Глава вторая. Приливы и отливы

      Кафка говорит: это как отливы и приливы.       У Кафки пунктик на море. Возможно, не стоит ей давать говорить, чтобы не пудрила мозги, оборачивая остатки здравомыслия в морскую пену.       Блэйд стоит по щиколотки в ледяной воде.       Блэйд — город на берегу реки. У замёрзшей по зиме реки, о которой до весны не вспоминается. Блэйд — почти что город-призрак, жителей хорошо если четыре человека наберётся. Возможно, три с могилой. На надгробной плите — стёртое имя, которое уже не вспомнить. Как и лица.       Как и у всех остальных его жителей, что тысячелетиями не выходили из своих домиков-склепов и в глаза друг друга не видели. Возможно, один из них уже гниёт.       Возможно, гниёт сам Блэйд — заживо. Но это не важно. Его самого же из себя выселили, заставили перейти реку, да прямо так — по льду, под которым, как забылось, вода. В таком положении второй берег — спасительный, ждущий его, как беженца, берег, — кажется почти достижимым.       Но лёд проломился. Нельзя сбежать от себя и своего прошлого, даже если почти всё забыл.       Блэйд стоит по горло в ледяной воде.       Кафка говорит: это как отливы и приливы.       Говорят: голову нужно держать в холоде, ноги — в тепле. Блэйд всё перепутал — ног не чувствует от холода, а голова горит в агонии.       Блэйд вечно всё путает.       Нужно прекращать слушать Кафку. Заразная. С пунктиком на море.       Кафка чиркает зажигалкой, огонь лижет тьму, заставляя её вздрогнуть и отступить. Поджигает сигарету. Ментоловую.       — Послушай, Блэйди. Это как отливы и приливы, — отголосок слов Кафки складываются во внятное предложение, когда она стряхивает пепел и продолжает, улыбнувшись, — иногда — отпускает, иногда — обостряется. Люди, зараженные страхом, имеют тонкую, как струны, душевную организацию. С ними нужно быть аккуратными. Бережными.       «Зараженные страхом»       Кафка затягивается, замолкает на мгновение, даёт поразмыслить.       «Зараженные страхом»       Кафка считает страх болезнью, а себя — омерзительно-здоровой. Чистой. Стерильной. Мнит себя блядской волонтёркой, которая добровольно отправилась помогать чумным, больным и заразным, чтобы сказать самой себе — видишь? Я стараюсь.       — Это как твоя Мара, Блэйди.       Блэйд кивает, чтобы показать, что он выслушал. Кафка ждёт реакции. Ждёт, чтобы он подтвердил, что пришёл в себя. Мара выпустила его из своих рук, позволив шагнуть прочь от воды, прочь от туманных воспоминаний.       Он снова вместе с Кафкой в полузаброшенном здании на одной из планет, куда она его привела. Первая миссия, торжественно объявила Кафка перед этим.       Изначально его хотели отправить с Шу. Чтобы поладили. Узнали друг друга. Притёрлись. Блэйд уверен, что Кафка ещё хотела сказать принюхались. Как собаки.       Но Шу сбежала.       Шу — катастрофа личного масштаба, что-то там про приливы и отливы; успела заявить о себе, своих правах на него, а после пропасть с радаров. После слов, предполагающих наивно-отчаянную попытку прибрать всё внимание Блэйда к себе — сама же его оттолкнула, словно бродячую шавку в бок пнула, чтобы отстала. Полуживую, совершенно не заинтересованную ни в чем шавку, мимо которой спокойно могла пройти мимо. Но сама же полезла.       — Шуша, когда настаёт прилив, такая проблемная. Тебе, наверное, обидно?       Блэйд дёрнул плечом, сбрасывая напряжение вместе с оковами Кафки, и наклонил голову до того, что хрустнула шея; он чувствует себя закостенелым трупом. Поначалу даже не понимается, что спрашивают именно у него. Обидно ли ему? Из-за чего? Ему непозволительно обижаться.       В прошлый раз Кафка говорила иначе. Возможно, просто издевалась, называя Шу беспроблемной. Ровно как и сейчас издевается. Тонко так. Почти по-дружески.       — Всё равно.       — Интересно, на какую планету она сбежала в этот раз, — нараспев продолжает Кафка, напрочь игнорируя его незаинтересованность, — захочешь развеяться и влиться в общество — попроси её. Она хорошо знакома с самыми злачными забегаловками в каждой галактике. В одной из таких Элио её и подобрал.       Блэйд наклонил голову на другой бок, размяв руки. Кожу стягивает из-за незажитых ран — регенерация проходит болезненно-медленно, не поспевая за количеством полученных увечий. Он — живой меч, но притупившийся без должного ухода. Нужно время, чтобы обратно вжиться в свою роль, в которую его втиснули насильно. Тело ощущается и не своим вовсе — тяжело обратно привыкнуть к нему, когда Мара берёт контроль и подчиняет своей воли. Способность Кафки ситуацию не облегчает.       …о чём она там говорила?       — Всё равно.       Кафка делает последнюю затяжку, выбрасывает окурок. Поворачивается к нему, поправляет очки, улыбается.       Произносит ласковое, почти искреннее:       — Порядок? Можем отправляться дальше?       Блэйд кивает, пусть даже выбора у него нет.

✕✕✕ 

      Щёлк.       Телевизор на мгновение Шу, привыкшую к темноте, ослепляет, но она быстро адаптируется. Забирается на диван с ногами, поджимает колени к груди, устраивает на них голову. Сэм, занятый протиранием пыли на полках, оглянулся на неё через плечо — даже сквозь реплики персонажей фильма слышно было, как заскрежетал металл. Он единственный, кто не умеет беззвучно передвигаться по кораблю. Ему и не нужно.       — Вернулась?       — Как видишь.       — Успокоилась?       Шу молчит, вгрызается в свои же губы. На самом деле, Сэм — хороший. Возможно, самый лучший из всех Охотников. Удивительно, насколько человечным может быть такой роботостер, как он.       Он успел выучить её повадки. Просканировать. Наверное, может просчитать её дальнейшие действия даже без дара Элио. Потому и спрашивает. Понимает, что её возвращение не означает, что её отпустило. Понимает, что она в курсе — миссия затянется на несколько дней и она не скоро пересечётся со своей главной проблемой.       И Кафка, и Сэм знают, что причина, по которой Шу присоединилась к ним — Элио обещал ей Блэйда. Вернее, не Блэйда, но это уже сложные детали, в которые Шу не хочет вдумываться.       Шу языком скользит по зубам, идеально-ровному ряду, и чуть успокаивается.       Сэм и Кафка знают поверхностную причину, но не знают деталей. Сокровенных деталей, почти интимных. От одной мысли о причинах, по которым она так ждала встречи с Б-л-э-й-д-о-м, внутри поднимается жар. Обжигающий. Жаждущий. Пробуждающий в ней голод.       И страх.       Страх и голод давно стали её лучшими друзьями, неразлучниками, вечными спутниками.       Щёлк.       Первый фильм, который Шу посмотрела, был фильмов ужасов. Кафка порекомендовала. Она такое любит — смотрит, как комедии. Ей они настроение поднимают.       Хотя обычно люди смотрят их, чтобы испытать страх, говорила Кафка, пока грузился фильм, пощекотать нервишки. Вот настолько у кого-то скучная жизнь. Представляешь?       Шу хотела бы такую жизнь, где самое страшное, что в ней происходит — дешёвые ужастики.       Сэм тогда тоже был рядом. Почти как семейная посиделка — две сестры и их тостер. Или переносная плита. Или чайник. Шу забыла спросить, что Сэму нравится больше, но и без уточнений подозревает, что ничего из этого.       Кафка рассказывала, что обычно фильмы ужасов мрачные, тёмные — чтобы нагнать атмосферу, спрятать чудовище до нужного момента. Но тот, который она показала в тот вечер Шу, был белый до рези в глазах. Ни единой тёмной сцены, лишь бесконечно белый день, что никак не заканчивался, и людское безумие вместо подкроватных монстров.       Шу тот фильм не напугал, но заставил разрыдаться на ровном месте — было странно, дико и неловко плакать перед человеком, что не разбирается в людских эмоциях, и очеловеченном куске металла. Они не успокаивали её, дали выплеснуть эмоции, и Шу впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности.       А после подумала, что тот фильм напоминал ей Элио.       Он точно такой же.       Щёлк.       Когда Шу в полной мере осознала всю прелесть фильмов и сериалов — сутками не отходила от экрана, упиваясь чем-то… невероятным. Новым. Потрясающим. Каким бы не был посредственным фильм — Шу с жадностью поглощала происходящее на экране, не вдумываясь даже, и это притупляло её голод.       Она завидовала людям на плоском экранчике их телевизора. У них были свои потрясающие, обычные жизни, в которых они были счастливы, пусть жили по сценарию.       Охотники тоже живут по сценарию Элио, но почему-то не настолько счастливы.       Шу хотела жить, как они. Хотела жить как глупые девочки-подростки в фильмах про их нежную, первую и наивную любовь. Хотела носить юбочки-солнышки выше колен, воздушные блузочки, яркий макияж. Хотела плакать из-за разбитого сердечка, из-за любовной драмы с милым соседским мальчиком. И чтобы у неё была такая же милая лучшая подружка, к которой она бы ходила на ночёвки, где одевалась в милые, розовые пижамки и болтала о пустяках. И чтобы им всем было по семнадцать.       Поправка: Шу до сих пор хочет. До безумия хочет.       Но она — персонификация многовекового страха и первобытного ужаса.       Щёлк.       По экрану суетятся человечки в не смешных, а серьёзных формах. Серьёзные дяди бегают с тяжёлым оружием и громко стреляют. Шу думает: живучие, суки.       В жизни дохнут как мухи.       Шу помнит своего первого пациента. Помнит первую чужую войну, в которую она ввязалась из отчаяния. Сбежала на первую попавшуюся планету, попала в самый эпицентр разрухи и отчаяния и почувствовала себя дома. Шу ненавидела это чувство, но он было привычным и спасительным тогда.       Она сказала, что медик, хотя в жизни даже бинты не держала в руках, но никто не проверял. Когда мир полыхает в огне — всем плевать, лжёшь ты или нет.       Шу помнит, как в госпитале смотрела на солдата, истекающего кровью. Кровь всё хлестала и хлестала, а Шу продолжала смотреть. Солдат уродливо корчился, надоедливо стонал от боли, пока ему вторил тысячеголосый хор таких же раненых, а он пытался пережать рану на шее. Хрипел что-то между «помоги» и «добей», а кровь хлестала, и хлестала, а Шу всё смотрела, часто дышала сквозь вонючую марлевую маску, вдыхала запах смерти, разлагающейся плоти и человеческих отходов, и думала:       Эоны       спасибо, что это не я.       Спасибо, что не во мне дыры от пуль, не моя кровь льётся рекой. Спасибо, что я наконец-то цела телом, не чувствую физической боли. Спасибо, что я ещё чувствую себя живой, что кому-то хуже, чем мне.       Спасибо, Эоны, спасибо. Наконец-то мучаюсь не я.       И умерла тоже не она. Тысячекратно. Скорее всего даже больше — никто не считает потери, если считать остаётся некому. Шу, сбежавшая с той планеты и забравшая с собой последнюю жизнь, могла бы.       Но не хотела.       Щёлк.       Приглушенные тона фильмов сменяются неожиданно-яркой рекламой. Шу недовольно щурится, присматриваясь, чувствуя себя так, словно её только что выдернули из сна. Неприятного. Потому она не против.       На стерильно-белом фоне разъезжает смешной робот-домохозяин. Маленький, нелепый, на колёсиках такой. Закадровый голос с гордостью вещает вещает:       Уникальная разработка! Робот для помощи по дому! Способен облегчить уборку! Протереть пыль! Ответить на звонки вместо вас! Способен регулировать температуру в помещении и даже заменить домашний кинотеатр!       Шу фыркает. Думает недолго, прежде чем откинуть голову на спинку дивана, посмотреть на занятого Сэма вверх ногами. Сэм внешне — грузный, мощный. Легко можно представить, что его создали, как оружие массового поражения.       Но он больше, чем все остальные Охотники вместе взятые, не переносит грязь. Потому проводит регулярную уборку. Ходит, протирает всё. Шу нравится думать, что до того, как ему придали текущую форму, он был роботом-пылесосом.       — Слышал? У тебя конкурент появился. Вот ты можешь заменить домашний кинотеатр? Сомневаюсь.       Сэм оборачивается на неё через другое плечо. Его глаза сверкнули, словно он пытается прогрузить мыслительный процесс. Шу нравится дразнить Сэма, это смешно.       И намного лучше, чем вспоминать о прошлом.       Может, Элио и мудак, но Шу рада, что присоединилась к ним.       Даже если понятия не имеет, как теперь дальше сосуществовать с причиной, по которой сделала это. Так далеко она не думала в своё время.       Щёлк.