, глядя настолько пристально, настолько доверчиво, насколько это было возможно.       — Больше не пугай меня так, Марьяна. Мы столько времени с тобой вот так потеряли... — кто бы говорил...       Я вернулась в свой Рай, оставляя тотчас все нескладные выяснения до поры до времени.       Склонившись к его груди, повторно уткнувшись в неё носом, смакуя каждую миллисекунду, в которую он гладил меня по голове нежными пальцами, мне хотелось рассыпаться на тысячу маленьких осколков, чтобы впоследствии их раздали ему в память обо мне.       О моей крышесносной преданности. Пронесённой не через шесть — пресловутых — лет, а готовых пройти — на полном серьёзе — через целую жизнь.       — И ещё бы потеряли, если бы я не заболела. — с долей ехидства, но как-то слишком сладко прошептала я.       — И ещё бы потеряли, если бы я не решился. — в унисон произнёс он.       Следующее мгновение — самое непонятное, самое запутанное на свете. Самый большой мираж и самая большая сказка с размахом в вечность, претендующая на шанс сбыться в моём — сложившемся — мире.       Его губы — на моих губах; сплетённые в едином ритме языки, будто сцепившиеся в неистовой схватке; красноречивее любых слов — блуждающие по телу руки, желающие исследовать каждый миллиметр.       Мои исследуют его, его — мои.       Он сминает мои потрескавшиеся губы, беря их своим напором (а я, не смея возразить и не помня себя от восторга, подчиняюсь), вбирая в себя как можно больше меня, будто пробуя каждую мою клеточку на вкус. Я же трепетно сжимаю в руках его талию и боюсь отпустить: вдруг в следующую секунду мы снова, по неизвестной причине, будем не властны над идущим впереди нас временем?       Его руки плотно смыкаются на моей шее, этот захват невозможно нарушить, порвать. Я и не хочу. Ни за что и никогда. Я — полностью его.       И, пусть меня назовут сумасшедшей, — в этот день я нереально счастливая.       — Это моя лучшая пятница. — расставаясь с его губами, точно предаваясь терзающей, изничтожающей пытке, выстанываю, прочно растворяясь в этом ощущении.       — Моя тоже. — расплывается в улыбке Денис.       И снова раскрывает мои губы под властью своих, проникая в самые потаённые частицы меня. И языком — мне в рот.       У нас не только никотиновая зависимость была одна на двоих, но и друг от друга. И мне это — определённо — нравилось.

* * *

      Он сказал, что скоро вернётся, но его не было уже три часа. Всё это время я места себе не находила и не могла спокойно пребывать в собственной квартире, заниматься обыденными делами и даже есть.       Я — отчего-то — не звонила ему на мобильник, наверное, боясь, что этим вызову с его стороны подозрения в недоверии и претензию на проявление излишнего контроля по отношению к нему. Хотя, по-честному, я никогда за то ничтожное время, что мы вместе в качестве парня и девушки, и за почти шесть лет, что мы знакомы, не слышала ничего подобного в свой адрес.       Так что, бояться было нечего. Или я себя так успокаивала.       Денис ещё с утра пообещал мне, что ближе к вечеру, когда у той закончится кастинг — Швабра была моделью, пойдёт в квартиру к девушке, с которой жил до меня и которая переехала в его квартиру (ту самую, купленную на вырученные деньги с продажи родительского жилья и отчасти — на его собственные), и объявит ей о финале их отношений. Чтобы начать новую главу. Со мной.       Мне до сих пор в это верится с трудом. Все эти три дня я засыпала и просыпалась, не понимая, нахожусь я в своём теле и принимаю «подарки», которые мне заслуженно всучили за все эти годы пронесённой ноши под названием «невзаимные чувства», или же всё это было временной отдушиной — у него и у меня.       Моё болезненное прошлое, наконец, оставило меня. Симптомы пошли на спад, уступая здоровому контролю над собой и своими эмоциональными «всплесками» — что, казалось, стали ещё более неадекватными, чем в предыдущем состоянии, — и я уже могла себе позволить радоваться с полной отдачей, «вешаясь» на Дениса и раскладывая ему все свои мысли по-полной.       И мне впервые виделось, что ему это искренне интересно. В его глазах и до этого поблёскивал огонёк, считываемый мной и названный в уме «привязанностью», загоравшийся всякий раз, когда мы были вместе. Он дарил мне своё внимание, лаская — сам о том не догадываясь — одним лишь, обращённым на меня, увлечённым взглядом.       Сегодня же этот огонёк не просто вырос в три раза — или в десять, — а в открытую сжигал меня своим пламенем, не давая усомниться, что всё это время этот парень слишком хорошо притворялся, играя роль моего «прилежного» друга. Друга, которого я давно хочу, и друга, который — надеюсь, я не выдаю желаемое за действительное — хочет меня.       Меня смутило только его история со Шваброй. Хоть он и открыто рассказал её мне, что уже можно было считать «зелёным флагом» в наших отношениях, что-то меня, неизменно, настораживало.       Она звонила ему сегодня и вчера: видимо, хотела сказать что-то, но он не брал трубки.       У меня «назрел» логичный вопрос: — Подожди, так ты просто ушёл из дома и не поставил Швабру в известность? — Думаю, за это время она поймёт, что что-то не так. А, если я потом приду и не застану её в квартире и не увижу её вещей — считай, свалила. — Денис! — Ладно, я шучу. — За это время девушка только подумает, что с тобой что-то случилось!       Вот уж никогда не думала, что буду жалеть Швабру и бояться за её психическое здоровье. Да и, поставив себя на её место, я подумала, что не хотела бы так расставаться с парнем: всё же, объясниться друг с другом куда лучше игры в «молчанку». — Ты сегодня же пойдёшь и объяснишь ей всё! Сколько можно мучить ни в чём не повинную девушку? Странно, что ты до сих пор этого не сделал... — только по моей инициативе он решился сделать это. Неужели ему настолько надоела эта история, что он не хотел иметь категорически ничего общего с прошлым? Вплоть до того, чтобы по-человечески распрощаться с ним. — Мне просто очень хорошо с тобой, малыш. — он заключил меня в объятия, сразу уводя разговор в другое русло. Я была слишком тактильно «голодна» по нему, чтобы сопротивляться. — Не хочу уходить. И, я думаю, она правда всё поняла, она не дура. Я ей уже говорил, что у нас с ней вряд ли что-то получится, ещё до того, как мы начали встречаться и жить вместе. Я ни с кем никогда не жил, а она, видимо, почувствовала моё желание о семье на подсознательном уровне и решила, что это про неё. Потом я сказал, когда окончательно разобрался в себе и «докопался» до сути, что моё сердце занято другой девушкой. — на этом моменте я не удержалась от «расплывшейся» по лицу улыбки. — Она попыталась меня понять, но было видно, что ей трудно. Я не стал выселять её из квартиры, дал время на то, чтобы уйти из моей жизни со своими вещами. Она, похоже, решила не спешить. И вот — я здесь. Не планировал оставаться у тебя на неопределённый срок, но к ней, как ты понимаешь, возвращаться не хочется. — Ты можешь напрямую дать ей понять, чтобы она сваливала. — моя ненависть вернулась на прежнее место. — Могу. — он тяжело вздохнул. Видимо, я его достала с этой темой. — Но мне это не так легко дастся. Я обещаю поговорить с ней сегодня, микробик. Тогда, когда она вернётся с работы. — он взял мою руку в свою, а у меня уже ненависть — повторно — закипала к нему. — Ты уже который день называешь меня микробиком, ничего нового придумывать не собираешься? — Денис невозмутимо улыбнулся. Вот гад. — Я почти здорова. — Почти не считается, малышка. Надеюсь, с этим прозвищем у тебя всё ок? — С этим — предположим, что да.— я расслабилась, «обмякая» в его руках. — И, всё-таки, меня зовут... — Марьяна?.. Надо же, не знал. Вот это ты меня просветила на шестом году нашего совместного пребывания. — ехидно глядя на меня и убрав, зачем-то, прядь волос с лица, усадил к себе на колени. — Жаль, мне нравилось называть тебя «микробик», микробик. — очаровательно ухмыльнулся он. Вот чёрт. Оказывается, дьявол не носит Prada. Дьявол носит обтягивающие джинсы, нахальную ухмылку и курит Marlboro. Хоть бы раз мне купил, индюк. Знает же, что дорогие и я сама себе такие не куплю. Хочет меня так своеобразно отучить от того, на что сам «подсадил»? Ну уж нет. Я свою дешёвую дрянь курить не брошу даже тогда, когда начнётся апокалипсис и люди будут драться за последнюю упаковку. Или когда все сиги разом перестанут выпускать (хотя сомневаюсь, что в ближайшее время это произойдёт). — А мне нравится, когда ты всякий раз делаешь вот так. — попыталась намекнуть на его проявления ласки и недопустимую — в разрезе наших платонических взаимоотношений — жажду трогать меня и быть ко мне всё ближе. — Но ты шарахаешься от меня, как от... — не дал договорить, хватая моё лицо за обе щеки и за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Марьян, мне тоже очень нравится. Но ты болеешь, у тебя ослабленный организм, и мы всего три дня... Не могу слушать этот бред. Затыкаю его рот поцелуем. Он, явно с неохотой, отстраняется. Дышит, как после длительного забега на большую дистанцию. Так-то. Не всё мне одной страдать от недотраха, раз ты сам не понимаешь. — Чёрт, не своди меня с ума. Мои штаны уже не выдерживают. Он давно мне нравится. Было бы слишком странно подавлять в себе сексуальное возбуждение при виде его обтягивающей одежды и этой провокационной ухмылки. Я его напрямую и спросила: — Ты меня вылечишь? На что он твёрдо ответил: — Вылечу. Понимаю, что тебе хочется спросить: «как именно?». То, чего ты хочешь, милая — тебе пока недоступно. Вот выздоровеешь окончательно — всё будет. — Ну Денис... — едва ли не захныкала я от обиды. За что он так со мной? Про болезнь — это просто-напросто глупое оправдание. Глупее не придумаешь. — Всё, микробик, мне пора на работу. Если что — я тоже сам не свой. Но всему своё время. Так и хотелось сказать ему что-то обидное, но получилось только заслужить усмешку на его лице от моих нелепых воплей: — Так и знала, что ты просто уже всех перетрахал, и тебе скучно! Раньше я бы произнесла эту реплику без запинки, не выдавая неловкости внутри за самоё себя и не давая ему потешаться надо мной, глядя прямо в «эпицентр» зрачков, на глубине которых заблестели страдания и смущение. Пришлось их опустить, виновато садясь одной на стул, где ещё две секунды назад я сидела с ним, и болтая ногами, чтобы занять изнывающее тело и потушить разгоревшееся пламя. — Малыш, ну чего ты так обижаешься? Ты хочешь, чтобы я с тебя вообще не слезал? Мы, вообще-то, всего три дня в статусе пары, и как-то странно будет, — мне не странно, — если я на тебя наброшусь. Мне хотелось бы узнать тебя получше. — за шесть лет не узнал? — Серьёзно? Ты уже все мои причуды должен на раз-два отличать! Денис, мы с тобой... — Знаю-знаю, — тяжело вздохнул, отворачиваясь к стене, — «мы с тобой шесть лет знакомы...», — спародировал он мой голос, причём неумело, — «...я тебя хочу во всех позах»... — вот это не ожидала. Поосторожнее, Денис, я всё ещё напряжена... — Это на твоём лице написано последние года три? — Странно, мне кажется, это было на моём лице написано с самого начала... Значит, я хорошо скрывала. — задумчиво склонилась я над столом. — Это ещё ничего. Тебе проще скрывать. Вот мой стояк... — я перевела на него удивлённый взгляд. — Так, ладно, что-то мы ушли не в ту степь. — он загадочно улыбнулся, поднимая руки в своём чуть ли не любимом жесте «капитуляции» и, просканировав меня, чуть тише посмеиваясь, отправился в прихожую. — Стой, засранец, я ещё от тебя правды добьюсь! — кинулась я за ним в коридор. — Я из тебя ещё выбью всю правду, кто на самом деле кого хотел «во всех позах». — бросила ему вызов я, упираясь локтём в стенку и буравя взглядом, пока тот натягивал куртку и недоверчиво смотрел на меня в ответ. — Ну Денис, ну поговори со мной. — жалостливо проскулила я. — Вечером, солнышко, я на работу спешу. — он потянулся, чтобы чмокнуть меня в губы, обхватывая моё лицо ладонями. Я хотела сопротивляться, но вряд ли кто-то в это поверит, потому что в ту же секунду у меня не получилось это сделать, и я сдалась. Защипнув себе кусочек его куртки, подтянула его к себе, второй рукой пробравшись под объёмную ткань и гладя его по талии, поднимаясь выше, на уровень груди, пока его Величество не застегнуло пуховик. Ну охеренный же. Могу поклясться, что я нашла кубики на прессе. Денис судорожно вздохнул и, отстранившись, разорвал поцелуй, вследствие чего я издала всепоглощающий вздох разочарования. — Ещё немного — и из постели не вылезешь по другой причине. — разомлев, полу-шутя, полу-серьёзно (об этом говорили его напрягшиеся желваки и небольшая выпуклость, видимая из-под тёмных джинс: йес, добилась своего!), пригрозил он мне в раскрытые и раскрасневшиеся губы, поправляя пуховик на спине и застёгивая предавшую его молнию (это он сам себя предал: сразу застёгиваться надо, нечего меня провоцировать!). Я, согласно своему любимому принципу — будучи уже нафаршированной, но ещё не побеждённой, — была слегка обескуражена, но ещё не собиралась сдаваться. Довольная улыбка коснулась моего лица, и я, не скрывая её, проводила своего мужчину за дверь — одарив, напоследок, совсем безобидным поцелуем в губы, который свершился за пару секунд, — всё никак не переставая думать о Швабре.       Интересно, он вернётся домой прежде, чем поехать поговорить с ней? Если, конечно, он сдержал своё слово.

* * *

      От Швабры никто такого не ожидал. И я от Дениса — тоже.       Оказывается, она не «отсвечивала» и не выходила на связь потому, что — кто бы мог подумать! — проверялась у врача.       Швабра носила его ребёнка под сердцем. Охренеть можно.       И сообщил он мне это крайне романтично (лучше бы в этой обстановке случилось кое-что другое): сидя на старой скамейке у подъезда, под озаряющей своим сиянием вечер, ожидающийся быть приятным, луной.       Денис пообещал ей, что «всё будет хорошо» — успокаивая её, когда она уже разнервничалась и успела подумать, что он уйдёт от неё насовсем, оставив с этой проблемой одну, и говоря, что будет платить алименты, если это — действительно его ребёнок. Так как вместе они со Шваброй были недолго, и у неё могли быть недавние прошлые отношения.       Она не отпускала его — по его словам, — пока он сам не сорвался ко мне и не сказал ей, что он, «в любом случае, в новых отношениях, и этот факт ничего не изменит». Но, при этом, был готов доказать, что он предан, прежде всего, своему ребёнку: если он существует. И не бросит его мать.       Дэн, как и в любой непонятной ситуации, курил, выпуская кольца дыма прямо на меня, по направлению ветра. Но это — последнее, что меня сейчас волновало.       А про него я вообще молчу. Сложно догадаться, о чём он там думал: в своей красивой, но пустой голове, которой умудрился пропустить тот факт, что заделал ребёнка. И это выясняется тогда, когда мы, наконец, сходимся — благодаря мне и ему — спусть шесть лет. Пипец. Не мог раньше «залететь» и разобраться с этим?       Если без шуток, я переживала. И за него, и за Швабру (чисто из-за женской солидарности), и за себя: за всех троих. И ещё — зачем-то — за их ребёнка. Не повезло ему зачаться в такой момент.       Эта новость отнюдь не вдохновляла и не прибавляла уверенности в завтрашнем дне. Даже несмотря на антураж вокруг и потрясающий, по своей атмосфере, воздуху и прочим составляющим вечер.       Денис, насколько мог (складывалось впечатление), вжался в спинку скамейки. А мне досталась скромная роль рядом.       В какой-то момент, выбрасывая выкуренную сигарету, он дал знак, чтобы я разулась, и мои ноги с довольством расположились на его коленях. Нас никто не смущал в округе и мы не смущали никого: здесь никто не ходил, время было достаточно позднее. Могли себе позволить такие вольности.       Наконец, мой горе-папаша (ужас, как его угораздило? Неужели мне придётся его и впрямь так называть?) заговорил:       — Малышка, ты расстроилась?       — Ничуть. — с обидой ответила я.       Нет, что ты. Я не расстроилась. Я в бешенстве. Но заявить об этом открыто не могу. Я слишком жалею тебя и твою — или уже не твою, я запуталась — Швабру.       — Я понимаю. Это неожиданно и не очень приятно. — ещё как НЕ понимаешь. — Но я очень надеюсь на твою поддержку и на то, что мы пройдём через это вместе. Я обещаю, что на наших отношениях это никак не скажется.       «Обещать — не значит жениться» — так часто говорила моя мама. И, похоже, впервые — очень отчётливо — я была с ней согласна. Не то чтобы я разочаровалась в Денисе. Нет, я всё ещё любила его. В конце концов, каждый имеет право на ошибку: а именно — иметь детей от Швабры.       Может, он уже хотел детей?.. Ему ведь было почти двадцать пять лет. Я не спросила его об этом, погружённая в свой взгляд на сложившуюся ситуацию. А стоило, как мне подсказывали остатки разумного, а не ревности и чего-то едва различимого во мне. Столько чувств, что все их и не охарактеризовать.       Но то, что полностью «выбило» меня и лишило адекватного восприятия картины мира, я услышала следом:       — Хочешь, поднимемся в квартиру, и я сделаю тебя своей? Как ты и хотела. — без капли притворства или усмешки, его взгляд заскользил по мне, заставляя ёрзать на скамейке и дрожать всем телом в предвкушении «запретного плода», а мыслям — хаотично разбегаться, не давая себе чёткой установки на дальнейший план предстоящего вечера.       Он серьёзно, или это мимолётная слабость? И как его так быстро «переключило» с темы беременности бывшей на секс со мной? Но строить об этом догадки хотелось в последнюю очередь.       Всё это время всем своим естеством я хотела принадлежать ему, стать его. Но в эту секунду леденящий, сковывающий страх скользнул под футболку, преграждая пути к соглашению и вызывая на его лице внимательно выжидающую реакцию.       — Малыш, ты испугалась? — он наученным жестом убрал прядь волос с моего лица, заправляя за ушко, ловя на моём лице целую плеяду сменяющихся и сливающихся в одно целое и выдающих меня с потрохами страхов.       А что, если потом между нами всё закончится, и он уйдёт к своей Швабре и ребёнку? Имеет право, я ему — никто.       Хотя впервые за все эти годы я почувствовала себя нужной. Истинно нужной.       Марьян, что за глупости? Он признался тебе. Он сказал, что не хочет спешить, потому что боится за тебя (другими словами, но всё же). Ждал тебя шесть лет... У нормального парня бы уже сорвало крышу — если он, конечно, не врёт, и тоже влюблён в меня давно.       В конце концов, я тоже — самодостаточная, и, если что, меня не сможет сломить его предательство. Я только так себя убеждала. На деле, я просто пропаду без него.       Меня смоет с лица Земли. Я погибну. Утону. Не всплыву.       Меня не станет, если он меня бросит.       На деле успел умертвить, воскресил четыре дня назад (во время поцелуя) и порывался воскресить сегодня: телесным слиянием.       — Марьян, ты чего? С тобой всё нормально? — щёлкнул он пальцами перед лицом, возвращая из «забвения» и «переключая» меня обратно.       Нет, Марьяна, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Соглашайся — и у тебя будет целая эта ночь. С вечером впридачу.       Отступишь — рискуешь не получить ничего.       — Да. Пойдём. — тихо отозвалась я.       Наверное, я была слишком напугана, что он не поверил моему согласию и наклонился чуть ближе, заглядывая в глубину моих карих глаз и находя в них то, что позволит ему не совершить ошибку.       — Я слишком давно этого хочу, чтобы отказаться. — о Боже, я сказала это вслух? — Сделай меня своей. И, может быть, я успокоюсь...       И восстану из мёртвых, к которым меня опять отнесла новость о беременности Швабры.       Денис понимающе кивнул и, неспеша подхватив меня на руки с этой скамейки, понёс к подъезду, видимо, уже так начиная проявлять своё мужское преобладание над женским полом — в лице меня.       Интересно, мне будет больно?       Боже, как быстро я забыла про насущные проблемы... Как мало надо человеку для счастья и для полной потери контроля, которая позволяет тебе раствориться в злосчастном ожидании и перебирать оставшиеся шансы на спасение.       Но их не было. Не сегодня, дорогая. Не лишись права на счастье.       Шестое чувство подсказывало мне, что у Дениса, наверняка, было много любовниц, которых он сменил, и, значит, вероятность хорошего секса — и безболезненного, что самое главное, хотя, это зависело не от его опытности, а от степени его любви ко мне — была явно выше, чем с каким-нибудь моим ровесником, особенно — другого склада ума и другого поведения. Все бабы вешались на Дэна, я это знала как дважды два. Я их видела. Многих.       Но на раздумья об этом уже не осталось сил. Когда Денис поставил меня на пол в прихожей, под властью его прожигающего взгляда по моему телу будто пропустили сто тысяч микроскопических, электрических заряженных частиц. Я плавилась как воск от самых мимолётных прикосновений. А что же будет в момент полного слияния?       Я закрыла глаза и доверилась ему от самой макушки до пяток. Будь что будет. Я — всего-навсего пластилин, из которого он волен лепить всё, что ему вздумается. Да будет так. Он не подведёт. Я знаю.       И очень скоро пойму — на предоставленном опыте.

* * *

      — Мне никогда ни с кем не было так хорошо, как с тобой. — искренне — я слышу это в его интонации — признаётся мне Денис, обнимая меня в постели, когда всё, долгожданным образом, свершилось.       Мне показалось, или это откровение ещё и самому себе?       — Мне тоже. — выдыхаю я, приходя в себя и стараясь выглядеть как можно более уверенной.       Но едва ли мне это доступно: если ещё две минуты назад мы были кожа к коже, он шептал моё имя, а я — стонала, умоляя, его. И всё было так непривычно, но так правильно. Как я и ожидала. Только — ещё в сто раз лучше.       Я доверилась и отдала себя правильному человеку. Он не сделал мне больно. Он заставил почувствовать себя так хорошо, как никогда. Пусть и было — это нормально — несколько неприятно, но точно не болезненно. Я обрела свой покой, гармонию, женственность и наслаждение рядом с ним. Под влиянием его заботы, любви и трепетного отношения и умения быть неторопливым, но способным доставить удовольствие во что бы то ни стало.       После случившего мне требовалась «перезагрузка». Отправившись на кухню, чтобы сделать себе чаю и «отойти» от произошедшего, увидела мигающий на столе телефон. Кто это мне решил позвонить?       Абонент «Мама». Вот уж «вовремя» — твоя дочь уже натворила ошибок, ты опоздала, мамуль.       Но я никогда не скажу ей, что это была самая приятная ошибка в жизни.       — Алло, мам? Да нормально у меня дела. — сзади ко мне подкрался Дэн и заключил в объятия: видимо, успокаивая, зная меня, дабы я не надумала лишнего, давая мне понять, что у нас всё серьёзно. — Я не хочу сейчас об этом говорить. — он напряжённо посмотрел на меня, силясь прочесть на моём лице причины перемены настроения. Разговоры с мамой всегда, как правило, этим оканчивались. — Нет, у меня всё хорошо. Нет, самочувствие не ухудшилось. Учёбы много. Нет, мам, Дениса со мной нет. Никто не курит в квартире, мам!       Отчитывает меня, припоминая те случаи, когда он курил ещё в нашей с ней квартире, пока я не съехала. Денис поднимает брови и смешно смотрит.       — Хорошо, мам. Обязательно передам ему привет, как только он появится. Всё, поки. — в гневе кидаю трубку.       Натыкаюсь на его руки, миролюбиво протянутые ко мне. Мой островок гармонии и спокойствия в бренном мире. На столешнице закипает чайник, но мне уже не до этого: всё подождёт.       — Ну что, твоей маме не удалось предостеречь свою дочь от роковой ошибки в виде меня?       — Главное, что она об этом не знает.       — Ну как же... Она же знает, что мы вместе. Потом, мне кажется, она давно смирилась.       — Может, ты и прав.       — Марьян, скажи: а ты сама не жалеешь? — осторожно поинтересовался он.       — О чём?       — О том, что произошло.       — Никогда в жизни.       Потянулась к нему за подтверждающим мои слова влажным поцелуем.       — Слушай... а как нам быть со Шваброй, если она вправду носит твоего ребёнка? — всё ещё не хотелось в это верить, но приходилось принимать как данность.       — Хоть сто. — он невозмутимо погладил меня по щеке. — Марьян, я не отказываюсь от ответственности. Ты должна это понимать. — я немного понуро, но закивала. — Но я не собираюсь возвращаться к ней после того, как мы уже спланировали наше совместное будущее.       — Мы ещё ничего не спланировали.       — Да? Это упущение! — весело защекотал. — Тогда позволь мне начать, для меня это в новинку... Я никогда не думал прежде о счастливом будущем с кем-то.       — Ты правда любил меня всё это время?       — Сейчас понимаю, что да. Всё теперь будет по-другому, малышка. — щёлкнул меня по носу. Я ойкнула.       — А если я забеременею?       — Значит, так должно быть. Марьян, к чему заранее эти волнения?       — Я просто не пренебрегаю возможными вариантами!       — Я ещё не отвык от тебя в роли друга, не шокируй меня так.       Мы оба смеёмся, и это не так ужасно — посмеяться над нашей бедой и великим даром, что свалились на нас в одночасье. Мы справимся. Мы — вместе. Мы — непобедимы. Нам ничего не грозит. Я прошла этот путь. Я сотворила его из своей привязанности, надежды, ожидания и самоотверженности.       Отступать рано. Впереди — лучшие годы с лучшим человеком. Я приму его, что бы он ни сделал. Он — моя жизнь. Моя кровь, что течёт по венам. Моя смелость и моя судьба.       И не могло быть иначе.

* * *

      Вспышка.       Чёрт, мне это приснилось!       Вот дерьмо...       По напряжённому дыханию развалившегося возле меня тела я быстро поняла, что то, что мне действительно не приснилось, — то, что мы уснули в одной постели.       Пробуждение выдалось не самым приятным. Всё тело сковало гнетущей слабостью, и меня будто бы припечатало назад, к кровати.       Денис лежал по левую сторону от меня (непонятно, когда мы успели поменяться местами, ведь на левой стороне засыпала я) и невозмутимо перебирал кончик одеяла в руке, пока не обратил на меня внимание и не понял, что я окончательно проснулась.       — Доброе утро. Точнее, добрый вечер.       Судя по видимой темноте за окном, которая прикрывалась полупрозрачным тюлем, было уже около шести часов вечера. Да, весной закат наступал значительно позже, чем осенью или зимой, но ещё не так поздно, как летом.       Надо признать, весна вносила свои коррективы в моё восприятие жизни и дарила не только большое количество солнечных лучей, но и хорошее настроение. И именно в это прекрасное время года я умудрилась заболеть. Что ж, я — победитель по жизни.       — Доброе утро, микробик. Точнее, добрый вечер. — повторил он за мной, смеясь, что и сам оговорился. — Ну как ты, выспалась?       — Выспалась. И уже готова надавать тебе по башке этой подушкой, если ты ещё раз назовёшь меня микробиком.       — Ладно, микробик, не злись.       Я просверлила Дениса стальным взглядом, под властью которого тот сразу всё понял.       — Всё-всё, молчу. Есть будешь? Ты какая-то нервная. И во сне чего-то дёргалась. Приснилось что?       — Ага. Мне приснилось, что твоя Швабра ждёт ребёнка от тебя.       — Чего ж тебе такие ужасы снятся, микробик? — засмеялся он.       — А ты, между прочим, чего тут развалился? И прекрати называть меня этим дурацким прозвищем... — меня схватили и повалили назад, на кровать.       — Ну всё-всё, микробик, не злись.       — Так, ты опять?!       Он уже не скрывал своего смеха, и тот всё отчётливее прорывался наружу.       — Ну всё-всё. Так ты не ответила: почему тебе снится моя Швабра?       — Не называй так свою девушку. Это некрасиво. Это положено только мне.       Он улыбнулся.       — Меня это забавляет. Ты ревнуешь. — с глупой ухмылкой, безапелляционно сказал он.       — Я не ревную.       — Брось, малышка, ты ревнуешь меня с самого первого дня. Я это прекрасно видел.       Неужели он наконец-то прочитал то, что так долго светилось без намёка на стеснение или стыд в моих глазах?       — Что ж, если видел, к другим девушкам продолжал ходить... — ещё тише пробурчала я себе под нос, почему-то боясь точки невозврата и его — негодующей — реакции.       Но он так же невозмутимо смотрел на меня. Вот только глаза его стали, как мне показалось, какими-то грустными, а взгляд — задумчивым.       — Я и сам часто задаюсь этим вопросом. Знаешь, малышка, мне нелегко это говорить. Понимаю, что, возможно, ты не ожидала это услышать. Или, по крайней мере, не так. Я и сам в какой-то момент поверил, что мы — друзья. Хотя ты понравилась мне ещё в ту летнюю смену.       Я ослышалась?       — Твои нелепые косички, — вообще-то, хвостики: мне казалось, это модно, — взгляд из-под ресниц, походка... Смешная такая. Ты такая невинная была, крошечная. Заезжанно, понимаю, но во мне что-то... будто бы перевернулось. — он замолчал, беря паузу. — А потом универ, опять вся эта учебная жизнь, только в этот раз — ещё более бестолковая. Ты же знаешь, я — ещё больший интроверт, чем ты, на самом деле. До мозга костей просто. — ухмыльнулся. — Но родители не разрешили мне пойти на заочку. Сказали, что буду со всеми «наказание отбывать». И понеслось: опять новые лица, новая компания, однокурсники, одногруппники, одногруппницы...       Денис со вздохом опустил голову на подушку, вытягивая ноги. Я внимательно слушала.       — Всё те же отношения с родителями, непрекращающиеся скандалы, пока их не стало... — он прервался, отводя взгляд. — В общем, эмоциональная ебля. А с тобой как-то просто всегда было.       Молчание погрузило меня в размышления относительно того, как была произнесена эта реплика. Слишком интимно, слишком дорого. Как секрет, доверенный мне в самый ответственный момент. Похоже, так и было. Захотелось разреветься от трепета или утонуть в его объятиях.       Но было ещё рано.       — Та летняя смена была глотком воздуха, знаешь. А потом мы с тобой гуляли до позднего вечера, ты достаточно быстро привыкла курить вместе со мной, хоть я этого и не хотел. — слегка грустно улыбнулся. — Мы вместе хотели бросить, но так и не получилось. — помню эти попытки, которые всегда заканчивались возвращением к неизбежному. Как и мои попытки отвыкнуть заканчивались возвратами к нему. И телом, и душой. — Твои преданные глаза, моё желание ответить взаимностью и какая-то преграда, возведённая мной же самим. А потом твоя мать надавала мне тумаков, и я перестал тебя провожать. — Денис поймал мой удивлённый взгляд. — Зато быстро понял, что без тебя мне вообще не справиться, и стал наведываться к тебе, пока её нет.       — Моя мать?.. Как, подожди...       — Чш-ш... Позже расскажу. А потом ты зачем-то засосалась с тем парнем на вечеринке у меня дома... помнишь, на той съёмной квартире? — слишком хорошо... И это воспоминание мне хотелось бы стереть навсегда, но все эти годы не получается. — И я понял, что мне нечего терять. И принял предложение встречаться одной девушки, которая активно добивалась моего внимания.       «У тебя не квартира, а притон» — помню, сказала я ему тогда, увидев, сколько народу собралось и какой именно. Ту девушку я сразу невзлюбила. Как и всех его — будущих.       — Это было давно! — попыталась оправдать себя. Ведь срок давности преступления и правда, как мне казалось, вышел. Но не для него. Значит, в этом причина его отстранённости, а не в том, что он — невнимательный дурак? Дурой оказалась я. — Он пытался меня засосать, но я не далась! Я ждала, что мой первый поцелуй будет с тобой. — возражала я, тут же смущаясь той информации, которая поспешно вылетела из меня.       — Знаешь, малышка, а ты ведь так и осталась такой же невинной и крошечной. — он убрал прядь волос с моей щеки, заправляя её за ухо.       Я растаяла от этого невинного, но пропускающего в меня ток в тысячу вольт, прикосновения.       — И сейчас, когда твоя мать уже не смеет нам помешать, и ты уже вышла из подросткового возраста, а я, слава Богу, прозрел и в состоянии увидеть, что, — он потянулся ко мне, — а вернее, кто всё это время скрывался прямо перед моим носом под маской верной подруги, я планирую сделать с тобой всё, что захочу.       — Только не забудь, что болезнь передаётся воздушно-капельным путём, а рот в рот — и подавно, прежде чем начнёшь делать всё, что захочешь.       — Так выходит, что мне нечего терять. Я всё равно заболею. Не лучше ли — с тобой?       Он заставил меня вжаться в кровать, вновь соприкоснувшись затылком со своей подушкой, ещё не отвыкшей от нашего с ней «послеобеденнего» сна.       — Денис, а это правда — то, что ты сказал?       — Самая что ни на есть настоящая.       — А как же твоя Швабра?       — Она — больше не моя. Мы с ней расстались.       Последняя фраза привела меня в тупик.       — Как? Как давно?       У меня всё ещё вертелись в голове флэшбеки моего сна, и было трудно воспринимать реальность другой, но удивительно похожей.       — Неважно. — как «неважно»?! Я что, зря страдала, зная про вас и пару раз видя со стороны, представляя себя на её месте?.. Нет, я ещё это выясню! — Оглядываясь назад, понимаю, что только ты могла меня понять и принять таким, какой я есть. Спасибо тебе за это, Марьян.       — Вроде бы день рождения у меня ещё не скоро, а подарок я получаю уже сейчас.       Улыбнулся. А мой вопрос так и остался без ответа. Но нужно ли сейчас это?       — Пойдём поедим?       — А ты романтик, Денис.       — Я слишком хорошо тебя знаю, малышка. Ты сейчас ещё долго будешь рассуждать о правильности происходящего, а мой желудок за это время скорчится в болезненном припадке. И тебе пора поесть. Наверняка весь день ничего не в рот не брала. — он действительно знал меня слишком хорошо. И это освобождало от излишней неловкости.       Особенно теперь, когда всё было так по-новому и так неопределённо.       Я уже чувствую, как буду скучать по нашему общению в формате друзей. Но, если всё, что происходит — это правда не сон, я готова бросить нашу дружбу в обмен на что-то большее.       Лишь бы этот сладкий сон продлился.       Хотя бы до моей (и его) старости. Господи, Марьяна, очнись, ты только встала с постели... Дай себе время и приди в себя.       — Брала. С утра, бутерброды... — виновато сказала я.       — Горе моё. — утешая, обнял меня. — Ничего, я тебя на ноги поставлю.       — Ой ли. — всё — потом. Сейчас мне приятно находиться в его объятиях.       — Я ещё потом поговорю с тобой о сегодняшней выходке. Ты нафига попёрлась в универ?       — Так потом или сейчас?       — Всё потом, малышка. Мне больно на тебя смотреть.

* * *

      Когда мы прошли на кухню, он отодвинул стул и усадил меня на него.       — Присаживаемся. Ты что предпочитаешь сегодня? Чай, кофе?       — Симпатичных парней, курящих на моей кухне...       — Сегодня в меню нет сигарет. В моих планах нет довести тебя до изнуряющего кашля.       — А что есть в твоих планах?       — Ты.       — Моя мама будет не в восторге.       — Плевать. Она уже лет пять как не в восторге.       — Верно мыслишь, любимый.       Денис бросил на меня многозначительный взгляд, покрытый ноткой скептицизма и отдающий сарказмом. Но, в то же время, наполненный какой-то странной и непривычной нежностью. Ещё бы: мне вся его нежность, по большому счёту, была в новинку.       — Не своди меня с ума: кофе не получишь.       — Я не хочу кофе, я хочу тебя.       — Как отрадно, что наши желания совпали.       — Спустя шесть лет...       Он резко развернулся, прекратив заниматься изготовлением целительного напитка для меня — травяного чая. Я узнала этот вид пыток по запаху. Терпеть не могла ромашку. Но он решил серьёзно взять надо мной шефство. Глупый. Ещё не понимает, что лучшее лекарство для меня — не какая-то, (простите меня, все любители этого вида чая!) дрянь в кружке, а его присутствие.       И желательно — тактильный контакт.       Словно услышав мои мольбы, он отодвинул мой стул, куда сам посадил, от стола, прочёл во взгляде что-то, что его убедило, и в этот момент небеса, по всей видимости, содрогнулись... По крайней мере, внутри меня точно можно было различить громовую вспышку. Случилось то, что так натурально привиделось мне во сне каких-то несколько часов назад или меньше.       Я ждала этого двадцать лет, и за это была готова умереть.       Живой Денис целует меня, мнёт мои губы, по-хозяйски проникая внутрь языком, вызывая у меня томные звуки удовольствия. Которые я очень старалась скрывать, но это слабо удавалось.       Живой, тёплый. Родной, любимый. Мой. Теперь, надеюсь, официально?..       Весь мир подождёт. Да что там мир — целая Вселенная.       Дыхания катастрофически не хватало. Но была ли это самая большая беда из всех возможных? Отнюдь нет. Я бы простояла так ещё лет сто, хоть бы и задохнулась. Главное — что с ним. Со своей детской и подростковой мечтой. С человеком, который был со мной рядом последние шесть лет, принимал меня любую, научил курить (что, конечно, плохо, но пофиг!) и подарил чувство совершенно искреннего, неповторимого счастья, несравнимого ни с чем!..       Отстранившись, шумно выдохнув в мои губы, переводя дух от сумасшедшего слияния только что, он произнёс в продолжение нашего разговора (надо же, он ещё помнил! Я растеряла эту способность!):       — Спустя вечность. Прости меня, малышка.       — Прощу, если поцелуешь ещё раз. Как я жила без этого всю жизнь...       И он не отказал мне в этом желании. Ему теперь слушать меня и удовлетворять мои хотелки всю жизнь. Ничего, пусть смиряется. Я дам немного времени, но незначительно.       Он уже и так шесть лет готовился и дурака валял.