VIII.

      За окном автобуса проплывают всё те же токийские пейзажи — только теперь в обратном направлении. Команда, плотно отобедав в столовой спортивного комплекса, возвращается домой. Первый день соревнований остался позади.       Время от времени водитель останавливался на просьбу кого-то из парней — они выходили раньше, кому как удобно. Сейчас их в автобусе, не считая тренера и девчонок-менеджеров, ехало четверо. И Юна. Она осталась с ними на обед, после ждала, пока Фукуродани распрощается с другими командами, пока сгрузится в автобус. Всё, чтобы не попасть под дождь.       А он, к слову, и не думал прекращаться. Крупные капли размывали яркие цвета вывесок и светофоров. Дождь отделял бесцветным полотном от окружающего мира, оставляя слуху отголоски сигнала машин, разговоров людей и жизни в целом. У них словно отдельная вселенная внутри автобуса.       Коноха и Каори дремали, Юкиэ тихо переговаривалась с тренером. Даже Бокуто молчал, сосредоточенно глазея в телефон — должно быть, снова ухаживал за котом. С ним рядом задумчивый Харуки, который, дай Бог ему здоровья, ещё вначале учтиво намекнул Бокуто сесть возле него.       С Кейджи рядом сидела Юна. Она не говорила слишком много, как могло быть по обыкновению — возможно, думал Кейджи, устала от столь насыщенного дня. Не часто ведь на подобные игры выбирается. Юна сидела, оперевшись лбом о холодное стекло. Периодически прикрывала глаза. Ещё чаще зевала. Кейджи хотелось сказать: «Обопрись лучше о меня, положи голову на мое плечо. Стекло холодное, можешь простудиться». Но он, конечно, не стал. Боясь казаться слишком назойливым, слишком занудным, слишком… Верно, боясь казаться слишком. Поэтому он тоже молчал, лишь изредка поглядывая на проваливающуюся в сон Юну. Так и ехали.       — Что бы ты не говорил — мне нравится, каким ты сегодня был, — внезапно говорит она после долгого пути в тишине. Кейджи переводит на неё озадаченный взгляд. Юна всё ещё опиралась об окно и глаза держала закрытыми, словно дремала, хоть и не звучала сонно. Но и не слишком бодро. — Даже если я не разбираюсь в волейболе.       — И каким же я был? — сквозь вымученную улыбку проговаривает Кейджи. Что она такое говорит?       — Не знаю… Потрясающим.       — Потрясающий — точно не о сегодняшнем мне, — хмыкает он. Всматривается в лицо Юны: о чем она вообще? Что это значит?       — Нет. Точно о сегодняшнем тебе. Я бы уже после первой ошибки не смогла собраться в кучу. Растерялась, разрыдалась бы прямо там. А ты… Ты правда потрясающий.       Юна продолжала говорить с закрытыми глазами. Кейджи был так этому рад, ведь она не видела, как за долю мгновения смутились его щёки, как взгляд не мог найти себе места, метался по её расслабленному лицу. Какое-то преступление говорить «пот-ря-са-ю-щий» о нем. Говорить это, не глядя на него с усмешкой, без искорки игривой в глазах, чтобы он, быть может, понял, что подразумевали эти слова на самом деле. Но Юна не оставила ему и шанса. Остается верить ей, нагло считать, что он и правда потрясающий.       — Спасибо, — только и смог ответить Кейджи. А потом, вновь немного помолчав, всё же предлагает: — Не хочешь о меня опере…       Жаль — не договаривает. Автобус резко поворачивает и Юна с гулом стукается о стекло.       — Ауч… — шепчет она, потирая лоб.       — Мура-чан! Ты в порядке? — тревожится Кейджи, к Юне наклоняется, хочет рассмотреть, нет ли чего серьезного.       А она лицо руками закрыла и что-то шепчет. Кейджи прислушивается — её смех. Её чистый, задорный смех. Юна убирает ладони от лица и Кейджи сначала замечает её широкую улыбку, затем покрасневшие щеки, а уж потом — мгновенно выступившую шишку.       — Большая, да? — спрашивает она, не переставая хохотать. — Наощупь сложно понять, тебе виднее.       — Большая, — кивает Кейджи. Насторожившись, ждет. Может быть, такая у неё первостепенная реакция. Может быть, она сейчас заплачет. Он же не выдержит. — У тренера точно есть лёд, я сейчас…       — Не надо, Акааши-сан, не надо, — по-прежнему улыбаясь, останавливает его Юна. На всякий случай держит за рукав. — Станешь объяснять зачем лёд — водитель станет переживать, не треснуло ли стекло.       Кейджи вздыхает и вновь всматривается в её лицо. Ну что за лицо такое? Пусть и с мокрыми глазами, перепуганными глазами — улыбчивое лицо.       — Как бездомная, — шутит Юна, проведя пальцами по лбу, спускаясь к почти зажившим губам. — Похожа?       — Нет. Ты… Потрясающая.       Она в ответ вдруг серьезнеет. В одно мгновение улыбка пропадает с лица, а взгляд впивается в лицо напротив, в каждую щель заглядывает: в его глаза, перепуганные своими словами; в губы, мгновенно ищущие оправдание своим словам… Все секреты выискивает.       — Прости. Прости, если это звучало как насмешка, — совсем тихо говорит Кейджи. Сердце у него колотится, дышать тяжело.       Юна смеётся.       — Ты поднимаешь мне настроение, — отвечает она, всё так же глядя на него. Непонятная у неё ласка в глазах, снисходительность, мягкость. — Спасибо.       Кейджи совершенно не знает, как реагировать. Что стоит сказать, что сделать? Он просто улыбается ей как дурак. Тонет в её взгляде. Смущается.       Автобус подъезжает к академии — их конечном пункту. Сонные волейболисты со вздохами выползают на улицу, где дождь давно перекатился в противный ветер. Солнца закатного не видно за крышами домов. Серое всё вокруг. Только пахнет хорошо.       Естественно, Кейджи вызывается Юну проводить. Она, пусть и отнекивалась сначала, уверяя, что ничего не болит, в конце концов согласилась. Он видит, что и спорить та особо не хотела — устала.       — Это совсем не обязательно, — проговаривает Юна, зевнув. — Уже поздно, ты после соревнований, после дороги. Я с ног валюсь, ты — тем более.       — Просто хочу удостовериться, что ты не упадёшь по дороге домой, — отвечает Кейджи. Старается волнение и настойчивость в голосе скрыть. Завуалировать шуткой.       — Ну спасибо, — хмыкает Юна. Снова зевает.       Они идут не спеша, хоть и прохлада вечерняя подгоняет в спину. Улицы полупустые — редко минует их компания молодёжи или взрослые люди, возвращающиеся с работы, или бродячая собака, которую Юна проводит жалостным взглядом. Идут молча. Время от времени Кейджи бросает на неё взгляд, проверяя: ровно ли идёт, не сильно ли замёрзла.       — Знаешь, я в детстве терпеть не могла читать стихи на школьных праздниках, — заговаривает Юна. Голос у неё такой тихий, что Кейджи невольно склоняется к ней. Но не только, чтобы расслышать — он чувствует, что сейчас она поделится чем-то важным. От того напрягается. — Каждый раз, когда называли мою фамилию, мне казалось, что я упаду в обморок… или расплачусь и сбегу.       — И ты сбегала? — с мягкой улыбкой спрашивает он.       — Один раз очень хотелось, — коротко смеётся. Ветер подхватывает её русую прядь, водит ею по лицу, словно кистью по прекраснейшему полотну. Юна бережно заправляет её за ухо. И Кейджи за этим завороженно следит — красиво. Они прошли ещё пару шагов, прежде чем она продолжила. — А потом я придумала трюк. Перед тем как выйти, я представляла, будто весь зал — это не люди, а… как будто ты рассказываешь только тому, кто тебя любит. Кто не осудит за ошибку. Кто всё равно рядом.       Кейджи понял, к чему она клонит, но не стал ничего говорить. Не стал перебивать.       — У меня этот человек — моя бабуля. Она никогда не пропускала моих выступлений, хоть и жила неблизко. С ней стресс не исчезал. Просто становился не одиноким, — пожимает она плечами и наконец смотрит на Кейджи. Они останавливаются. Она улыбается. — Даже если ты всё равно запинался и забывал стих. Или дважды подряд мазал по мячу. Понятно?       Он молчит. Делает пару вымученных шагов вперёд и просто обнимает её. Обнимает её сам. Обнимает вместо «да, понятно», вместо «спасибо». Обнимает, потому что по-другому нельзя. Юна вздрагивает — скорее от неожиданности, но через секунду жмётся к его груди и обвивает холодными руками шею. Кейджи прижимается лбом к её тонкому плечу. Дыхание сбивчивое, словно он сейчас не здесь, а снова там, на площадке, в эпицентре своих неудач. Но он выдыхает, он знает — на трибунах только та, кто любит, кто не осудит, кто всё равно рядом. Он молчит, хотя внутри всё гудит. «Спасибо, что ты появилась. Спасибо, что рассказала. Спасибо, что ты — ты. С шишкой на лбу, со смехом своим мягким, с тонкой откровенностью.»       Он будет беречь это мгновение. Он растворился бы в нем.       К её дому они приходят, когда вечер оборачивается ночью. Медленно сбавляют шаг.       — Спасибо, что проводил, — тихо говорит Юна, то ли соседей разбудить боясь, то ли атмосферу ночи разрушить. — Теперь сам, возвращаясь, не упади.       — Не могу обещать, — вымученно улыбается Кейджи, лишь сейчас осознав, насколько сильно устал.       — Не заставляй меня переживать. Спокойной ночи, Акааши-сан.       — Спокойной. И… спасибо. За сегодня. За всё.       Они оба не шевелились ещё несколько секунд. Взгляд друг от друга не отрывали. Только мир вокруг продолжал жить: где-то хлопнула дверь, зазвенел звонок велосипеда, пролетел мотылёк мимо света фонаря. Юна провела за ним взглядом, и Кейджи подумал: «Если бы можно было, я бы остался здесь навсегда. Просто смотреть, как она смотрит.»