Часть пятая, в которой 3ФР платит цену

— Хуже, чем у Трафальгара. — комментирует Британская Империя, с помощью трости на всякий случай проверяя дальнейшую дорогу. Я понимаю, что дело серьёзное: британец мало что сравнивает с легендарным Трафальгарским сражением. Оно далось ему нелегко, и именно там Британская Империя необратимо повредил ногу. Впрочем, с его оценкой я полностью согласен. — В этих лужах и болотах слишком легко утонуть. — он снова проверяет тростью путь и оборачивается ко мне, смотря оценивающе. — Лучше держись за меня. — решает британец и возвращается к своему занятию. Я без возражений цепляюсь за него здоровой рукой. На левую руку без необходимости стараюсь не смотреть. Не так давно закончилась Верденская мясорубка, а потом началась ещё одна — в лице наступления Нивеля. Это сражение было бессмысленным с самого начала: пленённый французский солдат раскрыл немцам все наши планы. Но наше командование все равно решило попытаться. И что в итоге? Несколько сотен тысяч человек погибло ради переставшей быть выполнимой цели. Для меня самого наступление тоже не прошло удачно — я потерял кисть левой руки и теперь ношу протез. Протез кошмарно неудобный и некрасивый, и мне хочется постоянно прятать его под одеждой. Впрочем, он всё ещё гораздо лучше, чем у большинства простых солдат, у которых нет денег на качественные протезы. Не то чтобы в этот протез было вложено хоть сколько-нибудь моих денег. Его мне каким-то образом ухитрился прислать Германия, а я не стал отказываться — это был лучший вариант из всех у меня имевшихся. Наверное, в немце по-прежнему есть что-то хорошее. Я начал сомневаться в этом, когда пережил больше десятка газовых атак. А месяц назад Германия впервые использовал особенно ядовитый газ, который назвали ипритом. В тот день несколько тысяч человек серьёзно пострадало. Да и Британская Империя до сих пор залечивает химические ожоги. Но мы ещё живы. А кому-то не так повезло. Российская Империя погиб около полугода назад от рук собственного сына. И у нас с Британской Империей даже не было достаточно времени на скорбь — мы тогда были в пылу очередного сражения. Британец, узнав эту новость, только качал головой и повторял, что «этот русский» слишком умён и изворотлив, чтобы погибнуть вот так, и что тот наверняка успел сбежать к кому-нибудь из своих приятелей. Я согласился. Не потому, что на самом деле так думал, а потому, что не хотел верить в смерть того, к кому давно привязался. По крайней мере, Британская Империя всё ещё рядом. И держит меня за здоровую руку, пока мы медленно продвигаемся по изувеченной снарядами земле. Чувствую, как на макушку что-то капает. Поднимаю голову вместе с британцем, и мы синхронно ругаемся на родных языках. Начинается дождь. Только его не хватало. Уже через минуту льёт как из ведра. Глубокие воронки от снарядов начинают быстро наполнятся дождевой водой. Где земля ещё цела, вода смешивается с ней в грязь, в которой увязают ноги. Мы вместе с солдатами на скорую руку сооружаем деревянные дорожки, иначе идти дальше будет невозможно — слишком опасно. И без того сотни человек в своём тяжёлом обмундировании утонули, провалившись в очередное болото. Ступать по деревянным дорожкам намного приятнее, чем по грязи. Но от каждого шага противно ноет под ложечкой. Страшно оступиться, случайно сойти с твердой дороги и быть заживо похороненным в болоте и грязи среди других тел и вышедших из строя танков, которые были абсолютно бесполезны в такой местности. И не только они — снаряды и болота изменили эту территорию до такой неузнаваемости, что в картах теперь тоже нет никакого смысла. Тем более… Многие населённые пункты на этой карте уже стёрты с лица земли. — В следующем месяце, думаю, лучше попытаться прорвать фронт южнее. — успевает рассуждать Британская Империя, пока мы проходим мимо голых деревьев, без веток и без листьев. — Нужно собрать побольше орудий и попробовать снова. Германия, увы, улучшил свою оборону с прошлого раза. — я слушаю его размышления лишь краем уха: думаю о своём. Мы едва продвинулись на милю за последние несколько недель, а уже заплатили за это ничтожное расстояние цену в несколько тысяч жизней. Никогда, ни при каких обстоятельствах даже сотня миль не должна была быть приравнена к человеческой жизни, но именно этим страны и солдаты по обе стороны занимаются в последнее время. Каждый метр оплачивается сотнями жизней, и это самая высокая и ужасная цена, которую приходится платить каждому из нас. — Ноги моей здесь не будет, если война закончится. — раздражённо цедит Британская Империя, обернувшись. Проследив за его взглядом, я вижу тонущего в болоте солдата. Десятки килограмм амуниции затягивают его на самое дно, пока такие же нагруженные солдаты вокруг пытаются его вытащить. Мы наблюдаем за этим, затаив дыхание. Солдата спасают, и я незаметно даже для себя выдыхаю с облегчением. — Знаете, а я мечтал здесь побывать до войны. — возвращаюсь к разговору с британцем. Тот хмыкает, тоже понимая всю жестокую иронию ситуации. Судя по крику позади, кто-то ещё провалился в болото. Я крепче сжимаю руку Британской Империи и уже не оборачиваюсь. Мы идём дальше. Дождь продолжает лить, и я думаю о том, как много из нас сегодня заболеет. — Мне кажется, — привлекаю внимание британца. — Что если сейчас у нас ничего не выйдет, лучше отложить атаки до улучшения погоды. — «Если». — пренебрежительно фыркает Британская Империя, не верящий в успех собственной затеи. — Даже если выйдет, лучше переждать. — добавляет он чуть спокойнее, всё же согласившись со мной. Мы планируем попытаться захватить Лангемарк — ещё одну деревню на пути к Пашендейлю — утром. Заранее очевидно, что это будет трудно. Погода помешает авиации работать как следует, а мы сами расположились в ужасающе болотистой местности. Артиллерии из-за плохой видимости тоже приходится тяжело, но придётся как-то изловчиться, иначе пехота ничего не сможет сделать. На наш утренний огонь приходит аналогичный ответ. Под постоянными обстрелами тяжело продвигаться вперёд и без всяких болот и грязи, а сейчас это стало ещё сложнее. В тумане почти ничего не видно, и я на мгновение сомневаюсь, верно ли ориентируюсь в пространстве. Ещё два дня территории переходят из рук в руки. Атака, контратака, атака, контратака, и так до бесконечности. Сотни и тысячи людей погибают, и их тела хоронит в себе ближайшее болото. Мы всё-таки занимаем Лангемарк после больших потерь. В деревне нет ни одного целого дома к тому моменту. Закрепившись здесь, мы начинаем ждать под проливным дождём. Время тянется мучительно медленно, и я коротаю его за разговорами с Британской Империей. — Могу я кое-что спросить? — интересуюсь у британца, снова колдующего над не особо полезной картой. — Как думаете, сколько уже людей мы потеряли? Мы ведь будто и никуда не продвинулись, а… — в горле встаёт ком, и я не продолжаю. Британская Империя не разменивается на сантименты и задумывается вполне спокойно. — По моим подсчётам, за этот месяц мы потеряли около семидесяти тысяч. — отзывается он без особого удивления или шока, а потом добавляет леденящее душу уточнение. — Уверен, потерь будет ещё больше. Я больше не интересуюсь потерями. Проходит почти две недели, прежде чем мы наконец-то видим солнце. Мы все принимает тепло и яркий свет с благоговением. Наши сердца наполняются восторгом, когда вода начинает высыхать. По земле теперь можно спокойно ходить — за последний месяц мы успели забыть, что это возможно. Мы совсем по-детски радуемся каждому солнечному лучу. Даже британец позволяет себе лёгкую, едва заметную улыбку. В этот момент мы не думаем, что скоро заплатим ещё сотнями тысяч жизней за Пашендейль.