Часть шестая, в которой 3ФР набирается от того, с кем повёлся

Я лежу на боку и кожей чувствую жестковатую поверхность дивана в гостиной британца. Не открывая глаз, я сильнее кутаюсь в одеяло и наслаждаюсь теплом и уютом. Рядом что-то привычно и успокаивающе шуршит, и я расслабляюсь ещё больше. Потом кое-что вспоминаю. Резко открываю глаза и сажусь, выпутываясь из одеяла. — Я заснул, да? — чуть пристыженно спрашиваю у Британской Империи. Тот сидит на диване напротив, закинув ногу на ногу, и даже не смотрит в мою сторону. Он сосредоточен на листах бумаги в руках. — Да. — подтверждает британец почти без тени упрёка. — И ты наконец-то спал без кошмаров, так что я решил не будить тебя. — он говорит это буднично, будто бы безразлично, но я уже научился чувствовать заботу даже в подобной интонации. Благодарно улыбаюсь. Зеваю и потираю переносицу, морщась от головной боли после незапланированного дневного сна. — Так… Мы обсуждали мирный договор с Венгрией? — мысли немного путаются, и я пытаюсь привести их в порядок, пока надеваю лежащий на углу стола протез. Я уже привык к нему и стараюсь почаще приобщать его к своей повседневной жизни. Он не особо функционален, но иногда бывает просто необходим. Британская Империя вместо ответа протягивает мне проект договора — именно составлением договоров со всеми проигравшими войну странами мы и занимаемся в последнее время. Я пробегаюсь взглядом по условиями и нахожу их приемлемыми. Раз мы оба согласны, дело остаётся за обсуждением договора лично с Венгрией. Что-то во мне преисполнено сочувствием к совсем молодой стране. Половину договоров мы заключаем не с теми, с кем так долго воевали. Тоска по Российской Империи едва утихла, как мы столкнулись с новыми потерями. Австро-Венгрия погиб незадолго до окончания войны, так и не успев увидеть перемирие. Убитый горем Германия сразу после похорон брата, толком не успев прийти в себя, направился на переговоры. Я помню его мерклый взгляд, и меня до сих пор бросает в дрожь. Несмотря на своё состояние, немец поступил прагматично — начал требовать лучших для своей страны условий. Это далось ему тяжело. Британская Империя, пригласивший себя сам на переговоры, не собирался быть снисходительным. А я хотел, но… Не смог. Когда Германия на последнем издыхании требовал других условий, перед моими глазами стояла изуродованная земля Вердена, испачканная кровью некогда чистая вода Соммы, тысячи мёртвых тел в болотах Пашендейля. Моё снисхождение обесценило бы всё, что случилось за годы войны. И я не нашёл в себе сил так поступить. Через пару дней Германия тоже погиб. Меня даже пригласили на его похороны (после войны я на это не надеялся), и я долго стоял над его гробом, молча оплакивая того, кого однажды назвал другом. Потом… Я снова вернулся в британскую резиденцию. Каким-то образом я всегда туда возвращался. Откладываю проект договора с Венгрией в сторону. Замечаю на углу стола толстую папку с другими договорами и кое-что вспоминаю. Внимательно смотрю на британца, думая, как бы аккуратнее задать интересующий меня вопрос. — Спрашивай что угодно, Франция. — фыркает он чуть недовольно, чувствуя мой взгляд. Это до боли привычно. — Ты ведь уже думал над договором с Германией? — интересуюсь так, что британец по интонации тут же догадывается, к чему я веду. Он откладывает очередной договор в своих руках в сторону и изучающе смотрит на меня в ответ. — Конечно, думал. — отвечает Британская Империя так, будто это что-то само собой разумеющееся. — А ещё думал над тем, сможешь ли ты быть объективным, если увидишь его. — прибавляет он с сомнением. — Германия был бы благодарен, если бы я помнил о нашей дружбе при составлении договора. — подозрения Британской Империи как всегда оправдываются, и я уже вижу, как он хмурится, готовясь прочитать мне очередную лекцию о недопустимости чувств в политических вопросах. — Но… — я вздыхаю с сожалением. Поверить не могу, что говорю это. — Знаешь, если бы я был простым солдатом, столько лет сражался за свою страну и потом узнал бы, что мое правительство ничего не получило от проигравшего… Я был бы в ярости. — Ты поступаешь так, как лучше для твое страны. — одобрительно кивает британец и всё же протягивает мне особенно длинный договор. Я вчитываюсь в уготованную наследникам моего друга участь. Договор ужасен и даже жесток. Я невольно думаю, что сказал бы немец. Смогли бы мы сохранить наши отношения? Возненавидел бы он меня? Но… Для нас с британцем этот договор полезен. И я с неохотой одобряю его. — Надеюсь, мне больше никогда не придётся этого делать. — я возвращаю проект договора на его место в папку и вздыхаю. Будь моя воля, я бы забыл про все договоры, про прочие страны и просто вернулся бы к повседневной жизни. — Vae victis, Франция. — отзывается Британская Империя совершенно спокойно. Иногда завидую его самообладанию, потому что мое собственное погибло в первые дни войны. «Горе побежденным,» — повторяю про себя. Никогда не буду согласен с этой фразой. А для британца эта фраза кажется почти аксиомой. Что ж, хоть мы оба сильно изменились за годы войны, кое-что никогда не поменяется. — Я слышал, погибло около двадцати миллионов людей. — я часто вспоминаю эту цифру. Напоминаю себе, на какие жертвы пришлось пойти, напоминаю британцу, что за этими цифрами скрываются чьи-то сломанные жизни, напоминаю окружающим, чтобы никто не забыл про них. — Думаю, горя уже достаточно. — я пытаюсь пренебрежительно улыбнуться в стиле британца, но в итоге едва выдавливаю тяжёлую вымученную улыбку. — Надеюсь, эта война и вправду покончит с войнами, как про нее говорят. — Для кого-то войны никогда не закончатся. — ожидаемо возражает Британская Империя с пугающим рационализмом. — И всегда найдётся хотя бы один человек, для которого двадцать миллионов жизней — приемлемая цена за достижение цели. — Ни одна цель того не стоит. — я качаю головой и подчёркнуто утыкаюсь в какой-то отчёт, показывая, что не собираюсь спорить на эту тему. Британец и не собирается. Мы оба всё равно останемся при своём. Впрочем, в его словах есть доля истины. В последнее время замечаю за собой, что мне с каждым разом всё тяжелее спорить с Британской Империей. По-прежнему есть вопросы, в которых я никогда не отступлюсь от своей точки зрения, но… Иногда я вынужден поднимать белый флаг и соглашаться с его словами. Не вынужденно, искренне. Кажется, за столько проведенных подле британца лет я перенял часть его взглядов на жизнь. Мы уже не такие, какими были в нашу первую долгую встречу, в день заключения союза. Мы стали похожи друг на друга. Я научился ставить долг превыше своих чувств, пусть и не всегда преуспеваю. Британская Империя позволил себе привязаться ко мне и по-своему заботиться. Мы оба стоим на неизведанной территории наших чувств. Мы оба понимаем друг друга слишком хорошо. Я догадываюсь о многих мыслях британца. Он тоже оплакивает утерянные человеческие жизни, пусть и старается подавить в себе печаль. Даже для него есть цели, которые не оправдают никакие средства. Но что-то остаётся для меня тайной. Я иногда думаю: как поступит британец, если в наших отношениях вдруг начнётся разлад? Я тоже могу однажды стать для него всего лишь заслуживающим горя проигравшим? Конечно, я могу спросить у Британской Империи что угодно. Но на некоторые вопросы я предпочту не знать ответ и наслаждаться настоящим. Настоящим, где я сижу на диване напротив того, кто был рядом в самые тёмные часы моей жизни и кто давно стал ближе, чем семья. А вопросы… Вопросы подождут.