Как мишень притягивает стрелу

'But baby, you can have my soul' Molly Nilsson - I Hope You Die (By My Side)

На третьем курсе они с Т/И создают свое первое модифицированное заклятье. В основу взяты Защитные и Манящие чары, и это, на самом-то деле, очень непростая конструкция, плод долгих трудов, который мог бы стать нетривиальной задачей и для волшебника постарше. Дерзкий замысел принадлежит Т/И: ей хотелось изобрести чары, которые во время боя будут отвлекать на себя основной удар и в то же время защищать носителя. Ей же принадлежит и честь испытать их на себе. Том чувствует по этому поводу какое-то смутное беспокойство. В одно раннее воскресное утро Т/И с Томом тайком пробираются на поляну сразу за квиддичным полем, которую старшекурсники порой используют как площадку для дуэлей. Конец апреля, день ветреный и солнечный. Т/И хохочет и шутит всю дорогу, а Том с тревогой оглядывается и просит ее быть потише. На ней распахнутая мантия, из-под которой выбивается красно-желтый шарф. Том смотрит на этот шарф, на сияющую улыбку Т/И, и у него сосет под ложечкой.

***

— Я — позор факультета Гриффиндор, - убитым голосом сказала ты. В тот поздний вечер вы уже около часа сидели на полу у камина в гостиной Слизерина, но ты первая решилась нарушить молчание. Том, который все это время усердно делал вид, что читает конспекты по пропущенным занятиям, бросил на тебя неодобрительный взгляд, потом повернулся и посмотрел уже по-настоящему, пристально. Отблески пламени осветили его лицо. — Что ты имеешь в виду? - спросил он. — На мой вкус, ты единственная из всего факультета как-то оправдываешь его существование. — Ты мне подсуживаешь за старые заслуги, - сказала ты. Потом помолчала и добавила: — Да и я тебе многое спускаю с рук. — Например? - Том изогнул бровь. Он все еще выглядел смертельно усталым, но уже, видимо, чувствовал себя лучше, а ведь еще вчера и позавчера пластом лежал в Больничном крыле, и ты ночевала у его постели. — Будь я настоящей гриффиндоркой с принципами, я бы рассказала Диппету про Миртл, - медленно сказала ты. — Это был несчастный случай, но хотя бы ее родители заслуживали знать правду. Но ты не рассказала. Ты накричала на него, ты вызвала его на дуэль (которую продула), ты разрыдалась и сказала, что больше не хочешь его знать, ты умоляла его пойти к директору и рассказать правду, ты умоляла его об Обливиэйте. Ты не разговаривала с Томом полгода, ты подняла на бунт весь факультет Гриффиндор от первого до последнего курса и отчаяннее всех билась за Хагрида — и ты его отстояла. Но Тома ты не выдала. Он прикрыл глаза рукой. Таким усталым, человеческим жестом. — Я думаю, - наконец сказал он, - я думаю, что именно это и есть самая что ни на есть гриффиндорская черта. Вы вроде как не предаете друзей. — Кто тебе сказал, что я твой друг? — Ты же и сказала, - слабо улыбнулся он. — Вчера. — Ты же в отключке валялся! - разом задохнулась и сделалась красной, как твой галстук — хорошо еще, что в темноте этого не видно. — Ты ничего не соображал, ты не мог слышать, ты придурок, что еще ты слышал, а ну выкладывай?! Мало-помалу буря улеглась. Хагрид остался в школе, колдография смеющейся Миртл заняла место на стене в Большом зале, а когтевранки перестали ходить по школе заплаканными. Несколько месяцев ты делала вид, что в упор не видишь Тома, но думала о нем каждую секунду. Он полгода не подавал ни единого повода думать, будто хочет прекратить твой бойкот, вежливо и равнодушно здоровался, когда вы сталкивались в коридоре (ты не отвечала), и, в целом, будто бы легко пережил утрату тебя. Думать об этом было больно физически. Когда боль чуть сошла на нет, Том вдруг вызвал тебя простой запиской: «Сегодня в восемь у Астрономической башни». Ты пришла только затем, чтобы плюнуть ему в лицо, но он очень спокойно сообщил, что собирается провести еще один эксперимент, самый рискованный из всех, что вы когда-либо делали. Ты можешь помочь ему — или не делать этого, но во втором случае он хочет еще раз попросить у тебя прощения, потому что не уверен, что выживет. — Ты сказала, что я твой лучший друг, - хмыкнул Том. — И чтобы я не смел умирать. И что любишь меня. Ты вскочила. Потом села. Замахнулась, будто хотела дать ему пощечину, но тут же резко отвернулась. — Я скучал по тебе, Т/И, - сквозь шум в ушах услышала ты. Как, вот как он умудряется говорить такие вещи так сухо?! — Правда, скучал. Это были официально худшие полгода в моей жизни. Самые скучные, бесполезные, невыносимые полгода без тебя. Прекрати затыкать уши, потому что я говорю это только один раз и повторять не буду. Т/И, ты что, плачешь? — Еще чего, - с ненавистью в голосе сказала ты. Твой голос дрожал от слез. Этой ночью тебе приснился сон. Не происходило ничего страшного, и все же было очень, очень страшно. Ты бродила по пустым темным коридорам какого-то здания и кого-то искала и не могла найти. Пол, выложенный серым кафелем, низкий потолок, иногда мелькало пыльное окно в какую-то серость, двери, двери, двери… Закрытые, распахнутые. Тебе становилось все душнее, ты уже бегом бежала по бесконечному лабиринту, дергая двери на себя, стуча в них, спотыкаясь и падая. Запомнилась тесная комнатка за одной из них — шириной в два шага, высоченный потолок, окно в кирпичную стену. — Так он удался? Твой эксперимент? Что это вообще было? - мрачно спросила ты на следующий день. Голова раскалывалась от тяжелого сна. За окном лил дождь, и занятия по метлам отменили. Вы с Томом сидели в углу библиотеки, как когда-то раньше, и не знали, как преодолеть подернутую ледяной коркой стенку, выросшую между вами за эти полгода. Том снова и снова перелистывал черную книжицу, которую ты уже один раз видела, будто что-то хотел найти в ней и никак не мог. Ты мельком заглянула в нее — чистые белые страницы, ни единого слова. — Не знаю, - раздраженно сказал он. Тяжело выдохнул и отложил книжку. — По всем признакам — да, по результатам — Мордред его разберет. — А что должно было получиться? Том искоса взглянул на тебя. Что-то в этом взгляде было новое и неприятное. Острое. — А на что это было похоже? Ты прикусила губу. Правда была в том, что это не было похоже ни на что. Воспоминания того вечера были до странного четкими, но будто лишенными всякого смысла и настолько неестественными, что казались нереальными. Каждое действие ритуала в отдельности не было ни мерзким, ни страшным, ни опасным, но вместе они складывались в какой-то чудовищный алгоритм, чудовищность которого ускользала от описания. Описать ее было нельзя. Есть вещи, при виде которых не говорят, а кричат. — Ты мне так толком и не объяснил, - наконец сказала ты. — Ну, держала я эту штуку, книжку, над тобой. Когда ты сказал закрыть глаза — я закрыла. Дальше я ничего не видела. Ты бы закрыла их и без приказа, потому что не смогла бы смотреть дальше. — Книжку, - повторил Том. — Вот именно. Книжку. Только не книжку, а дневник. — Да хоть учебник. Потом, - ты поморщилась, - я поняла, что больше ничего не слышу. Открыла глаза, увидела тебя, а дальше помню только Больничное крыло. Вспышка: ты из последних сил тащишь отключившегося Тома по ночному полю к огням замка вдалеке, руки немеют, горло горит, сердце выпрыгивает. Огни насмешливо не приближаются, а потом и во все расплываются в золотые пятна, когда ты наконец захлебываешься рыданием. Вы вышли из библиотеки вместе — не держась за руки и не глядя друг на друга, но все-таки вместе. Тебе показалось, что Том улыбался тем краем рта, который ты не видела. Следующей ночью сон получил продолжение, когда ты ворвалась, обессиленная, в каморку с кирпичным окном и увидела на ржавой железной кровати мальчика. Мальчик посмотрел на тебя чернильным прожигающим взглядом и очень четким скрипучим голосом сказал: — Передай этому неудачнику, что свой эксперимент он просрал. Потом поднялся с кровати и оказался выше тебя в три раза. В комнате стало темно, как ночью, но его лицо ты видела слишком хорошо. Ты проснулась с заходящимся сердцем и еще долго не могла сообразить, где находишься. На часах было четыре утра, только начало сереть окно, но ложиться обратно ты не решилась и обреченно поплелась в ванную. — Ты выглядишь уставшей, - невозмутимо сказал Том за завтраком. Ты не помнила, чтобы разрешала ему снова сидеть рядом, но он, видно, решил воспользоваться отсутствием прямого запрета. — А ты выглядишь как человек, который три дня назад потерял пять галлонов крови, - огрызнулась ты. В виске пульсировала назойливая боль. — В человеке, как правило, содержится около одного галлона, - сказал Том. Не глядя на тебя, он спросил: — Т/И, что случилось? Если бы ты знала его чуть меньше, то подумала бы, что за этим равнодушным тоном ничего не кроется. — Расскажу, если ты расскажешь, зачем был этот ритуал. — Это неравноценная информация. — Я спасла тебе жизнь, забыл?! — Я этого никогда не забуду. — Запиши на всякий случай. Можешь прямо вот в эту книжечку. Зачем ты ее с собой везде таскаешь? Все это — злым шепотом прямо посреди привычного гама Большого зала. Гриффиндорцы и Слизеринцы с нескромным любопытством таращились на вас: неужели Реддл и Т/Ф наконец помирились? Том, ничуть не смущаясь, молча пододвинул к тебе тарелку с оладьями, мол, не забывай, зачем пришла сюда, а на Зельях сел рядом с тобой, как будто так и надо. Он как можно скорее отвоевывал потерянные позиции, пока ты не опомнилась. На третью ночь ты ложилась спать, осторожно кладя голову на подушку, будто то была пасть льва (или огромной змеи?). Никакие предосторожности не помогли, и всю ночь ты убегала от мальчика с чернильным взглядом, который преследовал тебя по темным кафельным коридорам, иногда забираясь на потолок. — Вы оба меня подвели, - говорил мальчик бесцветным сухим голосом, — но ты уже все равно моя, а до него я тоже доберусь. Иди сюда, Т/И, не бойся. Тебе не убежать, тебе не убежать, тебе не убежать. На большой перемене следующего дня ты выследила Тома и буквально силой затолкала его в чулан для метел. Даже в темноте было заметно, каким злорадным самодовольством светится его физиономия. Он не трудился стереть с лица победную ухмылку. — Это акт страсти? - поинтересовался он. — Что ты, Мордред тебя дери, втащил в мир через этот ритуал? - прошипела ты. Буквально прошипела. Ухмылка медленно сошла с его лица, и теперь Том просто смотрел на тебя так, будто видел впервые. Долгую минуту вы молча таращились друг на друга, пока за дверью в коридоре галдели второкурсники, затеявшие драку. Грохнул взрыв, раздались чьи–то победные вопли. Том первым совладал с собой. — Ты понимаешь меня? - тихо спросил он. Ты и раньше слышала, как он говорит на этом языке со змеями, и еще один раз — в тот вечер, когда он показал тебе, как открывается проход в Тайную комнату, но теперь каждый звук приобрел смысл и значение, как если бы радиопередача, шедшая до этого с помехами, вдруг начала выдавать кристально чистый звук. — Меньше, чем когда-либо, - бросила ты. Потом рассказала про кошмары. Первую половину рассказа ты говорила все еще на парселтанге, потому что не сразу поняла, как вернуться на человеческий язык, и оказалось, что на змеином наречии очень легко говорить, когда злишься. — У нас проблема, Том, - сказала ты. — Давай уже, колись. Ты втянул меня в это. И он выложил. Прямо там, в чулане, за двадцать минут до Трансфигурации, на которой у вас должна была быть контрольная. — Люмос, - сказал он. В свете палочки его лицо было мертвенно-бледным. — Видишь вот этот дневник? — Я его уже три дня вижу, ты его из рук не выпускаешь. — Пожалуй, теперь уже могу выпустить. Эксперимент пошел не так, как надо и в нем ничего нет. Пустышка. — А что должно было быть? Том закрыл лицо руками и помотал головой. Никогда прежде ты не видела его таким. Даже истекая кровью там, на поляне, он сохранял на лице спокойное и рассудительное выражение, а сейчас перед тобой стоял насмерть перепуганный мальчишка, который разбил что-то, что нельзя склеить, и не знал, как попросить прощения, и не знал, что теперь делать. — Я не знаю, с чего начать, - глухо сказал он. — Тебе известно, как устроена душа? — Причем здесь это? Том, объясни мне, что ты пытался сделать? Кто этот мальчик-паук, откуда он тебя знает?! — Я отрезал кусок своей души и хотел поместить его в этот дневник, вот что, - резко сказал Том. Этот тон ты тоже знала — он прятал за ним ужас. — Но теперь ясно, что в дневнике его нет. Во время ритуала он… выбрал другую цель. Ты оторопело молчала целую секунду, а потом зашлась коротким нервным смехом. Мерлин, экспериментатор хренов. Адальберт Уоффлинг доморощенный. — И где он теперь? На полянке в камушке остался? Но вместо ответа Том наклонился к тебе и поцеловал в губы. Медленно. Просительно. Нежно. Потом, прежде, чем ты осознала, что он делает, прохладными пальцами быстро взял тебя за подбородок, и поцелуй превратился в змеиный укус — властный, требовательный, смертельный. — Мне жаль, что так вышло, - чуть слышно сказал он, когда к вам обоим вернулось дыхание. — Я не думал, что так получится. Прости. Прости. Прости, Т/И. …Следующей ночью тебе приснилась каморка, в которой ты сидела на железной кровати, мертвой хваткой вцепившись в прутья, и ждала. Сероватый свет из окна освещал противоположную кирпичную стену, когда из нее выполз мальчик с бледным лицом и черными дырами вместо глаз, подошел к кровати и положил голову тебе на колени. Он закрыл свои страшные глаза и сделался похож на обычного ребенка, только очень грустного. — Ты мне сразу понравилась, - сказал он. — Ты гораздо лучше, чем дурацкая тетрадка. Ты теплая внутри и любишь меня. Ты ведь будешь хорошо со мной обращаться, правда? Лучше, чем он? Ты-то меня не бросишь? Не бросишь? Правда? Дрожащими пальцами ты потрепала его по макушке. — Не брошу, Томми. Не бойся.

***

Распахнув руки, будто для объятий, Т/И задорно смеется: — Ну же, Том! Ты заснул, что ли? Или мы зря выводили это заклятье?! Стреляй скорее, я хочу посмотреть, что будет! Ветер треплет на ее груди красно-желтый шарф. Полоса красная, полоса желтая, полоса красная. Мишень. Том поднимает палочку. Его рука дрожит.