So ring the bell and say farewell, it's time for you to leave me now, my Jezebel

Окей, этого не должно было случиться. Ну вообще, вот никак. Потому что... Да вы только представьте себе эту картину, хоть потенциально — Гвен Стейси и... Паук. Представили? Ну круть, а теперь давайте по порядку. Гвен Стейси маст дай. В плане, всегда есть две вехи, две смерти для Питера Паркера, после которых он становится весь из себя такой правильный и хороший Паук, и вот Гвен посчастливилось быть именно такой. Можно, конечно, отмахнуться, сказать, да нет, это все суеверия, какой-то отстой из других миров, пусть там они и умирают, но тут-то такого точно не будет, ведь она же не просто какая-то там девчонка в холодильнике, это она тут главное лицо повествования, героиня, мать его, нашего рассказа. Только нихрена не поможет. Во-первых, если Гвен Стейси не умрет, умрет.... тадам! Питер, ага, Питер Паркер. Так уже и случилось, и теперь она вроде как на его замене: клевый прикид, трико в бело-розово-голубых тонах, пуанты цвета морской волны, Паук-Призрак, парящий над городом. Так что теперь повторим — случись такая херня, что Гвен Стейси и Человек-Паук втюрятся друг в друга — кто-то обязательно умрет. Круто, правда? Может, это где-то сидит на подкорке, вместе с паучьим чутьем, что расползается незримым нимбом над головой, что им нельзя быть вместе. Ну никак. С Майлзом это сработало, Майлз такой... клевый, смешной, добрый, надежный и... друг. С ним хорошо трепаться о всяком, таскать куски пиццы из коробок зазевавшихся отдыхающих в парке, бежать по отвесной стене самого высокого здания в городе наперегонки, может, даже помолчать. Но на этом все. А потом случается херня, когда даже Майлза нет рядом, чтобы пожаловаться, поныть в жилетку, и она стоит напротив отца, шатаясь, чувствуя, как горит воздух в легких, что сейчас просто подавится насмерть, а в ответ слышит, как ей зачитывают гребаную "миранду"... И понятия не имеет, что делать дальше: куда идти, где ночевать, что есть, где брать деньги, потому что у нее все еще нет никаких друзей, когда Мигель предлагает идти с ними. Окей, может, это не его инициатива, может, в его голосе нет и капли жалости к Гвен, но так и лучше. Его безразличие лучше, чем если бы он считал ее обузой. Мелюзгой, за которой нужен глаз да глаз, Гвен Стейси в холодильнике... Он стоит вполоборота, рядом трещит раздираемая на куски ткань мироздания, создавшая портал, и Гвен видит только его ладонь. Протянутую к ней, затянутую в сине-алый, такой тревожно-яркий, что невольно хочется сощуриться, зажмуриться и отступить назад. У Мигеля цвета опасности. Контраста спокойствия синевы и бешености алого. Нет ничего необычного, что Гвен Стейси встречается на пути Паука. Нет ничего необычного в том, что Пауку понравится Гвен, и это протянет еще одну паутинную нить его жизни, где она умрет, а он вынесет из этого какой-то особенно жестокий жизненный урок. Но это не Питер, даже не Майлз. Это тот человек, которого стоит бояться даже без всех этих заморочек с предопределенностью ее смерти. А может, все дело в том, что она не боится? Что она теперь тоже какой-никакой, но Паук, пусть и Призрак. Что эта протянутая рука, как и искрящийся портал — билет в один конец, и, раз уж ее собственный отец не верит, что она невиновна, и готов заковать в наручники и отвезти в участок, то пусть хотя бы концовка у этой истории будет стоящей? Нет ни единого шанса, что Мигель О`Хара ответит ей взаимностью, потому что между ними нет ни-че-го. Может, так и лучше. С ее разбитым сердцем — они оба будут жить.

***

Гвен привыкает к другому миру. Более тусклому, лишенному насыщенности красок, как дома, к крохотной квартирке, где она теперь живет, как взрослая, одна. К штабу. К тысячам Пауков, каждый из которых провожает ее взглядом, полным горя и страданий — к каждому Питеру Паркеру когда-то прилагалась и одна Гвен Стейси, и этого не избежать. (Интересно, а была ли у Мигеля своя Гвен? Какой она была? Что случилось с нею?) Воспоминания и доме затягиваются так же быстро, как и мысли о Майлзе. Ему досталась нормальная жизнь, и она не вправе ее портить, как свою. Единственное, что радует — это возможность быть полезной. Штабу. Мигелю — несмотря на то, что она Паук только частично, ей тоже достаются задания по поимке злодеев группы Б, которым она надирает задницы с такой яростью, что заслуживает одобрение всех. Кроме Мигеля. Ее так и подмывает подобраться поближе к нему, как можно ближе, может, даже под кожу, и спросить — почему она одна, кого он с такой вежливой отстраненностью игнорирует. Что, Гвен Стейси не заслуживает ничего? Ну, кроме гроба, в виде холодильника. А потом случается еще один портал, чужой — Мигеля, его личное задание, его личная немезида, и ее детская выходка, поистине детская, когда перевешивает что-то накипевшее, назревшее внутри, и Гвен даже не задумывается, а просто крадется следом, зная, что у него даже нет паучьего чутья, так что он ее не заметит. И там, на развалинах чужого мира он бьется с монстром в чернильном, глянцевом костюме, а она следит, прижавшись к одной стене, не зная, когда вступить. Надо ли вообще, потому что Мигель тоже куда больше похож на монстра, чем человека, и один его удар когтей способен распороть тело от горла до паха. Она просто смотрит, слившись с блеклой тенью, не дыша, на этот смертельный танец двух титанов, и внутри клокочет какая-то зависть, болезненно-острая, смешанная с запахом крови в воздухе, к Мигелю, к его врагу, к той Гвен Стейси, что досталась ему когда-то. А потом Веном начинает побеждать, отвоевывая кусок за куском пространство и возможность атаковать, и Гвен понятия не имеет, почему здесь еще нет других Пауков, чтобы они помогли Мигелю, прикрыли его надменную задницу до того, как ее разорвут на клочки. Здесь есть только она. Что, если даже того, что сидит в ней, хватит, чтобы запустить эту очередную петлю с мертвой Гвен Стейси? Кто-нибудь вообще будет по ней страдать? А? Питер мертв, Майлз где-то у себя дома, отец вообще... Она прыгает вперед, раскачиваясь на тонких жемчужных нитках паутины, как гимнастка, скользит в воздухе, и принимает удар на себя. — Ха! А вот и я, — она сквозь слезы морщится, потому что это вообще-то адски больно — пытаться немного улыбаться. — Извини, что опоздала. — как будто ее тут ждали, как будто вызывали на помощь, как будто она и в самом деле кому-то нужна. Мигель даже не орет в ответ, не колет в ответ на ее дурацкую шуточку, он вообще просто таращится на нее, как будто не понимая. И только потом, когда видит красное на ее белом трико, россыпь пятен, раскрывает рот, полный острых зубов — он вообще-то вампир — и рычит. Не по-человечески, а как монстр. Остальное Гвен уже не видит. Ее паучье чутье подсказывает, что они сегодня победили, она вообще-то не никчемная обуза, и... да. В каждой вселенной Питеры Паркеры будут терять свою первую любовь, все Гвен Стейси обречены умереть, но... Где-то на самой грани между реальностью и забытьем она чувствует, как Мигель вскидывает ее на руки и несет, вокруг них закручивается спираль портала куда-то домой, в штаб Пауков, и его голос на незнакомом языке — испанский вроде — как путеводная нитка паутины выводит ее из смерти в жизнь. Скорей всего, завтра ее сошлют обратно, в свой мир, запрут где-нибудь подальше, упрячут там, где шансов помереть будет чуть меньше, но здесь и сейчас она все делает правильно. Даже, если Гвен Стейси должна умереть, кто сказал, что это будет напрасно?