mali podli psihopat

      Он оборачивается ко мне резким рывком, и я понимаю, что не ошибся, как в тот раз с Оуэном. Это действительно Луис. Пидорская шлюха, ебанный подсос без достоинства, которого так хочется просто убить — без фонтанов крови и пыток, просто почувствовать резкость смерти. Вот он был в один момент, дышал, ходил, говорил, дрочил хуй в ванной, а сейчас лежал бы дохлый на паркете. Жаль, что у меня в кармане только нож, а не ствол — так было бы ещё стремительнее. Как-то странно. Куда делось мое желание унижать? — Патрик? — картинно удивляется, как в пособии по эмоциям для аутистов. Поднимает брови вверх, рот открывается почти полностью ровным кругом. — Нет, блять, Дональд Трамп, — посмеиваюсь я, поворачиваясь к нему так, чтоб смотреть прямо в лицо. — Что ты тут забыл? Опять хочешь убедить меня трахнуть тебя? — Нет, Патрик, — грустно вздыхает он, опрокидывая в себя глоток шампанского, — я уже давно сдался. Мерзко-то как, блять. Такое ощущение, что я сейчас не нахожусь рядом с ним в Туннеле, а смотрю на всю эту сцену со стороны. Правда, не особо понятно, какой жанр у этого то ли фильма, то ли сериала — комедия (главное, чтоб не романтическая)? Трагедия? Даже не хочется попытаться разгрести это. Монотонно заказываю виски и вливаю себе в глотку, как будто я гусь, которого откармливают на фуа-гра. С каждым глотком нарастает внутреннее волнение. Так и хочется закричать организму: что это, блять, такое? Луис больше не пытается ничего у меня выпытать, и на том спасибо. Неужели я боюсь его? С какого-то хуя поставили Fly Me To The Moon Синатры, и под переливы оркестра я чувствую, как медленно, но верно съезжает моя крыша. Кажется, что внутри перекатывается из стороны в сторону комок слизи, пульсируя и налипая на стенки кишок и мышцы. Что-то не так. Что-то нихуя не так. — Ты все ещё не хочешь ничего сказать, Патрик? — поднимает на меня глаза Луис. Он сейчас похож на оленя в свете фар — если точнее, в том самом моменте, когда его ещё не лизнуло освещение, но неумолимый грохот автомобиля приближается, и животина начинает думать, что пиздец ей скоро. — Что тебе говорить? — устало спрашиваю я, изо всех пытаясь держать в узде тревожные нотки. — Ты сам сказал, что тебе уже на меня поебать, так что заткнись по-хорошему. Я сюда просто выпить пришел. — Просто выпить? — повторяет он, как певец в припеве какой-то дешёвой попсовой песни. — У тебя дрожат руки, Патрик. И я не говорил, что мне все равно. Я просто сказал, что сдался. Потерял надежду, если так яснее. — Это одно и то же, — дергаюсь я, надеясь, что никто не слышит наш, мягко говоря, неестественный разговор. — Дай мне допить. — Нет, не одно и то же, — слышу напор в его голосе. Напористый Карутерс? Что-то новенькое. Почему так странно бьётся сердце? — Когда тебе все равно, ты не обращаешь внимания. Ты же не обращаешь внимание на бездомных, — на этих словах меня слегка передёргивает от внезапной волны тревоги. Он не может знать, так ведь? Это просто невинный пример. — А когда ты потерял надежду, ты не перестаешь об этом думать. Тебе уже настолько плохо, что ни на что не надеешься. Видел, как люди тонут? Сначала борются, а потом идут ко дну. — Какие утопающие? Какие нахуй бездомные? — чуть ли не кричу я, периферическим зрением замечая на себе преисполненные удивления взгляды фитоняшек. Меня что-то растягивает, как струну, и я вот-вот лопну. К глазам сзади подступает что-то колкое. Сердце все больше трепещет. Плохо. Хочу уйти, сесть на автобусной остановке и закурить косяк. Этого не может, не должно быть. — Ты можешь просто помолчать? Выражение лица Луиса резко меняется, как кадры на экране телевизора во время экстренного включения, и становится ещё хуже. Куда-то делась типичная пидорская мягкость и всепрощение, он больше не похож на извращённую версию Иисуса с церковных икон. Глаза превратились из мягких черных икринок в колкие угли, в каждой складке на лице поселилась первозданная темнота, и от него пышет холодом. Не могильным, нет — это тот холод, при котором выживают только белые медведи и особо закалённые полярники, которые уже давно отвергли человечность в пользу науки. Вот же блять. — Я не могу молчать, Патрик, — выплёвывает он, и каждое слово в полупьяном бреду кажется если не пулей, то ядовитой стрелой, которые попадают мне в самое сердце и беспрестанно отравляют мягкие ткани. Незаметно для себя кусаю внутренние стороны щек от страха, рука тянется к шее, чтоб поправить галстук. — У тебя явно не все в порядке. Скажи, что? Его руки двигаются в неясном, болезненном танце, изламываясь под почти невозможными углами, словно я смотрю на них сквозь треснутое стекло. Каждый вдох пускает облако страха в лёгкие, и из-за этого мир совершенно неравномерно искажается. Руки и тело Карутерса сливаются в одно неразборчивое пятно, переливаясь оттенками разных цветов, в то время как лицо и светильники набирают резкости и сжигают мне глаза до состояния радиоактивного пепла. Каким-то даже не шестым, а седьмым чувством ощущаю резкий рывок, как на русских горках, в лицо бьёт холодный воздух, сменяющийся горячим дыханием с примесью алкоголя. Он дёрнул меня. Блять, только не это! Кажется, будто я сейчас расплачусь, нет, сука, не надо, я ещё долго проживу, пожалуйста, только не это, Луис Теперь я все понял. Я словно заразился. Блять, Прайс же говорил, что если трахнуть шлюху с дислексией, сам станешь таким. Я просто находился рядом с этим пидором слишком долго и что-то от него перенял. Непристойные движения, типичные ужимки педиков, слишком женственно-размякшее лицо. Хочу стряхнуть это с себя, но тут уже никакие упражнения и чистки не помогут. Я пропитался этой хуйней, я погряз в ней, как в липком омуте. Сраная Джин. Почему я не вставил в нее хуй тогда, когда была возможность? Это могло бы помочь мне сохранить какую-никакую нормальность. Сейчас же я уже совсем не тот Патрик Бейтман, которым был когда-то. Что-то сворачивается внутри. Карутерс опять размокает, как брошенный в жидкость кусок хлеба, и от его взгляда мне становится пиздецки странно. Не плохо, просто странно, как после того, как ебнул кофе в шесть лет. — Патрик, пожалуйста, что с тобой? — полушепчет Луис, пытаясь притянуть меня к себе ещё ближе. — Не ебу, — шиплю я, сжимая зубы, — я сам нихуя понять не могу. Отъебись от меня, просто, блять, отъебись. Я не пидор, сука, я не такой ебанутый, как ты. — Если это так, то почему ты весь дрожишь? — выпытывает он, смотря прямо мне в глаза, и от этого хочется провалиться сквозь землю до самого ядра, изжариться, как яичница на сковороде и никогда больше не. Видеть. Его. — Я просто кокаина ебнул, — думаю, не имеет смысла это скрывать, он, скорее всего, и так все знает, а может, и сам его нюхает. Кто их, педиков, разберёт. Что-то внутри сердца опять дрожит осиновым листом, и мне все меньше нравится происходящее. Почему-то больше не хочется стряхивать руки Луиса с себя — просто застываю в них, как кролик в хватке удава. Почему тут так много людей? Почему так много потенциальных свидетелей убийства, которое я бы точно совершил, находясь в менее людном месте? — Тогда почему ты здесь, а не дома? Почему ты не ударил меня, а терпишь все это? Кого ты обманываешь, меня или себя? — сквозь нечеткую пленку его слова кажутся размазанными и в то же время пронзительными, как падающий на Хиросиму снаряд. Одно столкновение с землёй, и все живое в городишке сдохло. Одно его слово, и я все больше хочу сдаться. Только не до конца понимаю, чему именно. Я просто не могу быть педиком. Я же, блять, люблю совать хуй в пизду. Люблю ебать трупы девушек и дрочить их отрезанными головами, в которых и при жизни мозгов было немного. — Да хуй его знает, но блять, Луис, у меня и так в жизни творится всякая непонятная хуйня и я хочу в ней разобраться, — запускаю руки в волосы и чувствую, как что-то сжимается еще сильнее в грудине. Я ведь его ненавижу и всегда ненавидел за мягкотелость, так почему, из-за чего не хочется, чтоб он меня отпускал? Почему я не могу остаться здесь навсегда? Что со мной, блять, не так? — Какая? — выпытывает он, смотря в мои глаза, и я вспоминаю его неловкие улыбки, его всратые стрижки и отхлебываю еще виски. Сердце чешется, как будто его щекочут пером. Мне кажется, или его вкус изменился? Горечь обжигает, кажется, что оно идет не вниз по пищеводу, а прямиком по артериям к сердцу, отравляя его и перемалывая в труху. Чувствую себя еще более отвратительно, но не могу вычленить причину. — Звучит как хуйня, но я хочу, чтобы ты помог мне понять, — на одном дыхании тараторю я, находя его руку под столом и крепко сжимая холодную кожу. Сколько раз я пытался невзначай зацепить его в корридорах, почувствовать тепло? Я сам вдолбил ненависть к нему в голову, чтоб закрыться от самого себя, или он специально вел себя ебануто, чтоб я ненавидел его и мне было спокойнее? Как же я набухался. Обычно мне надо было больше виски, чтоб так съехать с катушек. — Я ебанулся, только не уезжай в Аризону, блять. — Не уеду, — он рисует узоры пальцем на моей ладони, что-то похожее на свастику, и мне почему-то не хочется отдергивать руку, хотя я становлюсь все слабее и слабее с каждой секундой. — Тебе давно нужно было обратиться за помощью. Именно это делает тебя сильнее. — Бля-я-я-я, — хриплю я, кажется, изо рта идет пена, ловлю неодобрительный взгляд бармена и хочу кого-то прирезать. Желательно его. В груди сперто и больно, как будто туда запустили хлор. — Вам плохо? — встревоженно щебечет какая-то девка, на вид ей не больше шестнадцати и я не могу определить бренд ее блузки. Тело слабеет, и бармен уже смотрит не со злостью, а с почти искренним волнением, хотя что-то подсказывает мне, что подобная хуйня происходит с обдолбанными бизнесменами здесь практически каждый день. — Да, — выдавливаю я и сейчас кажется, что я упаду. Чьи-то руки поднимают меня, одергивают, хочется свернуться клубком на полу и блевать, блевать, блевать, рисовать коричневой от виски рвотой картину своей жизни. Луис? Это он? — Я отвезу его домой, — слова Карутерса доносятся как будто из-под воды и во рту стоит привкус канализации. Он меня держит, и я не боюсь упасть. Ноги двигаются не по моей воле — такое ощущение, что я управляю чьим-то чужим телом, как в дрянной видеоигре. Держусь за серую ткань костюма. Он прощает. Такой мягкий. Мне кажется, я все понял. Опять. Ебучий Луис. Походу, сейчас я потеряю сознание.       Мутная вода накатывает волной, и я с улыбкой бессознательно тону.