Часть первая: Толерантность к ядам | Глава первая: Сдержанное обещание

      В их первую встречу Элио пообещал Блэйду смерть. Сладкую, желанную смерть, готовую принять его в свои хладные, но любящие объятия. Лишь она будет способна унять непрекращаемый зуд под кожей, что не проходит, даже если содрать её, обнажив гнилое, разлагающееся мясо.       Главный парадокс его жалкой, утратившей смысл жизни — поистине живым он ощущает себя лишь в моменты кратковременной смерти. Как в момент, когда Кафка без сожалений всаживает ему пулю в лоб, заставляя подавиться своей кислой от благословления Яоши кровью и на мгновение застыть в блаженстве, любуясь безмятежным небом. Не чувствуется ни льющий дождь, ни холод земли, лишь долгожданный покой.       А после он вновь оживает.       И тогда ему всё объясняют. И про постоянно что-то обещающего пиздабола Элио, и про Охотников на Стеллароны, и про оружие Кафки. На Лофу Сяньчжоу пистолетов не водилось, а что случилось в остальном мире, пока Блэйд прятался сам от себя в лесу, он понятия не имеет.       Он… многое упустил за время своего отшельничества. Но сожаления не ощущает. Лишь неясное, непонятное чувство, которое не мог толком описать. Оно грызёт его изнутри, как надоедливый паразит, от которого никак не избавиться без хирургического вмешательства. Хочется самолично расковырять себе всю грудную клетку, по рукоять вогнав меч прямо промеж рёбер, но всё же было осознание, что это ему не поможет.       Ему уже ничто не может помочь, кроме смерти.       Корабль, на котором основную часть времени находятся Охотники, большой — не больше Лофу Сяньчжоу, но куда крупнее его личного, на котором он совершил посадку в своё время.       Вежливо одолжили на одной из космических станций, сказала Кафка. Сэм признался честно — угнали.       Всё, что он когда-либо знал, это Сяньчжоу. Бессмертная, раскиданная по космосу армада, с которой его выбросили, как ненужный мусор.       Всё, что он узнаёт, это имена остальных Охотников.       Помимо Элио — Кафка, Сэм, который был с ней, и Шу, ждавшая их возвращения.       Шу, Сэм и Кафка. Как в какой-нибудь старой сказке — три выкормыша Элио, и один из них обязан оказаться конченным. Возможно, — вероятно, — конченные все три.              А возможно, им окажется сам Блэйд, когда окончательно станет одним из них.       Элио каждому из Охотников пообещал что-то.       Кафка — блядская барахольщица; тащит пластинки, которые больше никому нахрен не сдались, в своей каюте слушает их до одурения на старом, едва работающем граммофоне, а на родине ей хотят отрубить голову за украденные пальто. Вернее — далеко не только за пальто, конечно же, но Кафке доставляет извращенное удовольствие говорить, что всё именно так.       Сэм — Сэм; Блэйд смотрит на него косо, не зная, как относиться к нему. Груда металла. Живого, думающего, разговаривающего металла. Блэйду поначалу показалось, что это новый вид доспех — он видел похожие на Лофу. Но это были не доспехи и даже не заражённый Марой человек. Ему говорят — киборг, Блэйд думает — мир сошёл с ума вместе с ним.       Блэйд смотрит на Шу. Она смотрит на него в ответ, и её взгляд трудно не запомнить, прочувствовав сквозь себя. Ни слова не сказала с самого первого его шага на корабль Охотников, но казалась самой заметной и громкой среди них.       Ему сказали, что Шу — местный медик, учившийся в экстремальных полевых условиях. Славная девушка. К ней можно обратиться по любому вопросу. Из мёртвых — ха-ха — достанет, если понадобится. Такая вот она, Шу, у них умница. Улыбающаяся, смотрящая на него немигающим взглядом, ни слова не говорящая.       У Шу — звериный взгляд; дело даже не в острых, змеиных зрачках, и даже не в мутно-голубых глазах, густо подведённых красным, словно она примерялась ножом, как лучше вырезать глазные яблоки, но так и не решилась, лишь всё расцарапала. Так смотрят звери на грани смерти; загнанные в угол, не осознающие, но чувствующие свою скорую гибель всем своим дрожащим в ужасе естеством. Блэйд видел этот взгляд, когда охотился.       Блэйд видел этот взгляд, когда Кафка попросила посмотреться его в зеркало — нравится ли ему одежда, нравится ли ему прическа.       Блэйду плевать. Блэйду плевать на одежду, стрижку, собственный взгляд и еду. Блэйду плевать, что они сами выбрали ему имя, потому что своё он забыл.       И всё же для него приготовили роскошный ужин. Шуша постаралась, сказала ему Кафка. Сказала: помой ручки, Блэйди, и к столу.       Будем тебя откармливать.       Первый их совместный ужин — настоящий цирк. Сэм не нуждается в еде, Элио вечно в своих комических планах. Столовая, соединенная с кухней, на корабле небольшая, но им хватает. На одном конце стола, как глава их поехавшего семейства — Кафка, на другом Блэйд, по середине — Шу. Две пары посуды. Что удивительно — одна из них у него.       Кафка улыбается ему накрашенными губами, изящно разрезает мясо — хорошо, прожаренное, сдобренное дорогими специями. Блэйд вкуса не чувствует — то ли из-за того, что отвык, то ли из-за отказавших вкусовых рецепторов, но ни слова не говорит, принимая всё, что ему дают.       Шу не ест — подпирает подбородок сложенными в замок руками, смотрит не моргая. Раньше — не смог бы есть под подобным взглядом, сейчас — изредка смотрит в ответ, проверяя.       Пусть смотрит, раз так хочет. Пожирает глазами — почти ощутимо на физическом уровне, с отчетливым голодом. Словно любуется чужим уродством — или чем-то другим. Неясным, непонятным и необъяснимым. Упивается.       Наслаждается.       За ужин она ни разу не отвела взгляд. Ни разу не заговорила — говорила лишь Кафка о своих пустяках, но делает это она на постоянной основе.       Элио каждому из Охотников пообещал что-то.       К Блэйду относятся удивительно-хорошо. Непривычно. Словно с подвохом. Возможно, ему просто кажется, что «хорошо» — ему ли судить о чем-то подобном, после того, как на несколько десятков лет остался наедине с одним лишь собой? Никто не сумеет относиться к нему хуже, чем он сам, это незыблемый факт.       Как и то, что он слабо понимает происходящее. Привыкает к человеческой речи, поступкам, поведению. Привыкает к тому, что сам является человеком, а не бродячей псиной. Реагирует слабо, больше наблюдает, слушает — впитывает в себя, как жадная губка.       Возможно, приятно находиться в обществе тех, кого он никогда раньше не знал, и кто никогда не знал его. Тех, кто не является… впрочем, не важно.       Кафка привлекает его внимание, даже когда не использует шёпот духа:       — Тебя всё устраивает, Блэйди?       Важная часть любого живого существа — страх. Блэйд чувствовал себя живым, когда боялся умереть. Потому что в то время у него было что терять. Были причины цепляться за жизнь. Было ради кого это делать. Сейчас нет ни тех людей, ни причин, ни страха.       Блэйд — гниющая груда мяса. Без цели — но её подбросил, как кость, Элио. Без смысла — которым скоро станет их маленькая, деструктивная семейка, потому что ему жизненно необходимо за что-то цепляться. Возможно. А возможно, гениальный план Элио провалится вместе с попыткой дать Блэйду ощущение, что у него есть кто-то, кроме призраков прошлого, чьи лица он давно забыл.       Кафка физически не способна на страх. Она понятия не имеет, как он ощущается, как насквозь прошивает тело, сковывает, не позволяет с места сдвинуться. Она понятия не имеет, что такое животный ужас, когда самоконтроль не вернуть, а перед глазами — белая пелена.       У Кафки всегда всё под контролем, словно она саму себя пленила собственной способностью, но не знает, как теперь выпутаться из оков.       Кафка жаждет страха. Жаждет ужаса — не чужого. Чтобы у неё наконец-то было хоть что-то личное, действительно своё, а не украденное — как пальто, как пластинки, как отчаяние в чужих глазах.       Возможно, потому она так любит их. Груду металлолома, что человечнее, чем она; брошенную псину, у которой всё равно было больше своего, чем у неё; дёрганную девчонку, которая выглядит так, словно забрала весь её страх себе.       Блэйд поворачивается к Кафке. Она тоже не отводит от него взгляд, но смотрит терпеливо, понимающе. Не торопит, губы в улыбке ломает, и её глаза кажутся удивительно-пустыми для той, что способна не давать покоя часами.       — Шу весь вечер пялилась.       Ни намёка на испуг или неудобства — констатация, сухие факты. Возможно, пародия на неудачный интерес. Но правда в том, что не будь Блэйд уверен, что внимание Шу к нему вызвано чем-то определенным и обременительным, ему было бы всё равно.       Всё вновь сводится к привычке Элио обещать всем золотые горы.       Кафке он обещал страх, Блэйду — смерть. Что он обещал Шу?       У него есть догадки. Но уверенность лучше неопределенности.       — Не обращай внимание, Блэйди, — смеётся Кафка, не обижаясь на проигнорированный вопрос, и чуть запрокидывает голову, и свет от работающей аппаратуры играет бликами на её тёмных очках, — обычно Шуша спокойная девочка, почти беспроблемная. Вы поладите. Сейчас она просто взбудоражена немного. Ну, знаешь, новый член семьи. А у неё всегда были интересные отношения с семьёй.       Взбудоражена? Из-за него?       Бред. Бред. Бред.       Что Элио пообещал ей?       Этот же вопрос он и озвучивает, уверенный в том, что Кафка знает. Кафка знает всё, по ощущениям. Она болтала о себе, болтала о Сэме, болтала о том, как они все здорово вместе уживаются. Мельком упомянула Шу. Намеренно умолчала детали — не может не знать их, по тону понятно, что просто поджидает момент, чтобы рассказать. От них двоих пахнет одними едкими сигаретами и смертью — в понимании Блэйда так пахнет близость. Связь. Не кровная, как у неразлучных сестёр, но около того. Сестёр по оружию, возможно. Неразлучных по принуждению и капризам ублюдской судьбы.       Блэйд уверен, что их судьбу зовут Элио.       Кафка внезапно оборачивается, тоже не отвечает на вопрос. Улыбается чуть шире, чуть довольнее, а после бросает небрежное:       — Мы как раз говорили о тебе, Шуша.       Никто из Охотников не любит свет, потому живут во тьме; весь корабль словно работает в энергосберегающем режиме, судя по тусклому освещению во всех помещениях, в которых Блэйд побывал. Шу умело этим пользуется — ходит неслышно, сливается с мраком, но как только её ловят — не скрывается. Признаётся в своем присутствии и подходит ближе — мажет взглядом по Кафке, но после вновь концентрируется на Блэйде.       Она ушла сразу, как только они закончили трапезу — возможно, ей наскучило, возможно, не было желания слушать, как Кафка жеманничает с Блэйдом, а возможно, она просто сама не знает, чего хочет, раз вернулась. Она нервная и взвинченная — не нужно стараться, чтобы это заметить. Она весь ужин нервно тарабанила пальцами по столу; сжимала край до побелевших костяшек, словно сдерживаясь; казалась слишком зацикленной.       Блэйд не договаривался с Элио о подобном.       — Шуша, — Кафка чуть щурится, почти хищно, явно наслаждаясь маленьким представлением, — пора уже рассказать обо всём Блэйди.       Шу наклоняет голову, словно раздумывая. Голубые глаза кажутся кислотными, неестественными и неправильными. Неслышно она подходит ближе, заходит к ним в зону кухонного островка.       И скалится.       Блэйд смотрит на Шу.       Что Элио пообещал тебе?       Или вернее будет спросить кого?       Шу подходит к нему близко до того, что на мертвенно-холодной коже чувствуется её тёплое дыхание. Живая, вопреки своей неестественности; живая, вопреки своей причастности к смерти. И она шепчет, заговаривает с ним впервые за вечность:       — Элио никогда не врёт.       И смотрит, смотрит своим голодным взглядом так, что ничего не откликается в сердце, кроме предчувствия огромных проблем:       — Он ведь обещал мне тебя.