krokodilski psihopat

      Свет бьёт по глазам. В мышцах свинцовые залежи. По венам течет тягучая ртуть. Где я, блять? Пытаюсь шевельнуть рукой и сразу же чувствую сопротивление. Ремень? Верчу головой в поисках того, что меня сдерживает. Так и есть — кожаный ремень и несколько слоев скотча. За каждую конечность я привязан к кровати и прилеплен к ней дополнительно, как муха в липкой ловушке. Холодный воздух лижет тело, как собака. На мне нет совсем ничего — даже ебучие трусы с меня сняли, выставляя на обозрение мой член, который я не успел привести в порядок перед походом в Туннель. Осознание наваливается и бьёт обухом по башке. Ебанный Луис. Я в его сраном доме на его сраной кровати, и сейчас он меня нахуй трахнет. Сил сопротивляться нет, и я кричу изо всех сил. Глотка болит, в горле что-то царапается, но мне похуй. Как же я хочу, чтоб меня хоть кто-то услышал. Почему он так поступил, когда мне, блять, нужна была сраная помощь? В животе разбивается стекло какой-никакой надежды. — Очнулся наконец? — ленивый тон голоса отдается на коже мурашками. Это действительно Луис. Он в той же одежде, что и в Туннеле, но кое-что отличается. Пытаюсь присмотреться, хоть любое усилие и даётся с трудом. На нем мой галстук. Сраный пидор. У меня вообще нет сомнений насчёт того, что моей жопе пиздец, и сердце начинает биться сильнее. — Говна пожри! — рявкаю я, вкладывая все силы в этот крик. Он только смеётся, и эти звуковые переливы заставляют мое очко сжаться ещё сильнее. Десны кровоточат от кокаина и того говна, которым он меня накачал. — Ты же говорил, что любишь меня, сука! — Я даже не думал, что ты поверишь в это, Патрик, — сраная латиноамериканская улыбка Луиса расплывается перед глазами. Я едва могу захватить что-то из его лица. Не могу поверить. Внутри растет что-то непонятное, какая-то странная обида, которой я не могу дать название. Почему, когда я готов был полностью открыться, он изо всех сил ударил мне ножом в спину? — За… Что? — хриплю я, чувствуя, как кровь из разъебанного рта стекает вниз по кожею — За что? — имитирует мой вопрос он, как сломанная кассета, улыбаясь так же изломанно, как и до этого. — Почему у этого должна быть причина, Патрик? Почему не было причины у тебя, когда ты убивал Лэнгдона и всех тех девушек? Почему у тебя не было причины, когда ты отвергал меня и хотел убить? Я поверил тебе, когда ты признавался мне в убийствах, и теперь вижу, что это было не зря. — Блять, — сплевываю сгусток крови на ткань, чувствую, как слюна липнет к подбородку, пока сердце все так же неравномерно бьётся, — я по-другому не мог. — Ты не мог, и я тоже не могу, — сердце начинает трепыхаться в груди, как выброшенная на берег рыба, когда пидор тянется за чем-то блестящим, и что-то мне подсказывает, что это нихуя не золотая цепь. Страх копошится в груди муравьями. — Луис, почему? — хочется пошевелиться, но ноги и руки словно налиты свинцом. Чувствую себя необыкновенно уставшим. — Я тебе, блять, нихуя не сделал, — останавливаюсь посреди фразы, чтоб перевести дыхание, пока в висках вибрирует боль, — Я не убил тебя, хотя, блять, мог бы. — Лучше бы ты меня убил, — резко поворачивается ко мне. Вижу, как на его лице расплывается ярость. — Ты когда-нибудь хотел умереть из-за одного человека? Ты не представляешь, насколько легче мне бы стало, если бы ты тогда меня пристрелил или зарезал. Твои слова больнее любого ножа. Я хочу, чтобы ты почувствовал то же, что чувствовал я. Теперь я уже отчётливо вижу, что сверкает в его руках, и сердце начинает колотиться ещё быстрее. Сраный нож. Мой сраный нож, которым я собирался прирезать какую-то проститутку этим вечером. Я даже не хочу думать о том, откуда он у него — наверняка вытащил из кармана, пока я был в отключке — просто тошнит от мысли о том, что он где-то касался меня. — Не волнуйся, я не буду тебя трахать, — полуулыбка все ещё играет на его губах, сжимая мое сердце в тиски, — ты даже этого не заслужил. Мертвым ты все равно будешь лучше. Я оставлю твою голову у себя. У тебя такие мягкие волосы. Уже не сдерживаясь, я кричу, вкладывая в этот крик всю ненависть и мерзкий страх, прорастающий в бреши под сердцем. Тут же чувствую, как лезвие бьёт по моей щеке, проводя неровную линию до уголка губы, втыкаясь в язык. Больно. От ощущения холодного металла в теплом, сочащемся кровью языке сердце сводит невероятным страхом. Руками и ногами так и не выходит двинуть. — Из-за того, что ты кричал, пришлось повредить твое лицо, — с ноткой досады проговаривает Луис, пока меня от боли чуть ли не разрывает на части. — Жаль. Я так хотел сохранить его у себя. Может, целовал бы его перед сном. Сраный уебок. Я бы хотел схватить его за лацканы костюма, как он меня тогда, и закричать прямо в лицо: это, блять, несправедливо нихуя. Лучше бы он просто изнасиловал меня. Конечно, я бы жил с несмываемым клеймом порочного стыда, но оно куда меньше пугает, чем смерть. Почему рядом не было Прайса, Ван Паттена или хоть кого-то, кто заметил бы все это и помог мне? Я пытаюсь что-то выговорить, но при каждом движении языка лезвие впивается глубже и глубже. Скоро пройдет насквозь. Дыра горит огнем и кровоточит так, что кровища стекает по подбородку, как слюна. Одним резким движением он протыкает язык насквозь, и я впиваюсь ладонями в ткань с пронзительным криком. Сука. Как же больно. Так быстро и так ужасно. Луис вытаскивает нож из раны, как член из раздолбанной жопы, и направляет мне на грудь. С болью сложнее справляться каждую секунду. Не хочу терять честь. Не хочу… — Пожалуйста, Луис, отпусти меня, я никому не скажу, — умоляю я, направляя все силы в эти вялые движения языком. Он похож на умирающего слизняка, и если бы не боль, я бы с трудом поверил, что это мой орган, а не посторонний предмет. — Я не пойду в полицию, я буду с тобой встречаться, только не надо, — задыхаюсь и чувствую, что не выдерживаю. Где-то за глазными яблоками прорывает дамбу, и я просто плачу, плачу без остановки, задыхаясь от крови. Она мешается со слезами — похоже на Кровавую Мэри — и мне просто ужасно. В другое время, находясь в таком состоянии, я бы сказал, что хочу умереть, но я, блять, этого совсем не хочу! Почему я? — Ты ещё не понял? — неожиданно холодно отвечает он, царапая промежуток между грудными мышцами кончиком ножа. По сравнению с языком это даже на боль не похоже. Так, лёгкая щекотка. Все внутри сжимается. — Я не хочу тебя, Патрик. Я хочу, чтобы ты почувствовал мою боль и боль тех, кого ты убил. — Ты идиот, Луис, — всхлипываю я и сразу же об этом жалею. Нож у него всё-таки был совсем не для того, чтобы меня припугивать, играясь, как кошка с мышкой. С разбегу погружает его в кожу, и я уже совсем ничего не смыслю. Я кричу, блять, как же больно, ебучий кончик касается кости и металл такой холодный. Он царапает кость, идёт ниже, ниже, разрез все глубже и я совсем нихуя не могу с этим сделать. Он уже длиннее, и я вижу все, абсолютно все — нежно-розовый эпидермис, желтоватые полупрозрачные шарики жира, красноватую жилистую полосу мышц и кость. Плохо даже не от боли, а от того, что все это вертится у меня перед глазами — все то, что я не должен был видеть ни разу в своей жизни — и в глубине живота нарастает странный зуд дискомфорта от этого. Хочется закрыть рану обеими руками, лишь бы не видеть, не ощущать, не знать, что это уже точно конец и после такого не выживают нихуя. Уже без боязни чего-либо продолжаю всхлипывать и кричать, кричать и всхлипывать, как заевшая пластинка, цепляясь пальцами за ткань простыни — единственное, что прямо сейчас кажется реальным. — Ты говорил, что нормальный, в отличие от меня, — продолжает полушептать Луис, разрезая меня, как мясник дохлую корову. В воздухе пахнет потом, металлом и тем самым неповторимым влажным запахом свежего мяса. Я даже не могу отвернуться. — Но я не убивал никого без причины. Даже тебя я сейчас убиваю, потому что у меня есть причина. Так кто из нас нормальный, ты или я, а, Патрик? — Я-а-а, — протягиваю я, срываясь от боли на поросячий визг. Она проходит сквозь, казалось бы, все тело, как сотни тысяч иголок, разрывая кислотными потоками остатки души. — Ты уебок и сраный пидор. У тебя нет смелости, у тебя нет яиц, ты блядь, — обессиленно замолкаю, беспрестанно сплевывая не перестающую течь кровь. Какого хуя я такой уставший? Сука. Убить бы его. Разрез идёт все ниже, минуя наконец грудину и опускаясь к животу. Мне кажется, что у него вышло зацепить покрытые венами стенки желудка, и от этого ещё больше хочется просто прекратить все это говно. С мягким хлюпаньем расступаются ткани, и я вижу свои мышцы пресса — идеальные кубики, над которыми так долго работал. Почему все это должно закончиться именно так? Я же не заслужил этого! Сука, как же больно. Сжимаю зубы, прикусываю язык, лишь бы скрыться, пытаюсь зацепиться взглядом за какую-то деталь в комнате, но взгляд все равно возвращается к сосредоточенному ебалу Луиса. В одну из рук возвращается сила и я пытаюсь ей дёрнуть, но сразу же чувствую нажим ремней и скотча. Желудок действительно разрезался, и смесь кислоты, виски и непереваренной еды вытекает из образовавшейся дыры. Становится ещё больнее. Обнаженные органы лижет холодный до невозможности воздух. Так просто нельзя. — Нельзя, — выдавливаю я, когда нож Луиса доходит до свёрнутой кольцами уже даже не тонкой, а толстой кишки. Ему, кажется, поебать. На пару секунд его голова опускается, и я слышу — а главное, блять, чувствую, что он делает. Лижет мои ебанные кишки, как будто это мороженое. Исследует языком поверхность, склизкая текстура его языка хуже любого ножа. Какое же неестественное чувство. Нет, это нихуя не больно, но лучше бы я чувствовал боль. Это хуже всего, что было до этого. Я в беспорядке двигаю всеми конечностями, и больно, до сих пор мне так больно. Как в замедленной съемке опять вижу Карутерса. Наверное, он неплохо умеет сосать хуй, раз так обходился с кишечником. Блять, лучше бы я просто позволил ему отсосать тогда, наговорил бы дерьмовой лжи и выжил бы нахуй. Его подбородок в моей крови, мой собственный тоже. Он внезапно вспоминает о ноже и продолжает разрез. Наверное, где-то там под сплетениями сизых кишок был мой мочевой пузырь. Я не вижу. Слабость находит волной, скоро он дойдет до тазовой кости и я просто не смогу как же тесно и темно помогите мне темно. Крови слишком много и она течет вниз по бокам из телесной дыры. Мама       Сердце резко сокращается, через все тело проходит разряд силы. Кажется, что сейчас я смогу, наконец, разорвать кайданы и вырваться куда-то далеко. — Я не могу позволить тебе умереть так быстро, ты не заслужил, — слова Луиса кажутся сигаретным дымом, сворачивающимся в замысловатые узоры в воздухе. Абсолютно незначительными и бессмысленными. — Поэтому вколол тебе адреналин. — Пиздец тебе, — угрожающе выплёвываю я, пытаясь приподняться сквозь боль в разрезанном животе. Руки Луиса тянутся к верхней части моего тела, и я уже готов впиться в одну из них зубами. Выиграю несколько секунд, но мне и этого хватит. Вырвусь, сжимая руками разрез, выйду наконец на улицу и отправлюсь прямиком к ебанным ментам. Он уже нихуя не сможет отвертеться. — Ненавижу тебя, блять. — Думаешь? — ухмыляется Карутерс, хватаясь руками за какую-то часть моего разъебанного тела и разводит. Осознание приходит слишком медленно. Это были мои ебучие ребра. Все предыдущие боли кажутся безобидными детскими играми по сравнению с этим. Такое ощущение, что я умираю каждую секунду, боль долбит отбойным молотком и я опять не могу сдерживать крик и отвлекаться. Хруст нихуя не мягкий, как я надеялся — этот звук отдается в моих ушах, как звучание сотни взрывов, и я чувствую, что если сейчас же не прекращу кричать, то захлебнусь кровью, которую так и не выплюнул. Краснота клокочет в горле кровавой злостью. Вижу пульсирующие пакеты лёгких, желтоватую селезёнку, разрезанный желудок и, наконец, его. Моё сердце. — Странно, — в притворном удивлении хмыкает Луис, вытирая руки об одежду, — я был уверен, что у тебя нет сердца. Почему-то сразу вспоминаются слова Луиса. Когда ты потерял надежду, ты не перестаешь об этом думать. Тебе уже настолько плохо, что ни на что не надеешься. Видел, как люди тонут? Сначала борются, а потом идут ко дну. Бля. Теперь уже нечего ждать. Моя жизнь в его руках, что бы я там ни говорил, и он поступит так, как хочет он сам. Я сейчас утону. Не останется Патрика Бейтмана, выплывет только идея — настолько зыбкая, что вызовет только желание плюнуть и нассать на мою могилу. — Прости, — шепчу я на последнем издыхании, — прости меня, Луис, я был ебланом. — Ты должен был сказать это раньше, — резко отвечает он, опускаясь ещё ниже. Его лицо нависает над моим. — Последние слова? — Я ни о чем не жалею, — выдыхаю я, чувствуя, как он впивается мне в губы и выпивает самый последний вдох. Как же хочется блевануть. Сердце все ещё отчаянно бьётся, и я чувствую, как он его касается. Непередаваемо больно и мерзко. Сжимает орган в руке, и сразу становится сложнее дышать. Жмёт. Пережимает. Обычно во всяких ебанутых книгах пишут, что перед смертью вся жизнь пролетает перед глазами, но я нихуя такого не вижу. Вместо этого вспоминаю Луиса, все те времена, когда слал его нахуй, всю ту хуйню, которую он делал, все сраное говно, которое на меня выливал, и почему-то становится жалко. И его, и себя. Глаза застилает пелена, и я чувствую, как что-то упирается в живот. У него встал хуй. Даже не хочу думать, что он будет делать с моим трупом. Хочу что-то ещё прошептать, но Карутерс меня не отпустит. Все еще целует меня, и мне почему-то решительно все равно. Мне так плохо, но становится все лучше и лучше, когда мир темнеет и его лицо расплывается сотнями тысяч кругов на воде. Я Патрик Бейтман.