onaj mali psihopat

      Какое сегодня число? Да хуй его поймет, если честно. Тема сегодняшнего шоу Патти Винтерс — зоофилы и их животные. Брали интервью у какого-то забойщика, ебавшего коров на мясокомбинате и у жирной алкоголички с ее собакой. Несмотря на неплохой сюжет, сегодня мне хотелось поскорее уйти из дома и понять, что на самом деле произошло за последние несколько месяцев. Куда делись останки мертвых тел? Почему все упорно твердили мне, что Пол Оуэн был в Лондоне в то время, когда я превращал его тело в кучу ебанного мяса? Сегодня, несмотря на невъебическую усталость и нежелание соответствовать выстроенному другими образу Патрика Бейтмана, я оделся более-менее прилично. Галстук от Ermenegildo Zegna, костюм от Hugo Boss, жизненно необходимые очки в псевдо-черепаховой оправе, рубашка от Ralph Lauren, темные брюки от него же и туфли от Prada. Едва держусь на ебанных ногах — кокс был палёный. Так хочется пришить дилера, просто выдавить ему глаза пальцами и вытащить мозг из черепа, заполнив образовавшееся место его хуевой наркотой. Древние египтяне вроде вытаскивали мозги дохлых фараонов через ноздри. Можно было бы такое попробовать. Уже собираюсь выходить из квартиры и выключать наконец телевизор — все равно шоу Винтерс уже закончилось — но краем уха слышу что-то подозрительно знакомое в бубнеже диктора. Увеличиваю звук и впиваюсь в экран глазами. — Таким образом, опознание вышеупомянутого трупа было полностью окончено этим утром, — говорит этот престарелый пидор с жидковатыми волосами, едва прикрывающими его лысину. Неужели у этого уебка нету денег на восстановительные процедуры или хотя бы нормальный шампунь? — Пострадавшим оказался Джеймс Лэнгдон, владелец брокерской фирмы «Langdon & Co», — рядом с уже опостылевшим мне ебалом диктора показывают его фотографию. С нее, прожигая две дырки в моем лице темными глазами, на меня пялится сраный Оуэн. Во рту пересыхает, но тут же волна беспокойства отходит назад. Хватает пары секунд, чтобы осознать очевидные отличия. У Оуэна нету едва заметной родинки над правой бровью, но есть рубец ближе ко рту, который ему никогда не удавалось скрыть тональным кремом. Форма лица педика менее угловатая, а волосы имеют другой оттенок и более кучерявые, чем когда-либо были у Пола. Сердце становится комом в груди. Я действительно не убивал Пола. Вместо этого сдох сраный Лэнгдон. Я действительно слышал имя этого пидора пару раз, даже видел его на какой-то вечеринке. В темноте их легко было перепутать. Меня ведь тоже путали с каким-то уебком пару дней назад, рассказывали обо мне всякое говно, считая меня другим человеком. Что-то трещит в висках — может, это от кокаина, но что-то я сомневаюсь. То есть это все мне не приснилось, не было галлюцинацией от наркоты или фантазией моего поехавшего мозга. Я убийца! Сердце начинает чесаться от радости, а в ногах появляется мелкая дрожь. Я счастлив? Такое ощущение, что кто-то специально вводил меня в заблуждение и разваливал мою жизнь на мелкие кусочки. Знать бы ещё, кто это был и для чего все это устроил. Или же я просто ебанутый. Одно из двух.

***

      Два часа дня. Солнце проникает сквозь одежду и обжигает кожу, как руки дешёвой шлюхи. Рядом со мной — какой-то индийский бомж с перекошенным болезнью ебалом. Поделом ему — не стоило ебаться со спиздозными проститутками и пускать героин по венам. В любое другое время во мне сразу же закипела бы ненависть, закончившаяся парой ударов ножа по его никчёмному телу, но сейчас во мне нет ничего, кроме каменно-холодного спокойствия и лёгкой дрожи. Бросаю пару монет в таксофон — не хочу, чтобы меня отследили каким-то образом, пускай уж лучше считают безвредным шизофреником — и вдавливаю кнопки с числами в аппарат. Набираю номер Джин. Почему считаю, что это она? Почему кажется, что она сможет решить все мои проблемы, как по мановению волшебной палочки? В трубке слышатся неровные гудки, похожие на хрипы туберкулезника. Наконец на другом конце перезвоном слышится голос Джин: — Добрый день, Джин слушает. Кто это? — Патрик, — резко выдыхаю я, отчего-то чувствуя волнение. На другом конце слышится испуганный вдох, словно она тонет. — Патрик Бейтман. Я ненадолго. Просто скажи мне, что ты делала в моей квартире. На другом конце провода тяжёлое дыхание. Хочется рассмеяться, но на меня и так косо смотрит бомж из-за моей нетвердой походки и не сходящей с губ улыбки. Наверное, считает, что я обдолбался. Пусть так и думает — это отчасти правда. — Я… Я не… — запинается, чуть ли не задыхаясь. — То есть ты даже не отрицаешь, — с полуулыбкой выдыхаю я, понимая, что взял верный след. — Так скажи, что. Что и зачем? На ее конце слышны странные звуки, похожие на всхлипы, и я чувствую себя, как ребенок перед тем, как съесть первый кусок торта на своем дне рождения. Если это она вынесла гниющие останки тел из моих апартаментов, все соберётся в один цельный пазл. — Я просто хотела помочь, Патрик, — всхлипывает она, пока я представляю, как бы всё-таки трахнул ее. Думаю, она бы долго плакала и расцарапала бы мне всю спину к хуям собачьим. Пизда у нее, наверное, тугая, но смотреть на нее я бы точно не хотел. Просто трахнул бы ее, смотря Джин в глаза, и рассказывал ей придуманную на ходу ложь. В фантазиях с другими девушками за этим бы сдедовало убийство, но Джин я бы максимум оставил несколько порезов на память — например, мои инициалы где-то на бедре. Красные буквы «П. Б.» неплохо бы смотрелись на ее бледной коже. Она бы ненавидела меня, но ещё больше — себя. Мило. — Думаешь, помогла? — насмешливо отвечаю я в трубку. — Лучше бы ты оставила все как есть. Теперь я себя чуть ли не шизиком ебанным считаю. И да, нахуй ты вообще решила помогать мне, а не вызвала полицию? — Просто… Просто… — ее голос становится хуже слышно то ли из-за помех, то ли из-за ее рыданий. Что из того, что я сделал, реально? — Просто я люблю тебя, Патрик! Резко бросаю трубку, лишь бы не выслушивать ее объяснений — так, что бомж резко оборачивается на меня, просверливая дырки в моем ледяном лице своими молочно-белыми глазами. Только сейчас я замечаю, что он слепой. Хоть он и не может увидеть мое перекошенное ебало, звуки моего нечеловеческого, даже в некотором роде истерического смеха долетают до него даже острее, чем до зрячего человека. Я чуть ли не сгибаюсь пополам, искореживаясь во внезапном приступе. Я даже не понимаю, почему мне так смешно. Это похоже на сцену из дрянного романтического фильма, только вот я — ни разу не романтик. Изнутри меня взрывается какое-то невероятно странное чувство. Я как будто родился заново. Ненавижу Джин, ненавижу полулысого репортёра, ненавижу Оуэна и Лэнгдона. Но обожаю свою вновь обретенную сущность. Я ебучий убийца и сраный психопат! Мне это не приснилось и не привиделось. Смех все льется из моего горла, как блевотина, и нет в мире ничего, что могло остановить бы его поток. На другой стороне улицы, косясь на меня, катит коляску несовершеннолетняя мамаша с ребенком, и фантазии о том, как я засуну пизденыша обратно в матку его матери, расцветают в мозгу с небывалой яркостью из-за новообретенной уверенности. — Ты чё, брат? — оборачивается ко мне бомж, и в ноздри бьёт резкий запах немытого тела, мочи и говна. — Объебался? — Да иди ты нахуй, — белозубо улыбаюсь я, доставая из кармана нож, намеренно вертя им перед его еблетом, специально чтоб подразнить, и плюю ему в лицо. После прячу приятно тяжелящее руку оружие обратно в карман и отправляюсь в Туннель.

***

      В лицо бьёт теплый ветер, приносящий с собой ароматы дорогих духов и запахи с помойки. Я вдыхаю его полной грудью, чувствуя самую настоящую свободу. Возле Туннеля ровным счётом ничего не меняется — мужчины в костюмах, бренды большинства из которых я сразу могу определить, их спутницы в шлюховатой одежде, и какая-то грязная, жирная бомжиха. Только обилие людей вокруг сдерживает меня от того, чтобы не достать хуй из штанов прямо здесь и не нассать ей на ебало, чтоб она захлебнулась. Жаль, кстати, что я так не поступил с тем слепым бездомным. Смотрю в пластиковый стаканчик, который она держит в руках. Достаю купюру из кармана, делая вид, что хочу опустить ее туда — и в самый ответственный момент, когда мне стоило бы разжать пальцы, элегантно дёргаю рукой, засовывая купюру обратно в карман. Когда я смотрю в ее непонимающее обрюзгшее лицо, покрытое лабиринтами уродливых морщин, меня опять пробивает на смех. Хохот выстреливает из меня, как пробка из бутылки шампанского, и я едва останавливаю его. — Все в порядке, сэр? — спрашивает рядом проходящая худая блондинка в блузке от Laura Ashley, оглядывая меня с тревогой. Я киваю с лёгкой улыбкой, проскальзывая в двери юркой змеёй. Краем глаза успеваю увидеть, как она бросает монету в стакан бомжихи. Прохожу мимо охранников скандинавской наружности в твидовой одежде, провожающих меня глазами, и наконец-то прохожу к настоящему входу. Кажется, будто я совершенно один, и от внезапного удара волнения думается, что пора бы опять найти дилера и занюхнуть кокаина. На этот раз с мексиканцами связываться не собираюсь. Черные тоже наебут, как пить дать. Наконец Туннель впускает меня, как пышущая жаром пизда, и я вхожу в затемненное помещение с разбросанными тут и там островками людей. Мужчины держат бокалы шампанского, вокруг вьются девушки в не всегда правильно подобранных, но одинаково дорогих юбках и блузках. На танцполе тараканами снуют идиоты, считающие, что умеют танцевать и обязаны показать это всем окружающим, время от времени перемежающиеся нормальными посетителями. Конечно, играет музыка — что-то из Криса Айзека, никогда не любил его — и все они стараются двигаться в такт. Не пойти ли мне в Комнату Люстр? Продвигаясь сквозь толпу, чувствую себя молекулой воды, улыбающуюся малознакомым банковским хуилам. Наконец я возле самой стойки. Яркий свет бьёт в глаза, и из-за резкой смены цветов начинает казаться, что я под ЛСД, но это нисколько не огорчает меня. Что ни говори, тут пиздато. Рядом со мной сидит фитоняшка в свитере от Oscar de la Renta, и, хоть я не полностью вижу ее лицо, было бы неплохо завезти ее ко мне в квартиру, трахнуть и снять кожу с живота и рук. По крайней мере, теперь я точно могу быть уверен, что смогу воплотить это желание в жизнь. — Эй, — пытаюсь восклицанием привлечь ее внимание, по она даже не оборачивается. Либо в Туннель теперь ходят и глухие, либо ей глубоко насрать. Как вставить информацию о своем доходе в разговор с ней так, чтобы это вышло ненавязчиво? Разноцветные лучи от лампочек все ещё топят меня в бездушном, кислотном освещении. Хочется чего-то заказать, а потом достать наконец кокаина, который не был бы настолько палёным. В глазах уже рябит от светомузыки. Сзади от меня слышу шевеление — кто-то сел рядом. Надеюсь, ее лицо не похоже на жопу. Фитоняшке уже давно глубоко насрать на меня, и я путаюсь в обрывках ее разговора с какой-то подругой. Воспоминания о разговоре с Джин все ещё лежат горячим камнем внизу желудка. С другой стороны от меня — рваные вздохи, как будто собранные из обрезков бумаги. — Один бокал Chandon & Moët, пожалуйста, — от меланхоличных звуков голоса меня передёргивает. Это точно не фитоняшка — тембр однозначно мужской, но довольно мягкий. Я точно где-то его слышал, но не могу назвать времени и локации. Надеюсь, это не кто-то вроде Ван Паттена, а то я точно не смог бы объяснить свое присутствие здесь. Слышу звуки льющейся в бокал жидкости. Как будто кровь из отрезанной головы стекает на пол. Человек продолжает вздыхать, как сдувающийся шар, и я решаю обернуться. В груди теплится надежда, что он опять перепутает меня с каким-то уебаном, которого я ни разу в жизни не видел и чью фамилию не запомнил. От резкого рывка голову ненадолго заволакивает мороком. От одного взгляда на человека рядом со мной сердце замирает, сжатое невидимой рукой. Из небольших деталей вроде прически и смугловатой кожи складывается полный образ, и мне становится по-настоящему страшно. Нет, не страшно — неприятно. Пытаюсь убедить себя в чём-то, но это настолько же бессмысленно, насколько притворяться, что я его не знаю. В разгоряченном воздухе повисает мой выпущенный, словно птица из клетки, вопрос: — Луис?