VII.

            Вместе с октябрьскими дождями начались и межшкольные.              Всё у Кейджи наперекосяк сегодня, всё из рук вон валится. Свитер раздражающе колючий, волосы по-дурацки торчат во все стороны. Погода за окном совершенно не рада людям, снующимся по сырым улицам.              В общем, отличный день для соревнований.              Резко заговорившее радио в автобусе вытаскивает Кейджи из раздумий. Всю дорогу он задумчиво всматривался в проплывающие улицы Токио, оперевшись головой об окно.              — После полудня ожидается сильный дождь. Будьте внимательны и берегите себя, — проговаривает ведущая своим слащавым, вызубренным голосом. Кейджи лениво зевает и бросает взгляд на Бокуто: он сосредоточенно кормит полосатого кота в своем телефоне, купает его, выглаживает. Кейджи расплывается в улыбке.              — Симпатичный, — говорит, кивая на экран Бокуто.              — Ага! Это я у Муры-чан игру подсмотрел. Расслабляет!              Кейджи заулыбался ещё сильнее. Представил, как сидящая, где-то меж книжных стеллажей литературного клуба, Юна, нахмурив светлые брови, старательно ухаживает за котёнком в телефоне. Затем Кейджи чистит горло и самым своим безразличным тоном спрашивает:              — Она ведь придёт сегодня? Ну, поболеть, — мол, к слову. Невзначай.              Бокуто отрывается от экрана.              — Конечно! Она же обещала!              Кейджи кивает и отворачивается к окну. Мысль, что среди огромной толпы болельщиков будет за ними наблюдать и Юна, заставляет улыбаться, заставляет душу греться, плавиться. И переживать. Хочется перед Юной играть во всей красе. Нет. Хочется для неё. Хочется, чтобы видела, каким он может быть.       

***

      В спортивном комплексе холодно. Волейболисты расселись по трибунах, спрятав шеи во флисовые воротники олимпиек. Со стороны посмотреть — правда совы.              На площадке борются две токийские команды: одну из них Кейджи не знает, со второй встречались в прошлом году. Удивляет, что та, незнакомая и начинающая, обходит соперников на пять очков.              — Что за чудеса на этой площадке… — удивляется Коноха. Он сидит на трибуне поджав колени к груди, на которые уложил подбородок. — Как бы дальше не вырвались эти новички.              — Не вырвутся, — отвечает Кейджи. — Они ведь без блока почти играют. Да и посмотри, как за соперников трибуны разрываются.              — А за вас будет ещё громче! — звучит знакомый голос, от которого у Кейджи холодок пробегает по позвоночнику. — Ведь я пришла.              — Ты пришла! — оживляется Бокуто. — Мура-чан, привет! Блин, ты пришла!              Юна здоровается со всеми, всем улыбается, желает удачи. Кейджи старается выглядеть спокойно. Только пальцы холодные суетливо перебирает. Она садится рядом с ним, а он видит, что возле Конохи тоже было свободное место, рассчитывает, что оно было ближе к ней. Но! Юна всё равно подсела к нему. Кейджи прячет улыбку.              — М-м, я всё не могла поблагодарить вживую… — говорит Юна. — Спасибо, что согласился помочь. Ну, с математикой.              — Да мне не сложно, тем более если тебе… — прокашливается он, — важно.              — Очень, Акааши-сан! — улыбается ему Юна. — Сегодня, — она приближается к нему и тихо шепчет: — я буду болеть за тебя чуточку сильнее, чем за остальных.              И Кейджи пылает. Неизвестно от чего: от её дыхания совсем рядом или от того, что он особенный… Что только ему Юна шепчет… такое.              — Договорились, — неловко улыбается Кейджи. Отводит взгляд, закрывает глаза и сглатывает. Вдох, выдох.              — И холодно ведь у вас тут! — ворчит Юна, растирая ладони. Конечно, ведь оделась она совсем не по погоде. Снова одни лишь колготки торчат из-под куртки. Шею едва прикрывает горловина водолазки. И ботинки её — ненадёжные, такие быстро промокают.              Кейджи отвечает быстрее, чем успевает подумать. Рефлекторно. Так, как ответил бы каждый любящий человек. Так, как подсказывало ответить там, внутри, возле сердца.              — Возьмешь мою олимпийку? Подденешь под куртку, — и вздрагивает, словно обожгли его свои же слова. Он смотрит на Юну удивлённо, будто это она сейчас выпалила невесть что, не он. Сглатывает, не отводя взгляда.              — Что? — переспрашивает она, хлопая изумлёнными глазами. — А сам-то?              Отвечать, оправдываться и неловко чесать затылок не пришлось. На площадке пятый сет закончился победой более опытной команды, как и предвещал Кейджи. Бокуто позвал на разминку.              — Теперь точно бери, — говорит Кейджи и торопливо снимает с себя олимпийку. Пытается улыбнуться, не умерев. Руки цепляются в рукавах и он выглядит неловким, неповоротным. — Кхм, не мёрзни.              — Акааши… ха-а, — Юна с доброй улыбкой выдыхает, смеётся. — Акааши-сан, в который раз спасибо. Теперь вся моя поддержка направлена лишь на тебя! Порви там всех.              У Кейджи от таких слов мурашки. Он замирает. У него вообще всё везде замирает. Даже нейроны в голове медленно оборачиваются к её улыбчивому лицу и затихают. Дышать перестают.              — Спасибо, — он кратко кивает и уходит. А сказать много чего хочется. Хотя, что там говорить, легче просто к ногам чужим упасть и заскулить. Вот чего действительно хочется.              Сойдя с трибун на поле, Кейджи быстро сосредотачивается. Следит за сокомандниками и не забывает поглядывать на противоположную сторону площадки. Ловит настроение соперников.              — Итак! Первое правило соревнований: хорошая разминка — плохая игра, плохая разминка — хорошая игра! — заводит Бокуто. — Вот у меня вообще ноги не слушаются, не могу под мяч подстроиться!              Между парнями разлетаются вздохи и смешки.              — Я мизинцем о тумбочку с утра стукнулся, ноет и отвлекает. Мы победим? — серьезно спрашивает Коноха и хохочет, глядя на Бокуто, не сдерживается.              — Да! Благодаря тебе выигрыш в наших руках!              У Кейджи, наоборот, на разминке получалось всё идеально. Бокуто с его пасов раздавал удары направо и налево, пугал соперников до начала игры. Подача контролировалась, летела сантиметр в сантиметр туда, куда он рассчитывал. Поэтому Кейджи не переживал и поговорок Бокуто не опасался. На площадке многое зависит от его решений. Лишь его способности и стратегии диктуют исход сегодняшних игр.              — Пусть удача будет на нашей стороне, — выдыхает Коноха, заходя на площадку.              Судья свистит, подаёт знак для подачи и соперники совершают первый ход. В сетку. Трибуны одобрительно гудят.              — Не расслабляемся! Сару, отличной подачи! — оживляется Бокуто.              Доигровщик свою первую подачу делает осторожной, играет на технику. И первый розыгрыш в этом матче заканчивается вколоченным Бокуто мячом в боковую линию соперника. А он с трибунами играется, довольствуется.              Первый сет заканчивается быстро. Тренер в перерыве хвалит их техничность, слаженность, раздаёт советы.              — Их восьмой номер стал сильнее, если сравнивать с прошлым годом, — комментирует сенсей. — Блок высокий, хороший, но отыгрываться можно. Не расслабляйтесь, это лишь первая игра.              А потом ещё болтовня, болтовня и смешки. И судья свистит, начинается второй сет.              Их сторона подаёт всё так же без риска. Плавно, нежно, технично. Атаку соперника принимают легко, к Кейджи мяч доводят идеально. Он с Бокуто не боится рисковать, пасует ему с разных позиций, под разными углами. Знает, что ас забьет. Кейджи замечает — соперники переместились в тыл для приёма их атак и передняя линия осталась пустой. И в следующий раз, когда мяч оказывается в его руках, он думает — идеальный момент чтобы…              Сделать скидку.              Попав в сетку. На своей половине.              Ошибка.              Он слышит, как по трибунах волной раскатываются удивлённые вздохи. Но его команда спокойна. Бокуто весело хлопает его по плечу, говорит, счет позволяет разок ошибиться. Харуки где-то сбоку подшучивает.              Но Кейджи не слышит.              У Кейджи уже сотни мыслей в голове.              Оплошать в простейшем элементе? Ошибся бы так когда-то Кагеяма? А старший Мия? О чем думает сейчас тренер? Не испортилось ли из-за этого настроение Бокуто? А главное… видела ли Юна? Зная, как сильно она болеет за него сегодня, он допустил такую ошибку.              Вдох, выдох.              Это ничего. Всё в порядке. Все могут ошибаться.              И всё же… как? Он ведь по сантиметрам разложил сетку, каждую мышцу свою чувствовал…              — Хватит тебе, — толкает его в спину Харуки. — После игры помучаешься.              — Да, извини, — опомнившись, отвечает Кейджи.              Игра продолжается. Болельщики после каждого забитого очка радостно шумят, как ни в чем не бывало. А Кейджи не может сосредоточиться. Гложет его собственная ошибка. Теперь он стоит на подаче, медленно выдыхает, сосредотачиваясь. Глушит в голове трибуны. Открыв глаза, вглядывается в сторону оппонентов. Пустую зону подмечает быстро. Замахивается, подаёт и…              Судья свистит до того, как мяч успевает перелететь сетку. Жестом показывает знак — заступ за линию при подаче.              Вторая ошибка за жалкие пять минут. Два потерянных очка из-за него.              Кейджи чувствует, как в горле завязывается тугой узел. Кейджи знает, третья ошибка — и его отправят на скамейку. Такое правило у их команды. Тренер назвал это возможностью остыть, для него же — факт, что в сегодняшнем матче он облажался.              Не хочется. Сегодня вообще никак не хочется.              — Ты в порядке, Акааши-сан? — волнуется Бокуто. — Это всё из-за разминки! Ты отдавал мне слишком хорошие пасы!              — Вероятно, Бокуто-сан, — вздыхает Кейджи. Пытается голову образумить и друга подбодрить вялой улыбкой. — Прости.              — Ничего! Это ничего! Я прикрою тебя, Акааши-сан. Я забью!              — Спасибо, — Кейджи не сомневается.              А ещё вспоминает, что кое-кто на трибунах болеет за него. Сильнее, чем за остальных. И он не может облажаться. Просто не имеет права.              Следующие партии проходят гладко. Кейджи даже расслабляется. В перерывах всё поглядывает на трибуны, где сидел до начала матча. Выискивает её взгляд, жаль только, всё вдалеке расплывается, сливается в цветную лужу, пеструю поляну цветов.       

***

      Игры закончились. Не проиграв ни одной, Фукуродани сидят в раздевалке после. Бокуто громко ликует посреди раздевалки, парни тихо переговариваются. Кейджи задумчиво вертит в руках кроссовок.              За окном расходится дождь. Кейджи слушает, как капли медленно стучат по стеклу, переходя в беспорядочный бег. Зашумела желтая листва. Прогремел гром.              Ещё тоскливее стало.              — По прогнозу дождь не будет долгим, — говорит внезапно вошедший в раздевалку тренер. — Здесь есть столовая. Поедим, подождем, пока непогода пройдёт.              — Я за, если здесь будет сто котлет в тесте для меня! — оживляется Бокуто и на «будет» от сенсея ускоренно собирает вещи. Ас последний остался в самых носках.              Тренер оборачивается к застывшему на скамье Кейджи.              — Порядок? — спрашивает. Должно быть, испугался сначала. Без связующего в духе играть-то смысла нет.              Кейджи не отвечает, лишь вяло кивает. Нет сил на извинения, оправдания. Хочется поскорее спрятаться дома от дождя и холода, от неудач, людей, шума.              Волейболисты выходят из раздевалки в большой коридор спортивного комплекса. Кейджи плетётся последним. Разговоров не хочется.              — Не ваша там знакомая, Акааши-сан? — обращается к нему Коноха.              И правда, у торгового уголка со спортивными сувенирами топталась Юна. Просматривала товары, улыбалась мужчине-продавцу.              У Кейджи привычно укололо в груди. Но он так и остался стоять на месте, не решаясь сделать шаг. Он знает, ком в горле сделает его голос дрожащим, неуверенным. Жалким. И Кейджи не хочет, чтобы Юна видела его таким.              Чтобы сильнее разочаровывалась.              — Догоните, — бросает ему Коноха и уходит вслед за командой. А Кейджи всё стоит. Пока Юна сама не оборачивается, пока не рассматривает его угрюмую фигуру. Сама спешит к нему.              А Кейджи удаётся лишь мямлить.              — Мура-чан, я… Извини…              Его обнимают. Мягко, совсем невесомо. Тулятся головой к груди и слушают сердце. Разваленное. Отчаявшееся. Простуженное сыростью и бесконечной блеклой осенью.              — Тише, Акааши-сан. Ничего не говори, — шепчет Юна. — Это лишь плохой день, — она мягко отстраняется и заглядывает в его глаза. — Не ты плохой. Всё хорошо, Акааши-сан. Всё хорошо… — и вновь пригревается к нему. Кейджи выдыхает. Все слова забываются, все мысли они… исчезают. Не мучают голову. Кейджи только тепло чувствует. Оно везде. На всех уровнях ощущается. А ещё пахнет корицей. Где-то внизу, где видна пушистая макушка Юны. Кейджи хочет прикоснуться к её волосам, чтобы не только запах слышать, а всё знать. Всё. Какое на ощупь, а как спутывается после сна. Как на солнце переливается и темнеет под влагой дождя. Кстати…              — Не хочешь присоединиться к обеду?— проговаривает он тихо, не выпуская Юну из объятий. — Мы поедим и на автобусе домой вернёмся. И тебя заберём, чтобы не мокла. Хорошо?              — Угу, — отвечают ему приглушённо. Кажется, не только Кейджи стало легче. Юна тоже в объятиях нуждалась. И он согласен ничего не спрашивать, не знать. Просто обнимать.