Часть 1

— И все же я решительно не понимаю, зачем оно вам надо, — Вадим Дольфович отложил портсигар на столик и затянулся. Помолчал несколько секунд, задумчиво рассматривая сигару, затем усмехнулся. — Вернее, мотивы-то мне предельно ясны, но вот методы для воплощения своих желаний вы выбрали, гм… Эка вы, Сергей Викторович, все усложнять любите, — Вадим Дольфович широко, раздражающе улыбнулся, — еще с детства. Сергей подавил желание закатить глаза и пригубил вино. Прокофьевич, «дядька» Сергея, до сих пор служивший у него дворецким, из года в год повторял: «Что ж вы, барин, дружбу с таким человеком водите?» Ответа у него не было. И почему он написал Вадиму Дольфовичу о последних новостях, Сергей тоже не понимал. Наверное, потому что у него, кроме этого невыносимого паяца, и друзей-то не наблюдалось — если того вообще язык повернется в друзья записать. Дружба с Вадимом Дольфовичем — дело старой привычки еще со времен их совместной учебы в кадетском корпусе и банальной необходимости в хоть какой-то живой душе рядом. Сергею никогда общение с людьми легко не давалось. Он, конечно, умел находить к ним подход — и умел, к слову, неплохо, — однако жутко не любил и слишком быстро от этого уставал. Вадим Дольфович сам, без какого-либо старания со стороны Сергея, прилип к нему как банный лист и абсолютно точно не собирался оставлять его в покое. Вадим Дольфович крайне часто раздражал своими неуместными шутками, шумной беспардонностью и наглой самоуверенностью, однако общение с этим человеком Сергею, на удивление, почти не доставляло дискомфорта. Когда Вадим Дольфович его утомлял, он отмахивался от того, как от назойливой мухи: откланивался или просто переставал слушать, погружаясь в собственные мысли. Было в Вадиме Дольфовиче, безусловно, и такое, за что Сергей того ценил: живой ум, начитанность и здоровый цинизм. Жаль только, несносных качеств насчитывалось в разы больше. — Так вот, Сергей Викторович, — Вадим Дольфович потянулся за своей рюмкой, — разъясните мне, глупому человеку, зачем вы заплатили столько денег за ту, которая при первой возможности сбежит от вас обратно в табор? Или вы намерены до конца дней своих — или ее — делать все, чтобы ей подобная возможность не представилась? — тот покачал головой с деланым сокрушением. — Ужасающая трата ваших времени и сил. Ах да, и денег. Сергей предупреждающе сощурил глаза. — А с чего вы, собственно, решили, что я буду вам что-то разъяснять? — Позвольте, голубчик, — Вадим Дольфович картинно вскинул брови, — для чего ж вы тогда мне написали? Иль вы рассчитываете, что я смогу дать дельный совет, не разобравшись в ваших мотивах? Сергей раздосадованно поджал губы и отвернул голову к книжному шкафу. Как бы сильно ему ни хотелось заявить, что ни в чьих советах он не нуждается, это было неполной правдой. Может, конкретно совет Сергею и не был нужен, однако он действительно писал Вадиму Дольфовичу в надежде, что их разговор натолкнет на дельные мысли. Покойный отец Вадима Дольфовича, русский немец, спустя много лет после смерти супруги взял к себе в поместье хоровую цыганку и прожил с ней целых восемь лет. Хоть подобное и не было абсолютной редкостью, непосредственно среди знакомых Сергея таких случаев больше не наблюдалось, поэтому, кроме как к Вадиму Дольфовичу, он и обратиться толком ни к кому не мог. — У вашего батюшки, — прочистив горло, как можно увереннее произнес Сергей, — насколько мне известно, была похожая ситуация. Вадим Дольфович понимающе и как-то снисходительно усмехнулся. — Смертельно не хочется вас разочаровывать, мой дорогой Сергей Викторович, но все же ваши ситуации, если позволите, совершенно разные. Уж простите покорно. — Сергей нахмурился, и Вадим Дольфович, явно уловив смену его настроения, продолжил серьезней: — Я мало что знаю об их совместной жизни, ведь батюшка поначалу поселил Донку в Ильиновке и, пока я не отбыл в кадетский корпус, сам ездил к ней, — Вадим Дольфович пожал плечами. — И только потом он перевез ее к себе. Я эту женщину только тогда и видел, когда домой гостить возвращался, — и то, она пряталась от меня в комнатах и дочку свою тоже не выпускала. Сергей удивленно приподнял брови. — Дочку от вашего батюшки? — От него самого, от кого ж еще? — Вадим Дольфович махнул рукой с таким видом, будто все это жутко не одобряет, но не собирается вмешиваться или даже высказываться по этому поводу. Сергей рассеянно посмотрел на остатки вина в рюмке. Он догадывался, какой ответ услышит, но все же спросил: — Она забрала дочку с собой? — Так у них заведено, — Вадим Дольфович кивнул, — и слава богу. — И вы более ни Донку, ни девочку не видели? — Странные вопросы вы задаете, Сергей Викторович, — тот снова снисходительно улыбнулся. — Я при живом-то батюшке никогда с этой женщиной не общался. С чего мне навещать ее после его смерти? Она благополучно вернулась в табор, этот вопрос я контролировал лично. Ее хоровая община, насколько знаю, о ней и ее отпрыске заботится. Не беспокойтесь, голубчик, не думаю, что они обе в чем-либо нуждаются. Сергей, не выдержав, отвел взгляд. Было в рассуждениях Вадима Дольфовича нечто жестокое, неприятное, пугающее своей правдивостью, но Сергей не смог до конца мысленно сформировать, что именно вызвало в нем подобные эмоции. — Так вот, Сергей Викторович, возвращаясь, с вашего позволения, к мнимой схожести этих ситуаций, — Вадим Дольфович учтиво откашлялся. — Цыганка моего батюшки ушла с ним по доброй воле и была, разумеется, очень такому положению вещей рада. По тому, как горько она оплакивала его кончину, я смею делать вывод, что жизнью своей эта женщина была вполне довольна, — тот выдержал небольшую паузу. — Из вашего же письма я понял, что, гм… Ваша цыганка — думаю, я в праве ее так называть, ведь даже если она не разделяет ваших нежных чувств, деньги за нее уже уплочены, мда, — губы Вадима Дольфовича изогнулись в полуухмылке всего на мгновение, но Сергей успел заметить, — так вот, ваша цыганка находится здесь не по своему желанию. И, признаться, я не понимаю, к чему в таком случае все эти хлопоты и затраты? — Да ради бога, перестаньте уже постоянно упоминать финансовую сторону вопроса! — вспыхнул Сергей. — Конкретно в этом случае мне нет никакого дела до денег. — Как скажите-с, — Вадим Дольфович с покорным видом выставил ладони перед собой. — Не серчайте, любезный, я ж не ссориться к вам приехал, а из самых благих побуждений. И любопытства, с досадой закончил про себя Сергей — вслух ничего не сказал. Он допил вино и чуть не поддался порыву позвать Сашку, чтоб тот наполнил им рюмки, но передумал: чем быстрее Вадим Дольфович отправится восвояси, тем лучше. Звать того все же было ошибкой. Ничего дельного не сказал, лишь поглумился. — Я, признаться, озадачен, — недолго помолчав, хмыкнул Вадим Дольфович. — Нет, я видел, какими глазами вы на эту цыганку каждый раз смотрели — трудно было не заметить, — но при этом я и вообразить не мог, что вы решитесь на такой… Радикальный шаг. Сергей качнул головой. — Выходит, вы меня плохо знаете. — Напротив, я знаю вас достаточно хорошо, чтобы удивиться подобному решению, — с нажимом возразил Вадим Дольфович, откинулся в кресле и продолжил более жестко и холодно: — Вы избегаете общества — любого, порой и моего. И даже женское внимание вам, если позволите, не интересно. Мне всегда казалось: дай вам волю — вы запретесь в четырех стенах и одичаете со своими учеными трудами и древними талмудами, — тот насмешливо усмехнулся. — Но вот сообщаете мне, что взяли себе цыганку. И что прикажете об этом думать? — Думайте что хотите, — процедил сквозь зубы Сергей. — Вы в своем праве. — Тогда я буду думать, что вы либо лишились здравого смысла, либо окончательно заскучали, — Вадим Дольфович тяжело и, как показалось Сергею, наигранно вздохнул: — И оба случая тревожат меня с одинаковой силой. Сергей закусил щеку изнутри и до боли впился пальцами в пустую рюмку. Он действительно заскучал, но дело было не в этом. Последние годы жизнь — как собственная, так и окружающая — почти не доставляла ему удовольствия, лишь угнетала. Он брался за многое, после кадетского корпуса с готовностью изучал разные дисциплины, но очень быстро терял интерес и во всем разочаровывался. Военная карьера не оправдала возложенных на нее ожиданий, и тогда Сергей загорелся желанием попробовать гражданскую службу. Благодаря происхождению и образованию, он без особого труда занял должность в государственной структуре управления и получил первый классный чин, однако все там оказалось до такой степени погрязшим в бюрократии и лени дворян-сослуживцев, что Сергею за считанные месяцы сделалось скучно и тошно. Ему по-прежнему хотелось многое изменить, повлиять на уклад гражданской службы изнутри и приложить руку к так отчаянно необходимой в этой сфере реформе, вот только то, что он видел на службе изо дня в день, вгоняло в уныние и лишало надежд на перемены. Случались дни, когда к нему возвращалась былая бодрость духа, и тогда он брался за работу с двойным усердием, но все чаще его посещали тревожные, а иногда и просто пугающе равнодушные мысли. Он постоянно отвлекался на крайне неприятные размышления, плохо спал, не мог подолгу сосредоточиться на делах и все чаще чувствовал себя до такой степени уставшим, что хотелось все бросить и уехать навсегда в глушь. Как бы банально ни звучало, встреча с Ольгой оказалась глотком свежего воздуха, когда Сергею уже давно казалось, что дышать почти нечем. Раздался торопливый стук в дверь, и Сергей с удивлением повернул голову. — Входи. В кабинет ввалился Сашка и уставился на них перепуганными круглыми глазами. — Там это, барин! Простите-с, что… — Сашка запнулся и сконфуженно замолчал. Сергей в нетерпении мотнул головой. — Беда, барин, — тот неуверенно посмотрел на Вадима Дольфовича, будто сомневался, можно ли продолжать говорить. — Ну? — Сергей встал с кресла, и Вадим Дольфович последовал его примеру. — Цыганка ваша, барин! Ольга, — тут же поправился Сашка и вжал голову в плечи, — сбежать пытались-с. Сергей обреченно прикрыл глаза, пожалев, что не вышел с Сашкой в другую комнату. Он спиной чувствовал на себе пристальный взгляд Вадима Дольфовича. — Так-то вы за ней следите? — прошипел он с холодной яростью, не глядя на камердинера. Сашка выдохнул со свистом. — Простите, барин, Христа ради! Ума не приложу, как оно вышло. Да мы за ней каждую секундочку!.. Глаз не сводим, барин, — Сашка хлопнул себя ладонью по груди. — Больше не повторится-с! — Где она? — У себя, барин, у себя. Мы у ее дверей и окон караулим, будьте покойны-с. — Ступай прочь, — Сергей проводил Сашку взглядом и, выждав несколько секунд, чтобы совладать с собой, обернулся к Вадиму Дольфовичу. — Прошу меня простить: дела неотложные зовут. Тот кивнул с серьезным видом, вот только в светло-серых глазах виднелось веселье. — Конечно, дорогой Сергей Викторович, идите. Я, с вашего позволения, откланяюсь и тоже вернусь к насущным делам, — Вадим Дольфович несколько секунд помолчал, не сводя с него пытливого нечитаемого взгляда. — Желаю вам большой удачи. — Благодарю, — тихо ответил Сергей, совершенно не понимая, насколько искренним было услышанное. А впрочем, сейчас ему не было до этого дела. Она сидела у окна с неестественно ровной спиной, сложив руки на коленях, и так старательно делала вид, что в комнате никого, кроме нее, нет, что часть Сергея малодушно хотела сдаться и уйти. Он сделал глубокий бесшумный вздох и повторил заданный минутой ранее вопрос: — Куда ты собралась бежать? — Сергей выдержал паузу, но никто ему, разумеется, снова не ответил. — Ольга, — он неспешно приблизился к окну и остановился в нескольких шагах от нее, — тебе не позволят вернуться в хор. Ты ведь это понимаешь? Она не повернула в его сторону голову — лишь чуть сильнее поджала нижнюю губу, и по высокой смуглой скуле заходили желваки. Сергей устало прикрыл глаза. Ее бесконечное молчание изволило, но вместе с этим Сергей не мог не признать: холодная отстраненность и надменность словно подчеркивали красоту Ольги. Он смотрел на ее неподвижный профиль — выразительный изгиб брови, аккуратный нос с едва заметной горбинкой, линию тонких губ — и сгорал от желания одновременно и добиться от нее ответа, и запечатлеть ее выражение лица на странице альбома. Непозволительно быть настолько красивой. Или непозволительно так сильно сходить с ума по кому-либо. А может, все сразу. Возможно, Вадим Дольфович был отчасти прав: Сергей утратил здравый смысл. Это было похоже на наваждение с первой минуты, когда он увидел Ольгу в петербургском театре. На сцене было много артистов — они пели на смеси цыганского и русского, — но взгляд Сергея сразу зацепился за Ольгу. А затем все расступились, и она начала танцевать под гитару. Сергей следил как завороженный: за быстрым движением гибкого, стройного тела, за полетом распущенных темных волос, за взмывающей, будто невесомой, темно-фиолетовой юбкой. Ольга почти не улыбалась и словно не искала ни с кем зрительного контакта, лицо ее было сосредоточено и спокойно. Было ощущение, что танцует она не для зрителей, а для своего удовольствия, и Сергей нашел это невероятно подкупающим, настоящим и чарующим. Она закончила танцевать и замерла, опустившись на одно колено. Зал взорвался аплодисментами, кто-то позволил себе восторженно засвистеть и улюлюкнуть. Ольга подняла голову и встретилась взглядом с сидевшим во втором ряду Сергеем — посмотрела точно на него и чуть вскинула брови, будто удивилась. Сергей уже тогда понял, что пропал, но до последнего не собирался этого признавать. Он ждал, что все пройдет само собой, однако он стал ходить на все ее выступления — не мог не ходить, — и это странное чувство, похожее на одержимость, с каждым разом лишь крепло. На фоне осточертевшей усталости от всего вокруг оно ощущалось особенно остро и ярко. Он проследил за взглядом Ольги, направленным в сад. Дуня срезала ветки цветущей сирени и аккуратно складывала их в большую корзину. У беседки стояли Прохор с Митькой и наблюдали за окном Ольгиной комнаты. — Если тебе что угодно потребуется, лишь попроси, — негромко произнес он и тут же с досадой поморщился, потому что прозвучало излишне напыщенно и театрально. А еще — глупо. Ведь он прекрасно понимал, что Ольга попыталась сбежать не из-за того, что ей здесь чего-то недостает. Ответом снова послужило презрительное молчание. Сергей постоял еще у окна с минуту, как дурак, и вышел, чувствуя разъедающие изнутри бессилие и отчаяние. Ему не спалось. Голова болела весь вечер — так и не прошла, хоть Сергей даже натер виски маслом мяты, как советовала Дуня. К ночи добавилась сильная тошнота. В голову лезли разные тяжелые мысли: он думал то об Ольге, которая никогда больше с ним не заговорит, то о покойной тетке. Зачем-то вспоминались многочисленные разы, когда тетка поднимала его на смех или приказывала сечь розгами. Сердце заходилось в липкой тревоге, и Сергею никак не удавалось убедить себя, что все в порядке, поводов для беспокойства нет — всего лишь гадкие воспоминания. Он поморщился, осознав, что тошнота лишь усилилась. Когда ему наконец начало казаться, что он проваливается в пучину поверхностного, неприятно-беспокойного сна, он услышал шорох. Сергей распахнул глаза и непонимающе уставился в потолок — на периферии зрения мелькнула тень. Он быстро повернул голову к окну, но ничего странного не приметил. Видимо, воображение разыгралось. С ним такое нередко случалось, когда он уставал или подолгу не мог заснуть. Врач прописал отдых от учебы и работы, а также перебраться куда-нибудь подальше от шумного города. Ни один из советов, к сожалению, пока не дал нужных результатов. Сергей уже особо не надеялся: все эти врачи казались ему либо шарлатанами, либо душегубами, которые только и мечтают, что запереть как можно больше несчастных в лечебницах для душевнобольных. Снова послышался шорох, но прежде чем Сергей успел среагировать, кто-то придавил его к кровати и приставил к горлу что-то прохладное и гладкое — лезвие ножа, по всей видимости. — Издашь хоть звук, гаджо, и ты покойник, — прошептала Ольга. Сергей судорожно выдохнул. Несколько секунд он с растерянностью всматривался в ее лицо, а затем почувствовал, как сковавшее тело напряжение постепенно отпускает. Отчего-то было совсем не страшно, хоть он и не мог с абсолютной уверенностью поручиться, что она ему ничего не сделает. Они молча глядели друг на друга, пока Ольга снова не заговорила: — Ты вернешь меня домой. Сам. — Иначе убьешь меня? — спросил Сергей с искренним любопытством. В полумраке комнаты он различил, как Ольга сощурила глаза. — Я обращу твою жизнь в ад, гаджо. Клянусь луной и звездами, — медленно проговорила она, — у тебя не будет ни одного спокойного дня в этом доме: я сравняю его с землей. Ты будешь молить Бога, чтобы избавиться от меня. А если даже после этого ты не одумаешься… — она на секунду замолчала, будто размышляя над чем-то, затем продолжила так же тихо и бесстрастно: — Да, я убью тебя. Не сомневайся. Сергей почувствовал, как неприятно сжало в груди. Не от угроз, а от мысли, что Ольга готова не все, лишь бы выбраться отсюда. — Настолько тебе у меня не любо? — с деланой беспечностью поинтересовался он. — Мне не любо ни в одном месте, где меня удерживают силой, — Ольга убрала нож от его горла и отсела на край кровати. — Ну? — она с вызовом вздернула подбородок. — Ты меня услышал, гаджо? Сергей кивнул и приподнялся на руках, сел, облокотившись об изголовье. — И нет ни малейшей надежды, что ты в дальнейшем переменишь свое решение? Ольга фыркнула, но все же чуть помедлила с ответом: — Да скорее небеса над нами разверзнутся. Ее речи были неутешительными, однако — стыдно признаться — Сергей все равно ощущал себя лучше, нежели когда она мучила его молчанием. Казалось, что теперь у него появился призрачный шанс договориться. — Послушай, — со вздохом начал он, — я не знал, что тебя привезут ко мне против воли. Когда я обсуждал дела с твоим дядей, он ни словом об этом не обмолвился. — Еще бы, — Ольга оскалилась, — ведь ты потряс перед его мордой толстым кошелем с деньгами. — Он сам назвал мне сумму, — растерянно отозвался Сергей. Подобные сделки между дворянами и цыганскими хорами то и дело случались по всей Российской Империи, и все же после слов Ольги он почувствовал себя пристыженным, будто сделал что-то дурное. Она не ответила. Сергей не был уверен, но ему показалось, что Ольга презрительно скривила губы. — Я не собираюсь удерживать тебя здесь супротив твоей воли, — немного помолчав, осторожно продолжил он. — Если ты убеждена, что ни за что не захочешь остаться, я верну тебя в табор. — Ольга не шелохнулась, все смотрела на него с таким выражением лица, будто ни слову не верила. — Но прежде я обязан отметить, что ты решительно не даешь мне никаких шансов сделать твое пребывание в Никольском приятным. Ольга снова дерзко и абсолютно неприлично фыркнула. — Не хочу тратить свое время на бесполезные занятия, гаджо. Сергей с трудом сдержал раздраженный вздох. Какая же упрямица! — И все же меня не покидает чувство, что ты изменишь свое мнение, если позволишь мне попробовать. Ольга коротко усмехнулась. — Вы, мужчины-гаджо, все как один! — она тряхнула волосами и вскочила с кровати, сделала несколько широких шагов к стене и обратно. — Думаете, любой цыган душу продаст за деньги? — Да не в деньгах же дело, Ольга! — теряя терпение, воскликнул Сергей и тоже слез с кровати. Почему все вокруг продолжали твердить ему про деньги, словно это единственно важное? Он покачал головой. — Дай мне время, и я покажу тебе, что это место можно полюбить и назвать домом. Прошу, — Сергей хотел было к ней приблизиться, но Ольга отшагнула назад. — Что ты теряешь? Если до первого снега ты не передумаешь, я отвезу тебя обратно и не потребую с твоего дяди ни рубля, клянусь. Ольга молчала. Она стояла в квадрате лунного света, ее обычно смуглое лицо сейчас было невообразимого оттенка и точно подсвечивалось изнутри. Все в ее облике — и наклон головы, и строгое выражение глаз, и поджатые губы — выражало враждебную решимость. Сергей с болезненной ясностью осознал, что у нее нет ни малейшего повода давать ему шанс. Сейчас она откажет, и он будет вынужден вернуть ее, потому что удерживать подле себя силой и правда никогда не собирался. От мысли, что она покинет поместье, сделалось так невыносимо и горько, что больно заныло в груди. Показалось, будто из комнаты пропал почти весь воздух: дышалось тяжело. Руки затряслись. Изнутри мазнуло узнаванием и паникой. Сергей сглотнул вязкую слюну и направился к окну, распахнул шире, но с улицы не донеслось ни ветерка. Сердце забилось быстрее. Он сделал рваный шумный вдох, однако легче не стало. Сергей добела впился пальцами в деревянную раму. Только не снова. Не сейчас, нет. Он покачал головой и больно прикусил губу, когда картинка перед глазами опасно покачнулась. Зажмурился в надежде прекратить головокружение, но тщетно. — Прошу, оставь меня сейчас, — обрывисто выдавил он, не оборачиваясь. — С твоего позволения... Мы договорим позже. Он едва справился с последней частью фразы: язык словно распух, отказывался слушаться. Как из-под толщи воды Сергей слышал собственное сбившееся дыхание. Нужно успокоиться, подумать о чем-либо другом. Ему ничего не угрожает, такое уже случалось, он не задохнется, все порядке. Однако пульс, вопреки здравому смыслу, разогнался до безумия, в ушах стучала кровь. Страшно. Ужасно страшно, что еще немного — и воздух полностью закончится. — «Милая, — вдруг тихо и размеренно запела Ольга, — ты услышь меня. Под окном стою я с гитарою», — ее рука вдруг опустилась ему на плечо. — Пой следом за мной, давай, — и она снова пропела эту строчку. — Ну? Пой. Сергей изумленно уставился в стену, не до конца понимая, чего Ольга от него хочет и зачем, но все же неуверенно повторил за ней, потому что спорить и спрашивать не было никаких сил. — «Так взгляни ж на меня, — продолжила она, — хоть один только раз… — Сергей послушно проговорил и эту фразу. — Ярче майского дня чудный блеск твоих глаз», — Ольга подождала, пока он закончит, и сказала: — А теперь вместе. Готов? И они запели одновременно. Сергей силился не спутать слова и хотя бы отдаленно попадать в заданный Ольгой ритм, и это невероятным образом действительно помогало. Сердце все еще не успокоилось, но ощущение удушья будто чуть ослабло. Они пропели кусочек романса, и Ольга заставила Сергея повторить эти строки еще раз. Когда он умолк, то понял, что руки почти не дрожат. Сергей обернулся с недоумением. — Как?.. Что это ты учудила? — пробормотал он. — С чего вдруг стала петь? — И это заместо благодарности? — Ольга скрестила руки на груди. Сергей отвел глаза, сконфуженный и раздосадованный, что Ольга сделалась свидетельницей внезапного приступа его болезни. Хотелось прогнать ее, но вместе с этим — было страшно остаться в одиночестве. Ольга хмыкнула. — И часто с тобой случается подобное? Сергей дернул плечом. Отвечать не хотелось. Впервые приступ застал его около двух с половиной лет назад в действительно стоящей переживаний ситуации. Спустя восемь месяцев повторился, затем — еще через три месяца. А с прошлой осени болезнь стала мучить его значительно чаще и свирепее, причем, без видимых поводов, сплошь по пустякам. Осточертела до такой степени, что уже почти ничего не хотелось. Разве что — чтоб зараза отпустила поскорее. — Ты предложил мне сделку, гаджо, — медленно проговорила Ольга. — Я приму ее, но на своих условиях: я помогу с твоим недугом, и ты вернешь меня домой. Что? Сергей растерянно нахмурился. После стольких попыток излечиться он больше не собирался пытать удачу — уж тем более с помощью цыган. Ему определенно не нравилось русло, в которое зашел их разговор, но поделать с этим он ничего не мог. Что-то подсказывало: нет смысла пытаться ее переубедить. Он может отказаться и покорно отвезти ее обратно или согласиться и… Сергей сам не знал, на что именно надеется, но отпускать Ольгу точно не хотел. А значит, вариантов оставалось не так много. — Ты что же, врачуешь? — на пробу поинтересовался он, отчасти из любопытства, а отчасти желая потянуть время. — Можешь и так считать, — Ольга нетерпеливо качнула головой. — Так что, гаджо, мы договорились? Она посмотрела на него пристальным, выжидающим взглядом. — До первого снега? — спросил он, изо всех сил пытаясь не выказать охватившую его досаду. — Если не управлюсь быстрее. Сергей с грустью криво улыбнулся. Что ж, по крайней мере, Ольга на какое-то время задержится в поместье и, кто знает, может, небеса будут милостивы и помогут Сергею изменить ее решение. Он медленно кивнул: — Как пожелаешь.