Yeah, I bleed just like everyone, but I feed off a different one, I’m built all of broken bone, I’m nothing to no one

***

Мигеля О`Хара не просто так все зовут Боссом. Просто он лучше всех решает дела. Безжалостно, давя в кулаке всех безумцев, что рискнули нарушить законы вселенной. Он как гигантский паук в центре густо-сплетенной паутины, с тысячей глаз-мониторов, отслеживающих все возможные Земли, и знает каждый твой шаг наперед. Гигантский — это отнюдь даже не фигура речи. В нем два полных метра роста, плюс еще c ладонь, так что видно Мигеля издалека. Окей, ладно, в последнее время он уже давно нигде на людях не появляется, Гвен узнавала. Через знакомых, которые знают других знакомых, и все такое, ведь по-другому не стоит, иначе узнают. А она меньше всего хочет, чтобы узнали, потому что она Призрак-Паук. Смекаете? Призрак. Такой крохотный, прозрачный восьминогий дружочек, которого и не заметишь, пока он катается на твоем вороте, путешествуя вместе, подслушивая, узнавая самые потаенные секреты. Именно за секретом Мигеля О`Хара она и охотится. Может, он и каменная глыба без сердца, получившая сверхскорость, невероятную мощь и ядовитые клыки — но даже у него кто-то есть. Кто-то важный, дорогой. Может, даже ненавидимый, Гвен это тоже подойдет. Ведь, как говорится, те, кто держат своего врага поближе к себе, в конце концов перестают отличать его от себя самого же. И именно это ей и нужно. Отомстить. Отобрать кого-то такого же важного и нужного, заставить страдать, как он заставил ее рыдать, ползая на коленях, чтобы пощадили Майлза. Теперь его очередь, а значит, скоро прольется кровь. Гвен бесшумно переступает с ноги на ногу, разгоняя кровь, а затем одним гибким рывком ныряет вниз, в неоновое море света, держась на одной тонкой паутинной нити каната. Страха больше не осталось — она наслаждается скоростью полета и от ветра навстречу машинально задерживает дыхание, пока в голове не начинает стучать кровь. А затем ползет, как тот же паук, по тонкому стеклу, прилипая то одной рукой, то второй, обходя ловушки, зная, что личные покои Мигеля О`Хара уже близко. Очень близко.

***

Внутри тихо. Темно. Весь этаж принадлежит ему, заполненный дорогими картинами, статуями, всем дерьмом старого мира, еще не перенасыщенного цифровыми аналогами. Каждый из этих артефактов был вынесен из разных вариантов Земли — Гвен готова поклясться, что вон то полотно Эдди Уорхолла, буйство акварельных цветов, полупрозрачных, ярких, почти живых в этом монохромном тусклом свете, оно принадлежит ее реальности. Той, где у нее был отец. Которого она тоже не спасла. Гвен закусывает губу и крадется дальше на цыпочках. Как балерина, которой она так и не стала, вертит головой, но внутри ни одного Паука. Ни одного стража. Впрочем — так и лучше. У нее не так много силы, полагаться можно разве что на скорость и внезапность атаки. На то, что она маленькая, ловкая, может зашиться в любой угол, так, что не найдешь. Комната за комнатой, она словно призрак, маячит на границе открытых дверей, затаив дыхание, заглядывая в темноту. Ожидая там увидеть абсолютно что угодно, потому что Мигель О`Хара не только богат и могущественен, но еще и абсолютное зло во плоти. Так что почему бы ему не хранить сувениры? Она закрывает рот ладонью, давя судорожный вздох отвращения мягкой тканью перчатки, потому что эти гигантские щупальца, выставленные за стеклом, поблескивающие металлическими сочленениями, словно дохлые многоножки, были выдраны из чужой спины вместе с кожей, и эти окровавленные лохмы составляют извращенную композицию торжества одной силы над другой. Человеческие глаза под колпаком, когда-то вытаращившиеся на монстра, выцарапывавшего их когтями — они до сих пор наполнены ужасом, хоть и затуманились предвестием разложения. Каркас человека — разрезанного на множество частей, как какой-то экспонат в музее анатомии. Он был человеком когда-то. Потом злодеем, наверняка погубившим много жизней. Еще позже — аномалией. Лицо Гвен искажается, переполненное отвращением и болью. Они все аномалии для Мигеля. Этот бедолага, Майлз, она сама. Он и ее обозвал аномалией, когда она отказалась перейти на его сторону и ушла к Майлзу из другой Земли, той, что 42. К тому моменту, когда она добирается до бронированной металлической перчатки, всей запятнанной ржавыми пятнами крови, ее уже мутит. "Бродяга, Земля-42″ вещает табличка, а во рту вместе с кислятиной разливается медный вкус — кажется, она не выдержала и прокусила себе язык. Вот как заканчивают все, кто когда-то попытался помочь ей. Рядом занимает почти все остальное место яркая пустая экспозиция. Натянутая паутина на фоне лазурно-розовой неоновой мешанины. Паутина, ожидающая свою жертву, и почему-то Гвен уверена, этого врага Мигелю хочется заполучить живым. Поместить его в центр, распять на липких нитях, укутать ими, а затем присосаться, выпивая досуха, как это делают настоящие пауки. На мгновение ей приходит в голову безумная мысль — разрушить тут все. Разодрать ее, поджечь в конце концов, щелкнуть старым зиппером, подаренным Бродягой, и пусть полыхает, может, это хоть как-то отсрочит боль и страдания того, для кого предназначено это пустое (пока) место, но тогда она выдаст себя. И пропал план. Нет. Она заворачивается и бесшумно ступает дальше. Паучье чутье молчит, но затылок уже долгое время гудит, как бывает, когда лезешь в пасть к хищнику, предчувствие возможной гибели и все такое. И все же ни следа его слабости. Наконец ее слух улавливает музыку, совсем приглушенную, латинские резкие биты, и чужое бормотание вдогонку, словно кто-то пытается успеть за песней. Запах — яркий, сочный, мяса, специй, томатов и кукурузы. Надо же, пока она тут пытается вовсю изображать из себя шпионку, этот урод готовит себе ужин, напевая. И снова возвращается мысль — поджечь все, пусть О`Хара сгорит со всеми своими трофеями, но нет, это было бы слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. У него сотни путей отступления, ведь это его личные угодья. Гвен отмахивается. Ей нельзя туда, где Мигель. Иначе она не выдержит, набросится на него, как одержимая. Найти уязвимое место и сбежать. А затем уже бить, колоть в самое нежное, слабое. Внезапный шум чужого перемещения — Гвен довольно живо может представить себе, как двигается Мигель О`Хара, насмотрелась на всю жизнь вперед, эта гигантская тяжелая фигура, напоминающая медведя-гризли — заставляет ее запаниковать и отступить вбок. К анфиладе комнат, пустых, лишенных мебели и других признаков обжитости, аккуратно закрыть за собой дверь и прижаться к стене. Затаить дыхание и ждать, буквально считая удары своего сердца. Хищник — Мигель — вышел на охоту. Он бродит по своему одинокому, пустому дому, разнося за собой запах еды, мясной, сочной, и тихое мурлыканье под нос. И он все ближе. Она может различить его шаги, мягкие, спокойные, словно он не торопится, а просто оглядывает свои владения, мелодию, что он поет, Hijo de la luna, и другие слова. Вкрадчивый свист, словно подзывает животное. — Гве-е-ен, — выдыхает он мягко, и вот теперь в ее загривок впивается невидимое жало паучьего чутья. Страха. Он зовет ее. — Гве-е-е-е-ен, mi pequeña araña, я знаю, что ты тут. Мы можем играть так хоть всю ночь, но я тебя поймаю. Ее сердце заходится, и она отступает глубже в комнату. Как назло, та пустая. Ничего, ни шкафа, кровати, даже стула, чтобы зашиться за ним и представить себя пустым местом. Приходится забраться на потолок и укрыться сверху в одном из углов. — Ты знаешь, сколько всего Гвен Стейси во вселенной? — продолжает говорить с нею Мигель. Как будто знает, что она где-то неподалеку и обязательно услышит. — Я успел увидеть их всех. Каждую, до того, как их испортит встреча с Питером Паркером. Я смотрел, как они дохли, словно маленькие мушки в паутине, и все думал... Он где-то останавливается, и она больше не слышит ничего. Ни скрипа половицы, ни единого вздоха. Охота перешла в активную стадию. Внезапно сверху бьет яркий свет, и Гвен, слепо моргая от неожиданности, дергается, отлипая от потолка, падая вниз, хорошо, хоть беззвучно, опускаясь на ноги. Ей нужно бежать. Нужно бежать. Нужно бежать! Чутье вопит, надрывается внутри черепной коробки, раздирая разум в клочья. И она делает эту ошибку, рвет дверь на себя, несется наружу, по коридору, где в самом конце, среди яркого света видит его гигантскую фигуру, занимающую собой все пространство. Алые глаза. Когти. Зубы. Когда Мигель О`Хара не притворяется человеком и ясно показывает свои вампирские клыки, он говорит ужасно четко. — ...подумал, если я тебя убью, может, эти malditas аномалии перестанут появляться. А? Она срывается на бег. Летит, всего один раз оборачиваясь назад, и это заставляет ее сердце споткнуться и упасть куда-то в пятки. Он несется за нею. Гигантский хищник, паук, и ей никак не убраться отсюда живой. Гвен петляет, прыгает на стены, чувствует волну дрожи под подошвами, когда от его ударов все трясется и в разные стороны разлетаются куски кирпичей. — Поздно бежать! — рычит Мигель. — Я все равно тебя поймаю. Когти задевают ее спину, кромсают костюм, оставляя на коже ослепительно яркие следы боли. Кажется, она плачет, потому что щеки и подбородок уже соленые, маленький глупый ребенок, вздумавший обмануть монстра, боль растекается по телу. Снова тычок, удар. Она лягается, вернее, пытается, дает пяткой по носу, заставляя Мигеля снова зарычать от бешенства, но вся их драка, напоминающая сцепившихся в клубок котов, заканчивается с укусом. Болезненным укусом в лодыжку — Гвен оборачивается назад и видит, как он смыкает зубы, вонзая их самую мышцу, жуткий, окровавленный, и тут же тело начинает забирать вялая тяжесть. Она валится на пол, так и не успев ничего. Чувствует, как отнимается сначала укушенная нога, а затем и все тело понемногу теряет чувствительность. — Нет... нет, нет, — вот и все. Гвен сопротивляется, как может, цепляется слабыми пальцами за двери, стены, за что угодно. Мигелю О`Хара ничего не стоит поднять ее, он встряхивает ее тело, так, что зубы щелкают, и тащит за шиворот все глубже и глубже в свое логово. Туда, где паутина, в обрамлении лазурно-розовых пятен, уже дожидается своей жертвы. Все это предназначалось ей? — Нет... — остается только умолять. Хотя.. кому это помогло? Осьминогу? Майлзу? Бродяге? Все они тут, молчаливые, дохлые. — К сожалению, araña, да, — когда он улыбается, обнажая все свои острые зубы, обрамленный его собственной кровью, все еще текущей из разбитого носа, Мигель выглядит как монстр. — Знаешь, сколько нервных клеток ты мне стоила? А ну-ка... — он перехватывает ее и трясет как тряпичную куклу, а затем раскладывает на липкой паутине. Руки и ноги в стороны, каждая намертво примотана к дрожащим от натяжения нитям, когда Гвен все еще трепыхается, пытаясь вырваться. — А знаешь, — Мигель стирает кровь с губ, слизывает ее с ладони. — Я не стану тебя убивать. Смотрю на тебя, mi amor, и что-то не хочется. В конце концов, ты пока что единственная Гвен Стейси, которой удалось избежать смерти. Не так ли? Внезапно он приближается, мягким рывком, так близко, что его громадная фигура заслоняет собой весь свет, и воздух насыщается запахом его пота, крови и той еды, которую он готовил до того, как понял, что она тут. Он такой большой — даже поднятая в воздух, развешенная на паутине, Гвен еле достает ему до подбородка. Он наклоняется над нею, растрепанные вихры касаются ее щеки, колясь, и горячее дыхание щекочет ухо. — Хотя ты сегодня ужасно просчиталась, Гвен, — внезапно Мигель мягко касается ее плеча, когти проходятся по костюму, и тот расползается по швам. — Надо было ждать, пока я сам за тобой не приду. Может, еще успела бы пожить... Порадоваться. Она плюет ему в лицо. Слюной, вперемешку со своей кровью. В ответ он впивается зубами ей в шею. В то самое чувствительное местечко, отчего по коже расползаются мурашки, но не боли, не страха, а наслаждения. Вместе со стонами, рыданиями, что рвутся из ее груди, это выглядит как какая-то безобразная мешанина ощущений. Гвен пытается отпрянуть, оттолкнуть его, но паутина держит крепко, и остается только чувствовать, как все тело наполняет вязкая тяжесть. Даже сердце стучит через раз, заставляя ее всхлипывать, икая. — Вот так, — он словно паук, в центре своей паутины, подбирает тонкие нити, аккуратно запутывает вокруг пальцев Гвен, чтобы она точно не выбралась, а затем продолжает когтями срезать куски ее костюма. — Я мог бы тебя убить, bonita. Радуйся, что я нашел другое применение твоему телу. То, что он собирается сделать с нею, еще хуже, чем смерть. Когтями Мигель подхватывает ее слезы, текущие по щекам, пробует языком, слизывает прямо с кожи, а она даже отвернуться не может. Хорошо, что не видит, как сползает с него голографическая одежда, оставляя обнаженным — не видит ту часть тела, что уже касается ее бедра, трется, оставляя влагу. Остальное — плечи, руки, грудная клетка — сплошь загорелая, испещренная родинками и шрамами груда мяса и мыщц. — Пожалуйста... я не... я не... — всхлипывает Гвен, пытаясь вытолкнуть из горла вязкий комок слов, то ли сказав, что она не хочет, то ли, что до этого еще никогда... — Поздно, bebé, — Мигель подхватывает ее за талию, другой рукой, когтями скользит по животу и все ниже, между складок, находя клитор. Обходясь без новых болезненных царапин, он трет подушечками пальцев, мастерски, заставляя Гвен дрожать все сильнее. Оцепенение плюс возбуждение превращают ее в болезненной клубок желаний, в слабое животное, стонущее, хныкающее, когда искорки возбуждения танцуют внутри. Один палец скользит внутрь, болезненно растягивая, к нему прибавляется второй, и Гвен еле может дышать. Хорошо, что яд действует. Жаль, что его не так много, чтобы она вырубилась и избежала этой пытки. — Какая тесная, — Мигелю это нравится. Забавляться с ее телом. Он обхватывает губами один сосок, прикусывает, впуская под кожу еще немного яда. Сосет, сминает, хотя ее груди теряются в его гигантских лапищах. Растягивает ее снова и снова, пока Гвен не кричит. Во весь голос, хотя никто не услышит. Никто не придет за нею. Она — последняя из его аномалий. А затем — когда ему надоедает играться, Мигель вытаскивает пальцы, облизывает их с причмокиванием, размазывает свою ядовитую слюну по члену, и подхватывает Гвен под бедро. — Если будешь кричать, будет не так больно. Гвен кажется, будто ее раздирают надвое. Изнутри. Она зажмуривается, кричит, плачет, захлебывается слезами, позволяя замарать ее. Мигель толкается плавно, будто жалея, или попросту играясь, растягивая свою пытку. Кажется, если она смогла бы опустить голову вниз, увидела бы, как его член растягивает ее живот, но, к счастью, она лишена подобного ужаса. Он вжимается в нее, жаркая влажная от пота глыба плоти, вдавливает в паутину, все так же монотонно двигаясь, что-то шепчет, сбивчиво, лихорадочно выдыхая ей в волосы. — Eres el último... No vas a ningún lado. Me perteneces... Te mataré una vez, pero hasta entonces eres mío... Это длится вечность. Его горловые стоны, влажные шлепки кожи о кожу, шепот, и боль. Бездна боли. Там, где боль, нет никакого наслаждения. В этом акте, в этом изнасиловании есть лишь одна цель — уничтожить ее, и Мигелю это удается. Если бы она была парнем, думает Гвен, он просто свернул бы ей шею. Ее имя решило все. А затем он обхватывает ее за талию, насаживая на себя с силой, кончая, дергаясь, в последний раз оставляя на ее шее окровавленный засос, а затем отпускает. Отстраняется, вытащив член, позволяя сперме и крови стекать по ее бедрам. И стоит так, тяжело дыша, весь красный, блестящий от пота, уставившись на Гвен так, словно решая, что дальше. Она даже говорить уже не может — онемевший язык не дает. Только смотрит в ответ, в эти красные глаза, что обшаривают ее тело, будто запоминая. Теперь все? Гвен ждет, когда Мигель, насытившись своей местью, взмахнет когтями и сунет их ей в грудь, в самое сердце. Он наклоняет голову, языком проходясь по острому клыку, задумчивый. — Зачем ты сюда пришла, Гвен... — он даже не спрашивает, так, говорит сам с собой, а она лишь немой свидетель его мыслей. — Что, думала тут что-нибудь найти? Чем меня уколоть посильнее, убить? — Мигель будто читает ее мысли, хотя возможно это недалеко от правды, возможно это еще одна его суперспособность. — В твою маленькую хорошенькую голову хоть раз приходила идея, что таких вещей нет? И поэтому они все, — он устало машет рукой в сторону других экспонатов, — мертвы, а я все еще жив? Думаешь, мне все это нравится? Он тянет руку к ее лицу, и Гвен уже ждет, когда когти вспорют горло, но вместо этого он откидывает прядь волос с ее лица, заправляет за ухо неожиданно мягким, даже нежным движением, не монстра, а... друга. — Ладно, давай так, — его глаза блестят, и в глубине зрачков плещется бездна усталости, — я дам тебе возможность. Попробуй найти хоть что-то, что угодно, что будет мне дорого. Может, хоть так я вспомню. От него пахнет кровью, потом, спермой. Отчаянием. Когти вспарывают паутину так легко, и Гвен падает в его руки, жалкий изломанный клубок рук и ног, она все еще не может двигаться, но чувствует, как Мигель подхватывает ее поудобнее под саднящие бедра, и уносит прочь. В пустой дом, где нет ни одной по-настоящему дорогой вещи, в темноту. Как паук в свое логово.