Белый царик (главы 1-4)

1 Это была не деревня, а небольшой дачный поселок, отнюдь не элитный, но и не заброшенный: два-три десятка разномастных домов, сады-огороды (местное СОТ никому спуску не давало), поля, речка, небо, лес. Но деревня, кстати, была тоже, с забавным названием Бирюки, совсем недалеко: так что вечером можно было насладиться не только пением соловьев и ревом лягушачьей армады, но и приглушенным собачьим лаем с коровьим мычанием в бэквокале. Конечно, лошади там тоже имелись, а еще козы и овцы – полный скотный двор. С неделю Тиха – до мозга костей городской ребенок, из всей домашней скотины знакомый только с собаками, кошками и рыбками, – развлекался тем, что сидел на веранде и прислушивался, отмечая про себя, как двухлетка: «му-му» – это коровка, «бээ» – овечка, «мээ» – козочка. Смех да и только. Наслушавшись, он ходил в деревню и тайком поглядывал сквозь сетки и щелястые заборы: деревенская живность с бесстрашным любопытством подходила вплотную, и Тиха сделал для себя несколько достойных контактного зоопарка открытий. Свиньи, оказывается, были не лысо-розовые, как младенческие пяточки, а вполне себе волосатые. Дурными горизонтальными зрачками щеголяли не только козы, но и лошади, просто в темно-карих глазах так сразу не разглядишь. Ногой за ухом чесались даже коровы с утками, и зрелище было препотешное. Тиха прекрасно понимал, что рискует быть принятым за вора, но пока самой большой опасностью, с которой он столкнулся, стали гуси и индюки. Даже собаки не спешили покидать родные участки, заливаясь лаем исключительно из-за калиток. Но пару ранних инфарктов Тиха отгреб-таки, когда из-под забора в опасной близости от его беззащитной в шлепке ступни с оглушительным утробным «Ввуф!» внезапно высовывалась громадная лохматая морда. Тиха страдал дурью и пока мог себе это позволить. Он отучился средненько, сразу после школы сбегал в армию – безболезненно и совершенно непримечательно, будто очередная лагерная смена затянулась на годок, – и вернулся, не имея ни малейшего понятия, куда себя приткнуть. Армейская карьера его не привлекала, экстрима хватило и с учебными гранатами, так что ни спецназ, ни контракты не манили. В спецназ его бы все равно не взяли, а тех, кто катил в горячие точки, пусть и за неплохие деньги, он не понимал абсолютно. Не лезть шпилькой в розетку все учатся с детства, так с какой радости лезть в Сирию, Палестину и Нагорный Карабах? То ли мир сходил с ума, то ли Тиха в этой жизни чего-то не понимал. Он покричал за кассой в паре известных заведений фастфуда, побегал по городу с сумкой курьера и побатрачил на стройке, а потом, в преддверии очередного лета, поддался ностальгическому зову еще свежих в памяти школьных каникул, отовсюду уволился и уехал в деревню. Несколько поселков носом перепахал, прежде чем арендовал не совсем развалюху, но совсем задешево. Рассудил, что там не будет соблазнов большого города и скудные накопления получится растянуть на три с лишним месяца, в продолжение которых он надеялся сообразить, что делать дальше. Найти новую работу и пойти на заочку? Других идей пока даже свежий деревенский ветер не надул, но Тиха расстраиваться не спешил: лето еще не началось толком и казалось, совсем как в детстве, бесконечным. *** Май в этом году выдался холодноватый: закаты брезжились мягкие, карамельные, а утра, серенькие и свежие, наступали будто неохотно. Колдовать над замызганной двухконфорочной плиткой, поджимаясь на выстуженном дощатом полу, не хотелось, поэтому Тиха просыпался по крепко вбитой армейской привычке в шесть, а выползал из-под тяжелых ватных одеял ближе к десяти, чтобы подойти к открытию кафе при поселковом магазинчике. Там он завтракал вкуснющими сырниками с какао и лениво раздумывал, чем бы заняться. Хобби Тиха как-то не обзавелся, серьезные дела, вроде попыток с помощью неважного телефонного интернета разобраться, как топить печь, или проредить всходы овощей (на огороде что-то росло, и поиск по фото определил это что-то редиской) быстро закончились, так что выбор был небогат: наблюдать за животными, листать вакансии или гулять по лесу. Попивая какао, Тиха решил, что начнет день с прогулки, только сперва сбегает домой за средством против клещей, которые, по словам местных старушек, совсем озверели и на любого, кто сунет нос в лес, едва не с парашютами десантировались. Про парашюты и десант, если что, это Тиха сам додумал. В воображении немедленно развернулась красочная картинка, однако спустя секунду ее вдребезги разбил незнакомый голос. – Здесь свободно? Он сел, не дожидаясь ответа. Выше Тихи на полголовы и старше лет на десять, аккуратная, очень светлая стрижка, хищный профиль. Кафешка могла похвастаться столиками в количестве аж целых трех штук. Завтракать сюда регулярно ходил один только Тиха, потому свободно было везде. Но незнакомца Тиха понимал: он тоже приехал недавно, пока не завел приятелей (старушки не в счет) и начал уже тосковать по человеческому общению. Так почему бы не воспользоваться моментом? Ему тут до осени сидеть, не с одними же клещами и редиской разговоры вести. – Конечно, – приветливо, пусть и запоздало, выдал Тиха и стал пить какао медленнее, надеясь, что незнакомец заведет разговор первым. Так оно и вышло. Новый знакомый назвался Виктором и бурно восхитился, когда Тиха признался, что его зовут Тихомир. Через час, бокал пива (Виктор) и чашку кофе (Тиха пиво уважал, но запивать им какао все же не решился) они обсудили с десяток тем от погоды до клещей, от скукоты в армейке до забавных деревенских зверушек и от ужасов работы в общепите до преувеличения важности высшего образования. – Ну бывай, Тиша, – сказал Виктор, когда посуда опустела, а в оживленном разговоре повисла пауза. – Надолго не прощаюсь, в одном поселке живем, пересечемся. Тишей Тиху только мама с бабушкой называли в сопливом детстве, но он решил не придираться. Тиша так Тиша. Тиха протянул руку, дружелюбно заглянул Виктору в лицо и – упал в два маленьких лунных затмения. *** Над головой шумели древесные кроны. Пахло смолой и прелой лесной подстилкой. А от клещей так и не побрызгался, придурок. Сперва в голове мелькнула эта досадливая мысль, и только потом Тиха задумался о том, как, собственно, попал в лес. И с ужасом сообразил, что совсем не помнит. Так себе сюрприз. И главное, с какой стати? Не от какао с кофием же память отбило. Так… Он пил какао, пил кофе, трепался с Виктором… Виктор… – Ау! Услышав детский голос, Тиха моментом встрепенулся. С ним всегда так бывало: в одиночку мог и хвост поджать, но если надо было кого-то спасать, откуда что бралось. Особенно если в помощи нуждался ребенок. – Эй! – заорал он. – Я здесь! Иди сюда! – Ау! – несмотря на его усилия, голосок начал удаляться. – Сюда! – Сама сюда иди, дурочка, – беззлобно пробормотал Тиха и попер на звук через заросли напролом, позабыв о клещевой угрозе. Лес был коварен – эхо ходило, словно в каком-то подвальном лабиринте, в разные стороны. Тиха весь извертелся и собрал на штаны, должно быть, половину флоры средней полосы, прежде чем выбрался на полянку, разделенную на две неравные части длинным трухлявым стволом. – Ау! Тут ошибки быть не могло: голос совершенно точно доносился из ствола. Наверное, тот прогнил, искрошился и опустел внутри. Глупая девчонка. Определилась бы уж, звать или прятаться. Тихе совсем не улыбалось скрючиваться в три погибели и сражаться в дереве с перепуганной малявкой, но сколько он ни ходил вокруг и ни звал, пытаясь убедить ребенка, что он никакой не маньяк и бояться не нужно, вылезать та не спешила. Зато шебуршала вполне отчетливо. Тиха заглянул в дыру: было темно. С тяжелым вздохом он сунулся внутрь, продолжая приговаривать бессмысленную успокаивающую чепуху. В спертом воздухе стоял тяжелый запах влажной древесины. Тиха полз наощупь, обшаривая все вокруг себя и шепотом матерясь от колющих колени и ладони щепок. Он был готов нащупать живое и горячее, был готов даже, что потеряшка попытается его укусить, но сильный поток теплого вонючего ветра стал для него полной неожиданностью. В шуме ветра послышалось престранное шуршание, смахивающее на шепот на незнакомом языке. А потом в лицо бросилось что-то маленькое, верещащее и шерстяное. Не успел Тиха перепугаться, что напоролся на бешеного хорька, порывающегося съесть ему лицо, как зверек юркнул через его плечо, едва заметно царапнув коготками, и был таков. Тиха стряхнул испуг и ощупал лицо. Ничего не кровило и не щипало, слюны тоже вроде не было. Фффух, пронесло. Не хотелось бы катить обратно в город за уколами от бешенства. Значит, зверек, а не ребенок. Досадно. Но голос-то доносился отсюда. Наверное, пока он лез с одной стороны, девчонка выползла с другой. А с другой стороны, между тем, просветлело. Приглядевшись, Тиха увидел не ожидаемую испещренную солнечными зайчиками лесную зелень, а что-то серовато-голубое сверху и бело-розовое снизу. Оглянувшись, он вздрогнул: на секунду показалось, что с того конца в ствол заглядывает не то собака, не то волк. Но наваждение схлынуло быстро – почудилось. Проворно работая руками и ногами, он пробкой выскочил из ствола и – остолбенел. Он стоял на вершине склона, а впереди и чуть понизу бежала река. Молочная река с кисельными берегами. То есть ясно, что такой не бывает, но как еще назвать белую реку с полупрозрачными розовыми берегами? Пахло молоком и ягодами. По белой глади шли небольшие аппетитные волночки, и сразу становилось ясно: это молочко тебе не то, что из магазина, которое киснет, еще не донесенное до холодильника. Тиха стоял на твердом и спускаться не спешил, потому что каким-то чутьем понял: эти берега по сути своей – полезное, ароматное и очень вкусное торфяное болото. Сунешься – увязнешь навек аки жвачка в Чупа-чупсе. Он осторожно приблизился к месту, где трава сменялась не то киселем, не то желе, ткнул розовое пальцем и облизал. Ну точно кисель. Вкусненько. Но дохренища странно. Может, в кафешке стаканы плохо прополоскали, он наглотался моющего средства и теперь ловит глюки, лежа в «Скорой»? Тиха пощипал себя за предплечье, крепко зажмурился и открыл глаза. Ровным счетом ничего не изменилось. Стоял полдень. Солнышко колотило в макушку. Просто чтобы делать хоть что-то, Тиха пошел вдоль берега и вышел к мостику – облупленной бревенчатой радуге с перильцами. На середине он остановился, глянул вниз и представил, как прыгает вниз, как выныривает под шипение пузырящейся прохладной пены, как пьет, макая подбородок. Он непроизвольно сглотнул, облизнулся и идею отмел: по берегу обратно не влезешь – зыбко, придется подтягиваться на мост, а подтягиваться его даже в армии толком научить не смогли. С сожалением вздохнув, он перешел мостик. За «радугой» тянулся обширный ельник. Из-под потертого валуна перед деревьями бил родничок, собирая воду в прудике размером чуть побольше диванной подушки. А рядом росли… Росло… Росла… Какая-то лютая хрень там росла, вот что. Оправившись от первого шока, Тиха разглядывал хрень с брезгливым любопытством. На невысоком толстом стволике помещался карликовый баран. То есть не совсем так: по одну сторону от стебля шевелил усами, глазами-стебельками и клешнями гигантский бронированный рак, по другую беспомощно дрыгал красивыми тонкими ножками овечий круп с кучерявой глянцевитой шерсткой. Штук пять таких ракобаранов тянули клешни к кустам и деловито ощипывали малину. Тиха с отстраненным интересом задумался, что будет, когда кончатся ягоды, и станут ли чудики бегать на корнях. А потом заметил, что малина тут же отрастает заново. Удобно устроились. Он немного попривык и даже начал прикидывать, как бы погладить овечью жопку, но тут из ельника выперся здоровенный медведь. Безо всякого шума, как привидение, хотя Тиха уже успел заметить, что зачастую даже малая птичка в кустах производит столько треска и шелеста, что впору на кабана грешить. Медведи, они, кажись, тоже до малины охотники. Первым делом он испугался за ракобаранов – те ведь даже удрать не смогут, разве что клешнями отмахаются, да и то не факт, что сумеют извернуться, если медведь начнет жрать их сзади. И только спустя секунду до него дошло, что надо бы о себе позаботиться. Медведь, словно прочитав его мысли, не удостоил вниманием ни ракобаранов, ни малину, а тяжело направился прямиком к нему. Еще бы. Небось ягоды и овечки-мутанты здесь каждый день растут, а вот людей не водится… Тиха не раз бывал в краеведческих музеях и зоопарках, но заново изумился, какие же эти звери громадины. Завороженно глядя на маленькие глазки и черную кожистую нашлепку носа, которые неуютно приближались, Тиха судорожно вспоминал, что в интернете советовали делать при встрече с медведем. Вроде шуметь. Но не рычать и не визжать. А еще молча отступать. А еще падать на землю и притворяться мертвым. А еще… «Бля, – с ужасом подумал Тиха, – меня ж сейчас сожрут!» И тут из-за деревьев вырвалась светлая молния и с разбегу врезалась медведю в бок. Зверь совсем несолидно взвизгнул, хрюкнул, развернулся на сто восемьдесят градусов и с жалобным ворчанием медленно, будто неохотно, потопал обратно откуда явился. Огромный белый пес вился сзади, покусывая его то за ляжки, то за хво… А, нет. Хвоста у медведя почему-то не было. Даже огрызочка. Когда медведь скрылся в лесу, а пес потрусил назад, деловито обнюхивая траву и ловко увертываясь от клешней растревоженных ракобаранов. Тиха посвистал – собака подняла голову. Свист замер на губах, Тиха понял, что, по ходу, попал из огня да в полымя: стало кристально очевидно, что это никакая не собака, а очень даже волк, только белый и размером с дога. Что делать при встрече с волком, Тиха даже припомнить не мог. Наверное, молиться. Или надеяться, что это волкособ. Или они еще опаснее? Единственное, что Тиха помнил: ни в коем разе нельзя паниковать. Поэтому для начала он сделал глубокий вдох и… . *** Рык вытащил из рюкзака длинный сверток – замотанный в махровое полотенце внушительный кухонный нож. Взглядом поискал осиновый пень и, обнаружив только елки, да и те все целые, со вздохом бросил нож в короткую траву. Рык очень хотел бы уметь кувыркаться через двенадцать ножей, но сделал лишь на редкость неуклюжее сальто с места – и серый волк неловко шлепнулся об землю. Кажется, над ним засмеялись даже баранцы, хотя ракам, вроде, смеяться не положено. Вот тебе и все превращение. Аж обидно: у некоторых вон, не будем пальцем указывать, в процессе небо чернеет и луна кровью обливается… А потом стало и вовсе стыдно: одежду не сложил, заговор не сказал… Позорище! Пришлось прыгать обратно. Хорошо, волку сальто делать не обязательно. – На море на Окияне, на острове на Буяне, на полой поляне светит месяц на осинов пень, в зелен лес, в широкий дол. Около пня ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый; а в лес волк не заходит, а в дол волк не забродит, – бормотал Рык, запихивая одежду и полотенце в рюкзак. – Месяц, месяц, золотые рожки! Расплавь пули, притупи ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя, человека и гада, чтобы они серого волка не брали и теплой бы шкуры с него не драли. Слово мое крепко, крепче сна и силы богатырской. Так надо было, чтоб никто не выдернул нож, пока хозяин бегает в волчьей шубе. А не то навек прирастет шуба, и делай что хошь. Рык проделал всю процедуру еще раз, сильно стукнувшись бедром и виском: аж баранцы перед желтыми глазами кругами пошли. Проморгавшись, он пообещал себе каждый день тренироваться во дворе, влез в лямки рюкзака и помахал через ельник. Скорость была упоительная, вот только рюкзак на каждом скачке подпрыгивал и бил по хребту, а то и вовсе норовил съехать по ребрам набок. Рык бежал долго, аж челюсть отвисла, но постепенно ельник начал редеть. Еще несколько скачков – и волк вылетел на опушку, с которой открывался вид на захудалую деревеньку. Оттуда пахло молоком, хлебом, скотиной и помоями. А еще страхом. Рык прищурился и вздрогнул, разглядев: к селению шел Ховала. Времени не было совсем. Чихая и морща нос, он кое-как оттянул молнию и, раскидав все содержимое, выпихнул из недр рюкзака еще один нож. С третьей попытки нож воткнулся в мягкую землю, и Рык, сделавшись человеком, едва не кинулся вниз как был. Тут же опомнился, подхватил штаны и, сражаясь с перекрученными штанинами, запрыгал к деревне. Ховала уже шел по центральной улице. Шел-перетекал, напоминая какого-то не вполне материального монстра из древней анимешки, и бесцеремонно заглядывал через плетни и заборы. Ховала смотрел. Все добро, на которое падал его взгляд, – лошадиная упряжь, куст смородины, оставленный на лавке ручник, а то и выскочившая побрехать шавка – просто исчезало, как будто изымалось из пространства. * – А ну стой, тебе говорят! Взгляд хозяйского ока натолкнулся на паренька в мятых штанах. Прибирать не стал – от этого пользы поменьше, чем от брехливой шавки –на цепь небось не посадишь двор охранять. – С дороги! – прогудел Ховала. – А то сейчас штаны заберу, попрыгаешь тут у меня. Парень о таком ходе дел явно не помышлял, потому что суетливо ухватился за штаны. – Умничка, – Ховала усмехнулся и зашагал-поплыл дальше, не забывая позыркивать по сторонам. «По сторонам» неуклонно редело, убавляясь то на пару лопат, то на цыпленка. – Постой! – парень снова загородил путь. – Смотри, допрыгаешься! – рассердился Ховала. – Нет, не надо штаны! – пацан уцепился за пояс. – У меня предложение! – Какое такое? – Обменное! – Ну? Растворилось вывешенное на дворе белье. Исчез брошенный девкой-неряхой на лавку гребень. – Вот! Ты… это… вещи коллекци… собираешь, да? – Ну? На ладони паренька лежала странная штуковина: толстенькая блестящая пластинка чуть побольше той самой ладони размером. – На все-то не потянет, – хмыкнул Ховала. – Но диковина забавная. – А ты сюда глянь. Ховала склонился. Эва! Под поверхностью диковины без конца и края сменяло друг друга добро. Что-то казалось почти знакомым: чарки, миски, хаты, цветущие деревья – но остальное было видано впервые, и от этого притягивало еще больше. – По рукам, – Ховала выпрямился и незаметным движением века прибрал штуковину. – Повезло тебе, что я честный. Мог бы и это забрать, и все остальное тоже. Ну да ладно. Добрый я, аж самому тошно. Но у меня, что заховал, все уж дома лежит. Не обессудь, вечером подводой пришлю. Бывай. За сим Ховала достал откуда-то зеркальце, глянул в него и исчез, как все, на что падал его хозяйский взор. *** – Где я? – спросил Тиха, сражаясь с тошнотворным ощущением, что он находится одновременно в кинотеатре, фильме и во сне. Наверняка для этого ощущения придумали умное слово. – Кто ты такой? Как я сюда попал? Виктор ответил не сразу, и Тиха – будто вовсе не человек перед ним стоял, а все тот же жуткий не то волк, не то пес – отвел взгляд, сделал крохотный шажок назад. Нельзя смотреть в глаза хищнику и поворачиваться к нему спиной – Посмотри на меня. Тиха мотнул головой, отвернулся, насколько получилось, и попятился еще на полшага. – Тиша. Посмотри на меня. Тиха не хотел, правда, но повернул голову так резко, что хрустнула шея, и с отчаянной обреченностью уставился в странно светлые, без блеска, глаза. Глаза казались стеклянными, а за тонким слоем прозрачного стекла открывались узенькие тоннели в багрово-черную пропасть. В затылке словно миниатюрный ядерный взрыв случился, боль растеклась к вискам и лбу молниеносно и тут же исчезла – Тиха даже поморщиться не успел, его только на какое-то мгновение шатнуло в сторону. * По поселку буйно цвели вишни. Голова раскалывалась так, что похмельные утра и мамкины мигрени отдыхали в сторонке. От затылка к вискам, к макушке, ко лбу тянулись нити раскаленной боли, даже зубы ныли, а перед глазами плясали золотистые мушки. Белые гроздья источали сладкий аромат. В другое время Тиха бы надышаться не мог, но теперь старался вдыхать ртом: не отпускала тошнота, и все запахи казались сильными и неприятными. Пройдя вдоль реки, он свернул под густую вечернюю тень каштанов. Каштаны тоже цвели. Тиха остановился и окинул взглядом дом – кирпичный, двухэтажный, но с виду небольшой. Перед домом зеленел газончик с крохотными клумбами, украшенными бутылочным стеклом. Тиха нерешительно разглядывал двор сквозь невысокую проволочную сетку. Боль оставила после себя такую сильную ауру, что он не сразу сообразил, что – собственно говоря – уже ничего и не болит. Только мутило почему-то всё сильнее. Тиха толкнул незапертую калитку и ступил на плиточную дорожку. Слюна кислила, а в животе сделалось зыбко. Открылась дверь, и появился сам Виктор. На нем была мешковатая черная футболка с крупной аппликацией клыкастой красотки и огромной алой надписью латинскими буквами. Красный цвет почти физически резанул по глазам и нарушил без того хрупкое равновесие в желудке. Не говоря ни слова, Тиха круто развернулся и метнулся к кустам сирени. Его вывернуло желчью, и сочная зелень перед носом вдруг поплыла и ринулась навстречу. 2 Рык вздохнул, подтянул штаны и зашлепал к опушке. Солнце перекатилось за полдень. Рык сложил все обратно в рюкзак и мысленно поблагодарил китайского производителя за большую память телефонов, а себя – за слабость к картинкам. Хотелось надеяться, что Ховале придутся по вкусу грудастые девахи в кольчужных лифчиках и размалеванные таиландские слоны… А как он исчез! Небось прямиком домой переметнулся. Пусть бы оказался по шею в граблях и собаках с курами вперемешку… Когда еще теперь новую трубу купишь. Но Рык быстро посерьезнел, вспомнив, что не за Ховалой сюда шел. Он натянул майку, обулся, закинул на плечи рюкзак и по-второй затопал вниз, к деревне, где из домов уже начали сыпаться перепуганные поселяне. Нужная хата нашлась под сенью гигантской трухлявой груши. С ревом вырвался из-под крыльца и тут же, жалобно воя, ломанулся обратно здоровенный кудлатый пес. Женщина встретила Рыка в тесных сенях, щурилась и неловко терла руки замусоленным передником. – Доброго тебе денечка, мать, – Рык окинул взглядом пол и решил не разуваться. – Молва о твоей беде далеко пошла. Я человек странный, ученый, хотел бы помочь тебе. Женщина смотрела на него во все глаза, то ли удивляясь необычной одежде и обуви, то ли молодости «ученого». – Гхм, – Рык невольно выпрямился и расправил плечи. – Значит, чудит в доме, да? – Ой, чудит соколик! – спохватилась женщина. – Засветло еще ничего, а как солнышко за горку, так чудо в дом. Скатерка тлеет, угли в печи пляшут, колыску вон кто-то качает, так Евсеюшка весь криком исходит, а во дворе Репей так и воет, так и воет… Они прошли в горницу. Ага, Репей – это пес. А Евсеюшка? Оглядевшись, Рык заметил в углу пеструю колыбельку. Внутри извивался и похныкивал замызганный младенец. Угли, значит, пляшут. Не иначе как полтергейстус вульгарис. Здесь, правда, о полтергейстах не слыхали, а вот барабашки явно пошаливают. Как черта ни называй, хвост у него все такой же длинный… – А что мужик твой? – Вдовые мы, – запечалилась женщина, локтем толкнув колыбельку. – Пошел Сидор по ледку рыбачить и совсем провалился. С чистой водой баграми искали – не нашли. – Вот оно как… Рык, глядя в окошко, нахмурился. Утопление – не лучшая смерть, а если уж не нашли, не похоронили, так и подавно. Но такой скорее повадился бы к свой вдове упырем или змеем таскаться, чем бузить по мелочи. Последнее больше похоже на ребенка… – Хату давно строили? – Как с Сидором оженились, – припомнила женщина. – Нет, ты не думай. Все по правилу делали: плотникам по чарке поднесли – чтоб без дурного глазу, черного петуха под порогом закопали. Даже домового в лапте перевезли. Я ему кажный вечер каши ложку за печь бросаю – чего шуметь? – И то верно, – Рык вышел на середину горницы и еще раз осмотрелся. – Мать, с сыном у соседки нынче переночуешь? Я б покараулил. – А то, – обрадовалась женщина. – Дай хоть покормлю тебя! – Благодарю, пост у меня. Лучше, как уходить стану, дай мне эту ковригу с собой за труды. Нельзя было ни есть, ни пить. Только из той кисельно-молочной речки, которая текла на границе, а так изволь голодать. Нет, просиди хоть местный месяц, от истощения не умрешь, но все равно неуютно. Спать, к слову, нельзя было тоже – да тут и не тянуло, в общем. – Да, и оно еще поет, – вспомнила женщина. – Что поет? – Рык сообразил, что отвлекся. – Да кто ж его знает, – по-своему поняла его женщина. – Мычит чего-то само себе. Я как спать лягу, так чую: сидит дитё в ногах, в чурочки играется и напевает. Жах берет! Его тоже «жах взял». Рык не мог не вспомнить пару-тройку ужастиковых растрепанных девочек, которые на экране творили такое, что Чикатило обзавидуется. А как не на экране? – Последний вопрос, мать, – он покосился на деловито сопящего Евсеюшку. – У вас с Сидором были еще дети? *** Он очнулся на диване, заворочался, скинул плед. Было жарковато. Ветерок принес запахи сирени и каштана из распахнутого окна, но они уже не казались неприятными. Тиха открыл рот, но сразу же закашлялся: пересохло в горле. И все-таки он выдавил: – Это… что было? Виктор появился из-за изголовья с большой чашкой в цветочек, сильно запахло кофе. – Волшебное царство, – он терпеливо дождался, пока Тиха сядет и возьмет чашку. – Дивный новый мир. Тиху вообще-то скорее провалы в памяти интересовали – как он попал в лес? Как он вышел к этому дому? – однако они явно были как-то связаны с тем странным местом… с молочной рекой, ракобаранами и бесхвостыми медведями. Тиха опасливо принюхался к темному вареву, но пить хотелось ужасно, и он пригубил, поморщился. Вот такой кофе – крепкий, несладкий – он не любил, а этот еще отдавал дополнительной горечью, будто его держали в термосе, не отмытом после травяного настоя. Он подсознательно ожидал новых глюков – что диван расползется киселем или Виктор превратится в чудовище – однако ничего подобного: диван был крепкий, настоящий, а Виктор просто смотрел на него, сидя на смешной старой табуретке. – Если б не я, тебя бы разорвал медведь. Теперь ты мне обязан жизнью. – Медведя прогнал волк, а тебя я там что-то не видел, – заупрямился Тиха, не желая признавать невероятное. Виктор поднялся, вышел на середину комнаты, ухмыльнулся Тихе и… зарябил, как изображение в допотопном телеке. Тиха даже был готов поклясться, что слышит шум и треск помех. А на месте Виктора уже стоял… волк! Огромный белый волк с алыми глазами. Тиха аккуратно поставил недопитую чашку около дивана и подумал, что самое время повторить трюк с обмороком. Благо, падать недалеко и удобно. Волк, между тем, сделал шаг вперед и расплылся в фирменной собачьей «улыбке», показав жуткий набор желтоватых клыков. «Мама», – сказал Тиха про себя, а вслух прошептал: – Все… все, я вижу, вижу. Зверь, вывалив розовый язык, шумно хакнул, мигнул и пропал. Посреди комнаты снова стоял Виктор, в облике которого ровным счетом ничего не изменилось. Даже футболка не помялась. – Так был я там? – с полуулыбкой уточнил он. – Был, – признался Тиха. – Но… я… я не просил ни от кого меня спасать. Он прекрасно понимал, что бултыхается, как слепой щенок в пруду, но все еще не хотел соглашаться на долг. Да еще настолько огромный. В счет вполне могли потребовать что-нибудь малоприятное и нелегальное. Тиха в жизни никогда ничего серьезнее мальчишеских шалостей не творил и провести на нарах лучшие годы жизни не стремился. – И вообще… Я там из-за тебя оказался, это ты виноват, – ляпнул он, чувствуя, что несет фигню. – А я, может, не тонул вовсе, я, может, подводным плаванием занимался, – передразнил Виктор. – Конечно, что ты повелся на хитрость Ауки и едва не попал на зуб Боровику – это все я виноват. Спасибо хоть баранцам в клешни не полез. – При чем тут грибы? – беспомощно спросил Тиха. Если грибы тут при чем-то и были, то явно не белые, а разве что галлюциногенные мухоморы. Но грибы-то Тиха точно не употреблял. Насколько помнил, как минимум. А с памятью случились непонятки. Бля. – Представь, – после небольшой многозначительной паузы проговорил Виктор, – представь, что есть некое волшебное царство. Или другое измерение, если тебе так легче. У этого… ммм… царства, как водится, есть царь. Царь, несомненно, заботится о том, чтобы его подданные жили более или менее счастливо. Но на жителей иногда нападают. Причем не только люди и звери, но и странные существа, которые для этого царства – норма, хотя зачастую очень неприятная. С людьми и зверями жители сами как-нибудь разберутся, но против существ зачастую нужна помощь. Понимаешь? Тиха нихрена не понимал, но на автомате кивнул. – Вооот, – протянул Виктор. – Ты рассказывал, что не знаешь, куда себя приткнуть, поэтому я предлагаю тебе работу на лето. Своеобразным частным детективом, который специализируется на всяком таком. Ты, наверное, фильмы смотришь, так понимаешь, о чем я. Тиха еще раз кивнул. – Деньжат подзаработаешь, – продолжал Виктор. – Ты же хотел нормальную работу искать и поступать куда-то, да? Кстати, держи аванс. Конверт Тиха заметил только тогда, когда тот настойчиво ткнулся ему в грудь пару раз. Он машинально взял его и пересчитал наличку – приятная сумма, кассир и курьер за полгода столько не заработают. – За каждый летний месяц получишь вдвое больше. В голове крутились всевозможные мошеннические схемы и плохие сценарии. Бабки краденые. Меченые. Фальшивые. Исчезнут через пару часов. А нет… это уже что-то из области «Гарри Поттера». Черт, да то, что тут творится, само по себе из области «Гарри Поттера»! С поправкой на отечественную мифологию. – С деньгами все в полном порядке, – Виктор словно прочел его мысли, хотя, наверное, все сомнения просто отразились на лице. – Вези хоть в обменник, хоть в банк, комар носа не подточит. – Они не исчезнут через сутки? – уперто спросил Тиха, просто чтобы придраться. – Я так похож на лепрекона? – парировал Виктор. – Нет, – довольно уверенно ответил Тиха и сразу же задумался, как выглядят… как бы выглядели лепреконы, если б существовали и жили в современном обществе. Было, вроде, что-то такое в «Сверхъестественном», но он сносно помнил только первые три сезона. – А кто ты такой тогда? – Сибиряки называли нас выродками, – сказал Виктор удовлетворенно, будто Тиха после десятка подсказок наконец-то дотумкался до правильного ответа. Точнее, вопроса. – А еще князьками или цариками. Мне третий вариант больше всего нравится. – Так ты… тот самый царь… ну, того типа волшебного царства? – Именно, – осклабился Виктор. – Ладно, – медленно проговорил Тиха. – Хорошо, я согласен. Про себя он подумал, что терять нечего. Разве что позже заиметь проблемы с органами за непреднамеренный сбыт фальшивых денег. Или заиметь проблемы прямо сейчас с Виктором, если он буйнопомешанный, а кисельные берега и волки-оборотни… пусть… какой-то хитровыебанный гипноз. В конце концов с психами не спорят, а деньги всегда можно сносить в банк да чекнуть, так? Если не пытаться за них ничего купить и в случае чего настучать на Виктора, тогда и проблем особых не будет. Утешив себя этими размышлениями, Тиха уже увереннее повторил: – Я согласен. Что мне надо знать про это твое царство? – Это как компьютерный квест, только серьезнее, – лекторским тоном проговорил Виктор. – Вот тебе базовый вводный курс юного агента. Первое, в том мире не есть, не пить и не спать. Второе, там можно умереть, с большей вероятностью, чем здесь, на самом деле, так что на рожон не лезь: умирая там, здесь ты умираешь тоже. Вопросы? Вводный курс оказался чересчур коротким даже для базового. Тем более, решил Тиха, надо спрашивать, а то подумает, что мне не интересно, и начнет буянить. Он поворошил в памяти компьютерные игрушки и книжки про попаданцев, немного подумал и выпалил: – Что это царство из себя представляет, как туда попасть, как там идет время и есть ли у меня какие-нибудь суперспособности? Вот так. Теперь не прикопаешься, что он проявляет недостаточно интереса. – Хм, разумные вопросы, – Виктор попутешествовал взглядом по оранжевым солнечным пятнам на ковровой дорожке. – Давай по порядку. Место, откуда туда можно попасть, я тебе покажу. Ты там уже был, но, бьюсь об заклад, во второй раз сам не найдешь. Похоже царство на типичное сказочное, полистай русские народные сказки – и будет тебе счастье. Что-то вроде усредненного русского средневековья пополам со славянской мифологией. Про время точно не объясню, но за здешнюю ночь там может пройти хоть сутки, хоть месяц. – И что, месяц не есть и не пить? – ужаснулся Тиха. – И никто не умирал? – От голода и жажды – нет, – Виктор ухмыльнулся явно с каким-то нехорошим подтекстом. – Ясненько… – Из суперспособностей… Оборотничество и мозги набекрень. – В каком смысле мозги набекрень? – ошарашенно переспросил Тиха. Оборотничество как-то проскочило мимо ушей, зато воображение с готовностью сгенерировало несколько достойных кунсткамеры вариков того, как именно выглядит человек с мозгами набекрень. Другое дело, в таком виде существовать не получится, не то что бегать и кого-то защищать или что-то расследовать или что там агенту делать положено. – В переносном, – рассмеялся Виктор. – Жизнь проще покажется, чтобы инфаркт не схватил от первого же домовенка. Иначе ты за всю… за все лето к тамошнему бестиарию не привыкнешь. Качественно же должна усвистать крыша, чтобы не шарахаться от русско-народно-сказочной флоры и фауны. С другой стороны, не схватил же он, Тиха, инфаркт ни от ракобаранов, ни даже от медведей с волками. Виктор смотрел на него совершенно серьезно. Оно и видно, что кое у кого крыша поехала. Правда, вряд ли от сказок. – А оборотничество тебя не интересует? – Интересует, но меньше чем мозги, – проворчал Тиха. – Это как ты только что сделал? – Не совсем. Это как в книжках пишут: кувыркаться через двенадцать ножей в осиновом пне. – Чего? – вполне искренне взвился Тиха. – А цирковое училище перед этим не положено? – Я пошутил, – хрипло хохотнул Виктор. – Нож один и втыкать его можно куда угодно. А вот сальто делать придется. – А если я не умею? – Ту бэд, – не особо заботясь о произношении, сказал Виктор по-английски. – Не дружишь с физкультурой? – Дружу, – слегка покривил душой Тиха. – Но с физкультурой, а не с цирковыми номерами. – Ничего, потренируешься, – дернул плечом Виктор. – Проблема с одеждой традиционная. Придется одеваться и раздеваться. – Да ладно, блин. Серьезно? Боясь, что Виктор раскусит его наигранную заинтересованность, Тиха увлекся и почти убедил себя в реальности всего услышанного. Кажется, пока получалось вполне верибельно. – Придется потерпеть. Ты, главное, на торговой площади в базарный день не перекидывайся, и все будет в порядке. – Тебе бы только хиханьки. А почему ты по-другому превращаешься? – А я белый царик, волк, который гонит облака и изъедает луну, – было непонятно: цитата из какой-то летописи? – А ты будешь так. Простой рыкарь. – Рыцарь? – Рыкарь, – поправил Виктор и счел нужным пояснить: – Древнерусский воин-оборотень. В данном случае, – он неопределенным жестом обрисовал Тихино теловычитание, – на минималках. Тиха решил не уточнять. Рыкарь так рыкарь. Как говорится, хоть горшком назови… – Что ты про облака и луну говорил? – Будет луна, покажу, – был ответ. – Еще что-то? – Эм, – Тиха задумался. – Пока… нет, не знаю. – Ладно, тогда подпишем договор. Тиха прилег, опершись на локоть, и напряженно уставился в белый потолок. Виктор вышел, а через минуту заработал принтер. Еще через минуту ему на грудь хлопнулась тонкая стопочка листов. – На, ознакомься. Если все пункты устраивают, подпиши. – Кровью? – настороженно поинтересовался Тиха. – Чернилами. Договор оказался… скучным. Тиха, конечно, не ожидал увидеть пылающие готические буквы на черном пергаменте, но на необычную работу и документы необычные просятся, так? Но нет, Тиха словно сторожем или охранником устраивался. Права и обязанности сторон, соблюдение правил трудового распорядка, создание условий труда, неразглашение… Тухло и вообще никакой конкретики. Не знаешь, о чем речь, – в жизни не догадаешься. Тиха подписался в нужных местах. Виктор забрал одну копию себе, а вторую – в плотном файлике – оставил ему. – И вот еще держи штучку. Типа талисмана на удачу. Тиха взял подарок почти не глядя и шепотом матюкнулся, когда пальцы обожгло болью. «Штучка» оказалась крупной плоской подвеской в форме волчьей лапы. Зря Тиха не присматривался: когти на лапе были очень острые и вошли в кожу как нож в масло. – Твою мать, – Тиха выронил подвеску на плед и сунул окровавленные пальцы в рот. – Предупреждать надо! Таким талисманом можно себе вскрытие устроить, если на пузо упасть неловко. – А ты впредь смотри, что в руки берешь, – без тени раскаяния отозвался Виктор. – Будешь тяпой-растяпой, первую рабочую ночь не переживешь, не то что лето. – Что, так опасно? – заново насторожился Тиха. Не для того он от контрактов отказывался, чтоб запулили в ту же горячую точку, только под другим соусом. – Не опасно, если тупить не будешь, – Виктор осторожно взял испачканную подвеску за цепочку и отложил в сторону. – Закажу оправу, позже заберешь. Порез был маленьким, но довольно глубоким. Виктор, когда Тиха начал мусолить пальцы ну совсем по-вампирски, принес вату и перекись. – А когда мне приступать? Уже сегодня ночью? – Я позову, – уклончиво отозвался Виктор. На улице совсем стемнело. Одуряющие цветочные запахи навалились со всех сторон, а в густом осиннике вдоль реки начали свистать и щелкать соловьи. Тиха поспешно, не оглядываясь, шагал к дому, боясь сорваться на бег. Подумалось, что телефонами-то они не обменялись. Как Виктор собирается его звать? Выследил, где он живет, и придет ночью в окошко стучать? Не дай бог. Лучше всего, если Виктор забудет, что они общались, и перенаправит свой гипноз-психоз-хуез на что-нибудь другое. *** – Анюткой ее звали, – вздохнула женщина. – Незадолго до того, как Сидор потонул, свел ее кто-то. И понесло ж дитенка зимой во двор. Как была ушла, без кожушка, без валенок. – Что собака? – А Репей молчал. Только на улицу утром выскочил, скулил потом очень. – Как же ты, мать, проглядела-то ребенка? – укорил Рык. – Сидор у соседа был, а я… чего там, задремала около колыски. Девка-то и убежала. – И сколько ей было. – Большая уже. Летом бы восемь стукнуло. – Была так была, – Рык повернулся уходить. – Я к закату вернусь. Пойду по селу поброжу. – Иди, только палку побольше отыщи, – напутствовала женщина. – Репей у нас еще ничего, а у других кобели злющие. Рык в самом деле гулял до сумерек, вызывая любопытные, немного настороженные взгляды. Палка ему не понадобилась: псы подвывали, забиваясь только глубже под ступени и телеги. Когда кануло за лес солнце и мимо прогрохотала подвоза с добром, влекомая спотыкающимися от пережитого лошадьми, Рык направился к дому. Селяне сначала перепугались, но вскорости кто-то узнал свою кобылу, кто-то – собаку или курицу, и люди оживленно бросились разбирать свое имущество, не гнушаясь под шумок стащить и кроху-другую соседского. Затворив дверь, Рык уселся на широкую лавку, которую здесь использовали вместо кровати, и обратился в зрение и слух. Было ощутимо страшновато. Вот оно! Пронесся холодный ветерок, и черный зев печи покраснел – там зашуршали, сами собой воспламенившись, угольки. У Рыка по спине побежали мурашки, а мягкие волосы на загрив… на затылке медленно стали дыбом. Потом полыхнул пучок лучин на столе – на печь упал свет, и Рык, переглотнув, увидел тени: кусок лавки, себя с одной стороны, а с другой – у изножья – тень той самой типичной ужастиковой девочки. Потустороннее дитя то ли что-то мастерило, то ли играло. И тонким хрипловатым голоском пело песенку. Усмирив бешеный грохот крови в ушах, Рык даже смог разобрать слова. Баю-бай, баю-бай, К нам зимой пришел бабай. Мне ребя в мешок кидай, Мамку попросил бабай. Мамка тут и отвечай, Надо, сам и забирай, Ты Анютку забирай, Баю-бай, баю-бай! – Она тебя сама отдала? – тихо спросил Рык. Тень на стене уронила чурочки и мотнула нечесаной головой: – Не, это я намедни кашку Евсейкину пролила, так мамка и закричи, мол, чтоб тебя бабай унес, не нужна мне такая помощница. Вот. А в вечор за мной пришел бабай. Мамка около Евсейки заснула, так я с ним и пошла. И пошла я, и пошла! Засмеявшись, тень исчезла. И тут же стукнула о стену, раскачавшись, пустая колыбелька. От лучин занялась скатерка, но очень быстро новый порыв ветра сбил и прижал пламя. – А Евсейку я не люблю! – колыбелька грохотала, будто проклятое дитя раскачивалось на ней, как на качелях. – Мамка Евсейку любит, а Анютку больше не любит! Дед бабай меня кормил, забавлял, а потом говорит, а иди–ка ты, Анютка, до дому, так я и пошла. И пошла я, и пошла! В окно заглянула яркая луна. Лавка подпрыгнула, а колыбелька сорвалась и грянула о стену возле окна, совсем недалеко от Рыка. Из печи посыпались угли, но, не долетая до пола, вспыхивали и гасли. Рык сидел сам не свой, некстати чувствуя себя многострадальным казаком из фильма «Вий». – Я сначала хотела дом спалить, – все немного успокоилось, и на залитой бледным светом печи снова появилась четкая детская тень. – Да жалко стало: мамке жить негде будет, Репею жить негде будет. А Евсейку я не люблю! Не люблю! – А сейчас тебе чего-нибудь хочется? – спросил Рык. – Чтоб Евсейка помер! Мамка сказывала, что у других завсегда младенцы мрут! Почему Евсейка не помрет? Рык украдкой вздохнул: ревность к младшим братьям–сестрам в любом времени, в любом мире увидишь. Тем более если еще не изобрели курсов молодых мам и умных книжек по психологии, в которых сказано, как распределять заботу на всех отпрысков поровну. – Но ведь тогда твоя мамка совсем одна останется, – бросил он пробный камешек. – Реветь будет. – А я на что? – надуло губки проклятое дитя. – Как мамка реветь станет, так я угольками заиграю, она и развеется. – А хату не спалишь? – спросил Рык. – Не! Я осторожненько! Вот. И что тут поделаешь? Он никогда не умел общаться с детьми. У детей частенько налицо дремучий эгоизм и собственная, порядком извращенная мораль. А уж если этот ребенок – неприкаянный дух, затаивший обиду, то вообще тушите свет. Рык уставился на опрокинутую вверх дном колыбельку и задумался. Тень сидела на другом конце лавки и спокойненько возилась себе с чурочками. – А еще я ляльку себе хочу, – неожиданно сказала она. – Красивую. – Зачем? – рассеянно удивился Рык. – Играться! Ко мне тут тетя приходит и с собой зовет. Говорит, мол, а пошли-ка, Анюська, со мной. Там деток много, все веселые, все играются. Так я и думаю, у их, верно, ляльки хорошие, вот они и играются… А у меня одни чурочки! Не пойду! Засмеют Анютку! Дразниться еще станут! – А тетя красивая? – Красивая, – закивала девочка. – Вся светится. Я б пошла, так ведь засмеют Анютку! – А что ты больше хочешь, куклу или чтобы Евсейка помер? – коварно спросил Рык. Дитя отложило чурочки и глубоко задумалось, подперев ладонью головенку. Тряхнуло волосами и разумно рассудило: – Если у меня будет лялька, то я с тетей к деткам пойду. Тогда пускай лучше Евсейка остается, а то мамка реветь будет, а веселить ее – некому. А нет, так пускай Евсейка помрет, а мамку я сама веселить буду. – Так значит, – на всякий случай переспросил Рык, – если лялька будет, с тетей пойдешь? – А и пойду! – развеселилась девочка. – С лялькой я б пошла! И пошла я, и пошла! Засим дитя совсем разбушевалось, и в хате воцарился настоящий хаос. Лавка скакала, как бык на родео, летали горшки из печи, с новой силой заполыхали угли, по стене металась черная тень, и тонкий детский голосок распевал во всю мочь. Колыбелька, качаясь, ездила по полу, изображая, видно, лодочку. «Анютка! Анютка!» – кликал кто-то из темных углов. Казалось, заскакали даже бревна в стенах, и сквозь щели виден был лунный свет. Сброшенный ошалевшей скамейкой, Рык сидел среди всей этой катавасии и ждал первых петухов. Кукарекуууу! Этот сонный хриплый ор показался Рыку лучшей в мире музыкой. В хате сразу перестало бузить, только громко кракнул о пол самый большой горшок, висевший в продолжении этой безумной ночи под потолком. – Слушай, когда мамка тебе ляльку принесет, куда ее положить? – позвал Рык. – За нашей хатой есть пруд с утями, – немедленно отозвался угасающий, но вполне довольный голос. – Мамка не пускала, утонешь, мол, дак я все равно ходила. Нехай возле воды положит, на красный камушек. «Анютка!» – позвал кто-то в последний раз из угла, и все стихло. Когда совсем рассвело, Рык вышел во двор, потирая усталые от мелькания и игры света глаза. Давешняя женщина стояла за калиткой, бледная, прижимала к груди ребенка и смотрела испуганными глазами. – Как чудило-то, как чудило, – удивленно сказала она. – Мы с Дорушкой думали, сгорит хата или совсем рассыплется. «Дорушка. Соседка?» – Попроси умельца какого, коли есть, пусть куклу хорошую смастерит, – наказал Рык. – Одень в лоскуточки поярче, не жалей, да на красном камне оставь, который у вас около пруда за домом. Тогда не будет больше чудить. Когда Рык уходил, из-под крыльца смущенно выполз пес Репей. Он подождал, пока чужак порядком отойдет, а после еще долго с диким гавом скакал под калиткой. *** Уже совсем рассвело, когда Тиха, пошатываясь, подошел к дому. Пошатываясь не потому, что Виктор всучил ему фляжку с коньяком, типа обмыть первый рабочий день… ночь, а потому что очень хотелось спать. И есть. Просто до невозможности хотелось. Честное слово, поставь кто перед ним тарелку борща и кровать, Тиха бы умер, как тот кот, который не выбрал между рыбой, мясом и сметаной. До холодильника в дальнем конце кухни-веранды он не добрался: дверь в спальню оказалась ближе. Там, едва-едва скинув мокрые от росы кеды, он упал поверх перекрученного пледа и отрубился, словно его выключили. Сон не был глухим и черным – снились ночные события. Как нестерпимо дергал и пульсировал, наливаясь кровью, порез. Тиха понятия не имел, что происходит (воспаление? Заражение? Чем черт не шутит – яд?), и растерялся было, но в стекло ткнулась звериная морда, и огромный белый волк – настоящий!!! – встретил его под окном и увел в лес, на поляну, густо поросшую кислицей, «заячьей капустой». Тиха так переживал, что увиденное окажется глюком, что боялся выпустить его из виду и удрал к белому волку – самому настоящему, черт побери! – прямо через окно спальни, благо то было большое и невысоко. Как царик превратился в человека и заново в волка, уже по всей форме – чтобы показать того, кто «гонит облака и изъедает луну». Луны той была половина от силы, но, освещая человеческое тело, которое медленно плавилось и с глухим стоном билось в примятой кислице, обретая звериные формы, она залилась густым зловещим багрянцем, а потом и вовсе светила мутным расплывчатым пятном сквозь черные тучи, набежавшие на ясное небо. В деревне, славя внеочередное лунное затмение, захлебывались собаки. Как царик показал пустой внутри длинный трухлявый ствол. Тот самый, в который спряталась… Спрятался лесной шутник Аука. Войдя с одной стороны, Тиха должен был дойти почти до другого конца, а там остановиться и, зажмурившись, дунуть через правое плечо и прошептать короткую абракадабру. Впереди немедленно забрезжило серовато-голубое и розово-белое. Оглянувшись, он увидел в красной полутьме часть волчьего силуэта, но не белого, чуть ли не светящегося, а черного. Увидел – и снова решил, что почудилось. Может, такой здесь побочный эффект перехода. Как ощущался мир царика – в самом деле просто и легко, будто жил здесь когда-то раньше, и верилось в существование всего, чего угодно, почти не было удивления – только любопытство и азарт, а верные мысли и решения сами приходили на ум. Как горькое тепло обожгло рот и горло: Тиха предпочитал пиво прочему бухлишку и совсем не привык к крепкому спиртному. «Не отказывайся, Тиша, живой ведь вернулся!» И как хотелось спать… 3 Две недели прошли тихо. Тиха, не стерпев, скатался в город и заглянул в банк. Его преследовало идиотское ощущение, что вот-вот менеджер во все горло закричит: «Ага, фальшивка!» и ударит по тревожной кнопке, вслед за чем завоет сирена и в зал по-киношному ворвутся ОМОН со спецназом, которые под дверью караулили. Деньги, однако, оказались настоящими. Тиха купил всяких приятных ништячков и новый телефон взамен… кхм… принесенного в жертву делу, потому что Виктор компенсировать потерю отказался, заметив, что Ховала целью не был и нечего на побочные квесты отвлекаться. В какой-то момент он заглянул в книжный за комиксами, а вместо них уволок на горбу два кирпича по полсотни широкоформатных глянцевых страниц – двухтомное издание «Славянской мифологии» в твердых обложках. Можно было, спору нет, все это загуглить, но на бумаге красивее и удобнее. Тиха никогда особенно не любил читать – разве что те самые комиксы – но теперь, вооружившись пакетом сока и пледом, в заросшем саду глотал страницы на протяжении всего светового дня, а когда начинало темнеть, перебирался в кресло под бра. Читал и сам себе дивился. Похоже, сальто (усердно тренируемое по утрам) – штуковина вредная, мозги как-то не так переворачиваются. В течение часа после того, как была перевернута последняя страница, Тихе казалось, что он знает вообще все. Через три часа – что все прочитанное благополучно выветрилось. Через четыре осталась оптимистичная мысль а-ля «встречу – вспомню». Литературный запой благополучно кончился. * Очередным ничего не предвещающим вечером Тиха, стоя под тепловатым душем, вздрогнул и чертыхнулся: по пальцам побежали, мешаясь с водой, темно-розовые струйки. Его ждал мир царика. «Кстати, это твое тридесятое царство-государство как-нибудь называется?» «Тирлич-трава». «Трава, гы. А почему трава-то?» «Потому что не гора. Не задавай дурацких вопросов. Почему тебя Тихомир зовут, а не Миша, Петя или Толя?» «Потому что мама назвала!» «А царство я так назвал. Оно мое: как хочу, так и называю» В этот раз белого волка не было. Тиха сам нашел поляну и пролез сквозь упавший ствол. Молочная река с кисельными берегами встретила его приветливо, будто старого знакомого. * – Ты поосторожнее, – страшным шепотом сообщила продавщица теть Поля, щедро поливая сырники густой сметаной. – Вчера Гаврилыч собрание устраивал. – Разозлился, что я не пришел? – невнимательно уточнил Тиха. Валерий Гаврилович – председатель СОТа – регулярно устраивал всякие встречи и собрания, которые Тиха как понаехавший внаглую игнорировал. Правда, раньше ему за это ничего не было. Чего осторожнее-то? – Да нет же, – теть Поля плеснула какао из чайника, который, должно быть, приходился ровесником Тихиной классухе. – Ночью в Бирюках разорвали собаку. Не во дворе, слава богу: она выскочила за деревню, но и отбежала недалеко, метров на тридцать. – Волки? – оживился Тиха. – Наш следопыт, который Михалыч, утверждает, что волк один. Терентий Михайлович был местным участковым. Вскоре после приезда Тиха – по совету все той же всезнающей теть Поли – нанес ему визит вежливости. Михалыч квартировался в доме на самом краю поселка. В большой комнате, увешанной пестрыми коврами, были посетители – заплаканная женщина с сонным мальчиком на коленях что-то строчила на желтом альбомном листе. Михалыч на миг поднял глаза и махнул рукой, подождите, мол. Тиха кивнул и вышел во двор, сел на лавку, наслаждаясь солнышком и прогретыми досками под джинсой. Минут через пять женщина с ребенком на руках сбежала по ступеням и быстрым шагом направилась по тропе, ведущей к Бирюкам. Тиха вскочил с лавки с облегчением – им к этому моменту явно заинтересовался индюк, вытянул шею и затряс бородой. Птица была очень прикольная, но как-то… неуютно великовата. Михалыч выглядел совсем как сибиряк из ссыльных в старых фильмах, и не скажешь, что двадцать первый век на дворе: здоровенный мужик с густыми шевелюрой и бородой, глаза маленькие, но цепкие, и в плечах, как говорится, косая сажень. На подоконнике выглядывал из кобуры табельный пистолет, а около шкафа было прислонено к стене начищенное ружье. Они выпили чаю и поболтали о том о сем. Тиха похвалил ружье, хотя из оружия вынужденно разбирался только в калашах, и беседа зашла о волках. Михалыч даже показал фото с цепочкой четких следов на мокрой земле. Следы как следы, навроде собачьих, но Михалыч долго что-то распрягал про вытянутую лапу и средние пальцы, стоящие вперед. Тиха, если честно, заскучал и перестал ловить каждое слово. Зря, наверное. – Большой? – Тиха первым делом заподозрил Виктора и честно недоумевал, зачем царику охотиться на собак. Из спортивного интереса, что ли? – Нет, – огорошила теть Поля. – Совсем небольшой. Килограммов сорок. – А обычно сколько бывает, знаете? – По-всякому… Михалыч рассказывал, что до шестидесяти. Иногда до семидесяти. Больше – редко. – Тут поживешь – экспертом станешь, – усмехнулся Тиха. – Можно в зоопарке экскурсиями подрабатывать. – Это не смешно! – обиделась теть Поля. – Мне теперь страшно с работы домой ходить. Чего доброго меня волк съест. – Они ж летом на людей не нападают, только зимой или если бешеные, – утешил Тиха, поспешно сгребая крупицы знаний о волках, вслед за чем включил модус рыцаря в сияющих доспехах и, хотя теть Поля была его старше лет на сорок, галантно предложил: – А хотите, я вас каждый вечер провожать буду? – Ну ты скажешь! – теть Поля раскраснелась и шутливо отмахнулась. – Сама уж дойду как-нибудь. А если волк кинется, я его по мордасам – авоськой. *** Алые лучи путались в плакучих ветках. Воздух холодал. – А ты, правда, волком оборачиваешься? – Правда-правда! Слушай, малявка, к тетке-то отведешь али нет? Это уже даже не село было, а хутор какой-то: два дома плюс уйма хозяйственных строений, раскиданных на лугу, окруженном ивовой рощицей и нешироким, мало не завершенным кольцом воды. Где-то среди построек спряталась баня, а в бане, по свидетельству хозяев, «обдериха сбесилась». Рык хотел найти кого-нибудь из взрослых: пускай бы в баню провели и рассказали поконкретнее, чего ждать, но в тот момент, когда он после долгого пути перекинулся обратно в человека, его заметила малявка. И насела почище лихорадки. Строго говоря, она была не такая уж и малявка: лет двенадцать-тринадцать – замуж скоро, но выглядела младше. В мире Рыка такие девчонки уже вовсю красились, маникюрились и познавали прочие прелести женской жизни. – А у нас зимой, как Палашку замуж отдавали, злой колдун хотел свадебный поезд в волков перекинуть, – с непонятной гордостью похвасталась девчонка. – Прям целиком. – Да ну? – Рык сделал большие глаза. – И что? – А вежливец ямку заметил! Повисло молчание. Девчонка дулась от гордости, Рык же пытался связать в логическое целое свадьбу, волков, вежливца и ямку. – Ух ты! – наконец определился он. – А кто у вас вежливец? (Если заметил, значит, почти наверняка, «кто», а не «что»…) – А этого говорить нельзя! – девчонка приложила не очень чистый палец к губам. – Он добрый колдун и с нами живет. Он мне говорил, что злой колдун на дороге длинную ямку выкопал, чтобы Серко и Мохнатко упали, а все волками побежали. А он перед выездам коням на ушко прошептал, что ямка на дороге будет, так они и стали перед нею. – И что, пришлось другой дорогой ехать? – Нет! Вежливец веток набрал и мостик сделал. Все и переехали. – Какой он молодец! – похвалил Рык. – Слушай, дак где старшие, а? – Волчка покажи – отведу, – коварно потребовала девчонка. Рык огляделся, тяжело вздохнул и снова ткнул нож во влажную землю. – Покажу. А ты, пока я буду обратно превращаться, за теткой сбегаешь, лады? – Лады. А почему сам не пойдешь? – Потому, – отрезал Рык. – Закрой зенки и не открывай, пока не скажу. М-да, кто б знал, что тренировки отбой-подъем за сорок пять секунд, которыми поначалу дрючили в армейке, пригодятся вот для этого. Показываться на глаза хваленому вежливцу очень не хотелось. Вполне вероятно, что он сейчас не дома: у доброго колдуна работка неспокойная, ну а вдруг… Девчонка взвизгнула для порядка, но осмелела, подступила поближе и, такое ощущение, перебрала на Рыке всю шерсть. Ага, а еще почесала уши и дернула за хвост. И в нос чмокнула. От такого внимания на волка напал громкий чох, вызвав у девчонки настоящую истерику. – А ты нестрашный, – сказала она, отсмеявшись. – Почти как Жучка. – и убежала за теткой. Конечно, нестрашный. Чего бояться-то. Рык перекинулся обратно, лег на траву и стал смотреть на рыжее закатное небо. Сальто он с того раза прилежно тренировал каждое утро. Синяки с боков, спины и бедер не сходили. На что он только не падал. Уже и одеяла подстилал, и из стога на поле охапку сенца стырил, пообещав себе, что попозже соберет и вернет. Сюда бы маты спортивные… Он совсем задумался, поэтому, когда девчонка привела «тетю», было уже поздно. Кто пришел вместо тетки, стало ясно сразу. Рык сглотнул и укоризненно пробормотал: – Ты ж обещала тетку привести… – Думаю, и я сгожусь, – без улыбки вымолвил седоватый – будто перец с солью – не совсем еще старый мужчина. – Иди-ка погуляй, коза, а мы пока с отроком потолкуем. Девчонка помахала рукой и вприпрыжку исчезла в водопаде ивовых ветвей. Вежливец хмыкнул и уставился на Рыка яркими синими глазами. – Значит, почти как Жучка, а? На что заявился, кутенок? Скот таскать али детей? – Нужны мне ваш скот и ваши дети… – Рык остался сидеть в траве, только подтянул колени к груди. – Я же ничего не делаю! Что вы ко мне пристали? – Да ничего, – одна рука колдуна была заведена за спину, а теперь оказалось, что в ней топор на длинной рукояти. – Просто тебя убью. – Аааа… Но… – Можно, – по-своему истолковал его запинки вежливец. – Этим топором я в свое время зарубил аспида, с той поры супротив волкодлаков самое то. Да только Рыку было все равно, кого в свое время зарубили этим топором. К сожалению, на него, опять-таки из объяснений царика, не надо было тратить ни серебряные пули, ни те самые «змеиные топоры» – сошли бы и обычные. Надо было бежать. Этот чокнутый колдун не молод, а потом – волком – и вовсе поминай как звали. Жаль только задание провалил… Надо было бежать. Но синие глаза гипнотизировали, а еще лучше гипнотизировал красный отблеск на заточенном лезвии. – Дееед!.. – Аюшки? – не оглядываясь, отозвался вежливец и опустил топор. Из-под плакучих веток вывернулся крохотный мальчуган в длинной рубашке. – Деееда! Бежи сколей! Суседко плачется! Вся лодня, говолит, селыми волками побегла, один остался! Рык отстраненно подумал, что проблема оборотничества в этом районе стоит чрезвычайно острая. Неведомый злой колдун, видно, сложа руки не сидел. Отослав мальчишку, вежливец в раздумье качнул топором, негромко помянул нечистого и коротко приказал: – Перекидывайся! Живо! Рык дернулся и нерешительно потянул прочь футболку. Колдун распоясался и соорудил усеченное подобие поводка. Настолько усеченное, что перед глазами поплыли ярко-желтые круги, а язык словно сам собой вывалился набок. Сквозь круги Рык видел, как свободной рукой вежливец собирает в спешке разбросанную по траве одежду, пихает в рюкзак, а рюкзак берет с собой. Короткий путь до двора запомнился смутно: Рык кашлял и все норовил лечь, колдун же, ни в какую не желая ослабить импровизированный ошейник, тянул сильнее. Так, где шагом, где волоком, они миновали плетень и остановились посреди широкого двора. Вокруг ахали, где-то поблизости испуганным лаем заливались собаки. Снова ахали. Кто-то коротко взвизгнул. «Да сколько здесь народу?» – удивился Рык. Через миг способность воспринимать хоть что-то его оставила. * Через несколько дней Тиха походя спросит Виктора: – Почему он не зарубил меня сразу? Много ли времени топором махнуть? – Колдуны обожают все усложнять, – криво улыбнется Виктор. – В его представлении тебя надо было зарубить, перерезать сухожилия на лапах, закрыть монетами глаза и рот, а потом только закопать. Сам понимаешь, на это нужно время. Он же не знал, что топора с тебя будет более чем достаточно. * Душно пахло утоптанной пылью. Сильно запершило в горле и одновременно защекотало в носу – Рык фыркнул раз, другой, а потом так отчаянно расчихался, что аж в голове стало светлее. На улице, в противовес, уже совсем стемнело – он понял это, когда разлепил глаза. Вскочил. Горло отчаянно саднило, а лапы подрагивали. Лапы? Ах да… Рык мгновенно вспомнил, кто он и что произошло. Шею все еще ощутимо сжимало, и что-то глухо, металлически звякало. Он огляделся и понял, что сидит на цепи – как заправский дворовый пес. Только вряд ли вежливец оставит его двор охранять: вернется – и тогда… Рык тихо запаниковал и заметался, бряцая цепью, перед колом, к которому был привязан. – Н… ну-тко не ш-шуметь! – сказал кто-то громким нетрезвым шепотом. – Л-лежать, п-падаль… Только сейчас он заметил в темноте человека. Совсем незнакомого. От человека сильно несло перегаром, чем-то тошнотворно-кислым, наглостью и страхом. Непонятная смесь – и совершенно мерзкая. Пьяный приблизился, сжимая в руке что-то вроде кривой палки. «Коромысло?» – сообразил Рык. Он принялся рассеянно прикидывать, что это, должно быть, какой-нибудь родственничек, который, будучи, как пишут в протоколах, в состоянии алкогольного опьянения, гонялся за девицами у колодца, но единственным трофеем вынес это коромысло и сейчас по вполне объяснимым причинам пребывает не в духе. «Валил бы лучше спать» – недовольно подумал Рык. Тут-то на него и обрушился первый удар. Взвизгнув, Рык присел на задние лапы и недоуменно заморгал. Его никогда не били. То есть он, само собой разумеется, дрался, да и папа, бывало, брался за широкий ремень… но чтобы, к примеру, валили и запинывали – такого не было. А с чем еще сравнить, когда тебя, привязанного, колотят палкой? Это было очень странно. Рык молча прыгал и лязгал зубами, безуспешно пытался достать обидчика и хватал клыками цепь не потому, что так хотелось, а потому что он представлял, как должна себя вести собака, которую привязали и бьют. А самому казалось, будто это и не с ним вовсе происходит. Может, его покалечили бы, а он бы так и не понял, в чем дело, но, не успел Рык окончательно перепугаться, как мучитель уронил коромысло в замахе, сделал несколько нетвердых шагов назад, рухнул навзничь и захрапел. «Алкоголик хренов!» – мстительно подумал Рык. И тут его взгляд упал на брошенное коромысло. «Нож с собой все время таскать пипец напряжно. А по-другому никак?» «Понимаешь, Тиша, это самый легкий и быстрый способ. Веревку надо к чему-то привязывать, огонь – разводить. И хотел бы я посмотреть, как ты потащишь из краеведческого музея, скажем, коромысло…» Коромысло! Через несколько секунд Рык, присев на корточки, расстегнул и отбросил в сторону толстый потертый ошейник. Хорошо, что пришлось перекидываться из волка в человека – шея у человека гораздо тоньше. Случись наоборот – такой фокус бы не прошел. Ночной ветер холодил кожу. Рык покосился на храпящего и брезгливо передернулся: его одежду он не за какие коврижки не натянул бы – лучше уж голышом бегать. Но Рыку повезло: бродя по темному двору (собаки с самого начала прочно сидели под телегой и молчали в тряпочку), он наткнулся на вывешенное на просушку белье. Там он и нашел длинную рубаху – страшненькую, зато более или менее чистую. Тут бы самое время и мотать по-тихому, но задание оставалось в силе. Колдун, если его не съели так усердно им спасаемые превращенцы, наверное, где-то там и заночевал: в давние времена люди еще не шастали без важной причины по ночам. Значит, действовать можно, по крайней мере, до рассвета. Серебристый кусочек луны честно пытался разбавить темноту, но получалось пока не очень. Рык призраком бродил вокруг хат, пока в очередной постройке, с которой он познакомился чуть ли не носом, не узнал баню. Даже не внешне – по запаху, видно, топили вечером. Вот ведь люди: обдериху боятся, а моются. Средневековье какое-то прям неправильное, с такими-то чистоплотными жителями… Рык приоткрыл дверь, глубоко вздохнул и юркнул внутрь. И тут понял, что здорово пролетел: темень стояла кромешная, а огня взять неоткуда: зажигалка осталась в рюкзаке, а рюкзак вежливец куда-то закинул. (Очередная проблема… его придется найти.) Он вышел, присел на корточки у порога и задумался. Пути решения проблемы роем ошалевших пчел вились в голове – один другого глупее. Пойти в хлев и пнуть свинью. Свинья поднимет визг… Ага, или отгрызет ногу… Нет, пускай просто поднимет визг – тогда прибежит хозяин. Прибежит он, естественно, с лучиной или свечкой. Если он эту свечку куда-нибудь поставит, тогда тихонько подкрасться и унести ее. Стоп, хозяин явно заметит, что свет куда-то удаляется! Он же может вообще ничего никуда не ставить – тогда… вырубить хозяина? Свечка упадет и потухнет, а то и вовсе пожар начнется. Вопрос второй, куда и как сильно бить, чтобы надолго вырубить хозяина и не съест ли бездыханное тело свинья… Нет, все не то! Рык тяжело вздохнул и поежился: в тонкой рубашке становилось холодновато. Он злобно покосился на чернильно-черную щель приоткрытой двери. Хотя… за дверью – брезжило: слабенький-слабенький зеленоватый свет наползал сверху и, кажется, разгорался. «Привидение не иначе», – мрачно решил Рык. Заглядывать прям ооочень не хотелось. Он все-таки, не поднимаясь, потянулся и чуть-чуть толкнул дверь. Под потолком, словно потусторонние солнечные зайчики, кружились маленькие огоньки – они и были причиной неожиданного «посветления». Теперь можно было рассмотреть и широкие полки, и печь с камнями, и забытую с вечера большую кружку и… черное мохнатое существо размером с мелкую кошку. У существа горели глаза, совсем как огоньки под потолком. – Ты… банница? – без особой надежды на ответ спросил Рык. Он не был уверен, что подобные нечистики умеют разговаривать. Мохнатый попятился и забился под полок. – Не бойся, – Рык осторожно поднялся и вошел в баню. – Я тебя не обижу. И тут – одновременно с тихим хлопком закрывшейся двери – все разом исчезло: и огоньки, и существо. Со всех сторон упала кромешная темень. Рык почувствовал себя так, будто проглотил полутораметровую сосульку, и она в нем застряла: холодом продрало от макушки до пяток. От страха ослабли ноги. Было очень темно. Рык, пытаясь подавить панику, дышал через раз, а то и через два. Едва он сумел немного собраться, как скрипнула дверь – процесс проглатывания сосульки повторился. Но баню залило, хоть слабым, но обычным – не гнилушечным – светом, и на порог ступила Ируся. – Привет, – она затворила дверь, смущенно одернула футболку и осторожно примостила свечку в углу. – Ты чего это ночью париться вздумал? Ты ж, вроде, вообще бани не любишь? Да, он не любил бани. Он-то и парился два раза, в глубоком детстве. Мама, кутая его, раскрасневшегося и недовольного, уговаривала, чтобы не толкался, «а то мама сейчас упадет на горячие камушки и изжарится». Педагогично – сил нет! Ируся приходилась ему троюродной сестрой и хорошей подругой. Когда они были маленькими, то, случалось, мылись в одной ванне и, играя в «Титаник», забрызгивали даже потолок. Такие сны, наверное, снятся иногда если не всем, то многим – когда видишь человека, и знаешь, что это не он, потому что минуту назад видел его в другом месте. Рык не был исключением. И, хотя двойник не отращивал когти-клыки и не превращался в жуткого монстра, это всегда было очень страшно. Что Ируси здесь не могло быть в принципе, понял бы и последний дурак. А Рык понял, с кем имеет дело. Это была не банница (она же обдериха), а шишига – злой дух с задатками оборотня, в смысле, не волка, а того, кто умеет менять обличье, надевая личину человека, знакомого жертве. Рык заметил, что уже не дрожит от холода – температура в бане быстро поднималась, и когда Ируся, поболтав кружкой, плеснула на камни, те весело зашипели. – Так как? – Ируся помахала березовым веником. – Помахаемся или так посидим? – Так посидим, – Рык с тоской покосился на дверь: дверь затянуло паром, который, рассеявшись, открыл идеально ровную стену. Температура поднималась. Шишига принимает облик знакомой, ведет человека париться и может запарить свою жертву до смерти. То ли веником забить, то ли просто удушить жарой – какая разница… Рык сполз на пол – здесь было чуть-чуть прохладнее. Ируся, напротив, уселась на полок и расплылась в улыбке. – Жарко, братик? Просто ты непривыкший. Уверена, через пару часиков тебе понравится. «Через пару часиков я превращусь в паровую котлетку, сестричка». Рык начал припоминать хоть какую-нибудь молитву. Здесь стояли странные времена, когда христианство причудливо переплетается с язычеством, и обе веры вполне себе мирно сосуществуют: ты и молитву прочитай, и святой водой брызни, но черную курицу под порог тоже зарыть не помешает. Так же и демоны: они еще не перешли в разряд тех, кто бесплотен и пакостит в душах людей – их много разных, очень даже материальных, и живут они везде. «Да воскреснет Бог, и расточатся… расточатся… врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица пла… огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся… крестным знамением, и в веселии… сказывающих… глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняй… бесов… бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшаго силу диаволю… В школе, классе в шестом-седьмом, на очередной классный час заявился батюшка. Классная подстраховалась: накануне заставила подопечных выучить по молитве – решила, что ли, что священник проверять их будет? Почти все позаучивали «Отче наш», а он решил выпендриться. Впрочем, батюшка ограничился лекцией о вреде плохих привычек, и молитва не пригодилась. Тогда – не пригодилась. – … и даровавшаго нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякаго… всякага супостата. О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! – крестика на Рыке, естественно, не было: цепочка бы лопнула при превращении. – Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки». – Аминь! – как мог громко завершил Рык. Сначала ему показалось, что ничего не вышло: Ируся продолжала сидеть и улыбаться. Между тем, у него застучало в ушах, а горячий пар, заволокший баню, жег глаза, нос и горло. На какое-то мгновение Рык потерял сознание, а когда очнулся – никого рядом не было, зато появилась дверь. Кашляя, Рык вывалился в нее и окунулся, как в прорубь, в прохладу весенней ночи. «Так и воспаление легких заработать недолго», – с досадой подумал он и, морщась от ощущения вымокшей рубашки, облепившей тело, сел в колючую траву. Из приоткрытой двери все еще валил белесый пар. Не до конца придя в себя, Рык пропустил тот момент, когда в пару прочертилась черная фигура, позолоченная свечным огоньком. – Кутенок, – констатировала фигура, и в знакомом голосе не было ни удивления, ни злости. – А я гляжу: один ошейник валяется. Сбежал, думаю, а ты, значит, попариться решил? Ты б поосторожнее, у нас там банница… – Н-не банница, – выговорил Рык и, пригнувшись, бросился наутек, не разбирая пути. Он промчался по двору, чуть не врезался в забор и, перескочив калитку, юркнул под душные ивовые водопады. Ив было много, слишком много, а шаги позади не умолкали. Вот тебе и пожилой человек (да еще с топором!), вот тебе люди не ходят по ночам… С хрипом разорвав ветку, которой, как петлей, захлестнуло шею, Рык потерял равновесие и кубарем выкатился на полянку. И сел, обреченно зажмурившись и глотая воздух. Сзади хрустнуло несколько раз – и резко стихло. Рык понятия не имел, как это, когда тебя топором по голове, но на всякий случай приготовился – и ничего не случилось, только рвалось чуть ли не над ухом надсадно сиплое дыхание. Он чуть-чуть повернул голову и дернулся: лезвие покачивалось почти около виска. Естественно, к топору прилагался и сам вежливец, но смотрел он не на смирившуюся жертву, а строго прямо. Тогда Рык сам развернулся обратно, открыл глаза уже нормально, глянул – и остолбенел. Это было… деморализующе. Целые облака бледных огоньков освещали группу девушек, одетых в длинные белые одежды, которые – прозрачные и мокрые – не скрывали вообще ничего. За девушками поблескивала вода: здесь кусочек рва разливался, превратившись в небольшое озерцо. По траве там-сям горели низенькие костры, и девушки, разбившись по трое-четверо, водили вокруг них хороводы. На неожиданных гостей девушки покуда не обращали ровно никакого внимания. Рык не знал, сколько он вот так просидел, пока из ступора не вывел злой шепот. – Мавки, – вежливец с усилием присел на корточки. – Нави бледные… – Де-евоньки! – ближайшая мавка обернулась и всплеснула тонкими, будто дымные струйки, руками. – Гляньте, кто к нам пожа-аловал! У нее был чарующий голос – тихий, но ясный, призрачный и напевный. – Гости-гости-гостиииинушки! Не успел Рык и глазом моргнуть, как их окружили. Прозрачные и легкие они были, как утренний туман над водой, но при этом казались вполне настоящими, настолько настоящими, что, несмотря на зябкость и страх, разом стало очень жарко, будто снова в бане очутился. Или втыкал в порнушку – так даже точнее. Неясно, чувствовал ли вежливец то же самое, но пока ничего не предпринимал, а только зло бормотал себе под нос. – Не откажи-ите, – протянула ближайшая. – Погра-айте с нами. – Да-да! – колокольчиками разнеслось по поляне. – Поиграйте с девча-атами! Дальше был не то гипноз, не то сон. Но то был приятный сон: шелковистая трава послушно не колола босые ноги, тихо плескала вода, а руки девушек оказались мягкие и прохладные. Названий этих игр Рык не знал: в такие играли, наверное, лет за восемьдесят до его рождения – они были негромкие, долгие и очень живые: когда ты молод, беззаботен, а впереди еще целая теплая ночь… До самого рассвета. Небо мерцало: огоньки над головами играющих водили собственные хороводы. Змеиный топор, забытый, дремал под запутанными стеблями, и казалось, что так и надо, и чтобы утром над ним расцвели одуванчики. Очнулся Рык от того, что над макушкой сомкнулась вода. Несколько бесконечных секунд он снизу смотрел на переливчатый серый полог, а потом чья-то рука схватила его за шиворот, натянув ворот на самые уши, и выволокла помельче. – Везучие мы, – хрипло сказал вежливец. – То ли время их не настало еще, то ли вода неглубокая. Рык позабыл дышать. Румянец на щеках вежливца быстро серел, одной рукой он все еще сжимал Рыка за ворот, а в другой у него был давешний топор. Даже морально настроиться не успел. … и чтобы утром над ним расцвели одуванчики. *** Есть хотелось – страшно. Волк, небольшой такой, подкрался к дому, чтобы учуяла собака. Он бы лучше загнал дикую козу или зайца, но то ли прыти не хватало, то ли умения… В общем, пришлось довольствоваться собакой. Да и ту еще поймать надо. Не говори гоп… Естественно, волк так не думал, но если бы умел – точно бы подумал. А пока он просто хотел набить ноющее от пустоты брюхо. Волк был молод и не умел голодать, он в этом отношении недалеко ушел от выброшенного на улицу домашнего пса. Он специально подошел по ветру, чтобы тот подхватил его лесной запах и с размаху бросил в нос подзаборной псине. Чтобы та одурела от вседозволенности и выскочила на опушку. Чтобы вонзить, наконец, зубы и знать, что это – еда. Собака сомневалась недолго. Она еще оглядывалась на дом, но рядом не было хозяина, который отозвал бы дуру обратно. Собака вскочила на свою будку, оттуда через забор перепрыгнула на соседский сарайчик и пулей вылетела на широкую улицу. И уж тогда, взбивая едва послушными от охотничьего азарта лапами мелкую серую пыль, она кинулась к деревьям. Но зверя там уже не было, остался один лишь запах. След собака потеряла почти сразу же: она, как и волк, была молода и неопытна. И не поняла, как же ей на этот раз повезло. Волк, пригнувшись, махал туда, где всходило солнце. Ему хотелось вернуться и съесть собаку, но его звали. Там он был нужен. 4 Тиха просыпался долго. Так получалось иногда: он отрубался после трудов праведных слишком рано, просыпался в два и всю ночь сидел за компом. В кровать падал, когда небо становилось бледно-голубым, в недалекой роще щебетали утренние пташки, а окна дома напротив начинали отражать восходящее солнце. Уткнувшись щекой в подушку и поглядывая одним глазом, Тиха сонно, промахиваясь мимо нужных цифр, ставил будильник – спать, бывало, оставалось час-полтора, не больше. Он просто натягивал на голову одеяло, чтобы свет не мешал, и медленно засыпал. Холодно и… мокро? Тиха хотел укрыться, но теплого одеяла не нашарил. Его вообще никакого не было, одеяла в смысле. – Земля холодная. Подхватишь пневмонию и загнешься. Глупо получится. Вот тут-то он и проснулся. Поляна, трухлявый ствол, почти светло, но луна еще светит. Виктор, стоит рядом человеком, смотрит насмешливо. – Он… меня убил? – Наверное, – Виктор пожал плечами и участливо поинтересовался: – С кем-то не поладил? – Ага… – Тиха непонимающе нахмурился. – Ты же распрягал, что умрешь там, умрешь и здесь. Соврал? – Утаил часть правды. Первая смерть прощается. – А чего мне сразу не сказал? – Чтобы не расслаблялся. Будешь думать, что могут убить, больше будешь по сторонам смотреть. Теперь, впрочем, уже все равно. – Мои вещи! – Новые купишь, я тебе для чего зарплату плачу, – Виктор подпустил к уголкам губ улыбку. – Хотя, если с ними ничего не случилось, можешь просто забрать в следующий раз. Тиха подумал и решил, что, зарубив оборотня, колдун едва ли оставит его пожитки. Небось, сжег уже. – Там было что-то ценное? – Да нет. Рюкзак только ж-жалко и од-дежду… Он, наконец, начал дрожать: то ли от предутренней зябкости, то ли от страха, а скорее – от всего разом. – Поднимайся и дуй домой, – от внимания Виктора это не укрылось. – У меня от одного твоего вида горло дерет. Тиха подчинился, тем более у самого уже в горле першило. Еще заболеть не хватало. Наступая сначала на корешки – в лесу, потом на камушки – на тропе – Тиха, чертыхаясь, добрался до дома. Последние сто метров прошли на автопилоте: сонная дымка заглушила и грызущий голод, и пощипывание исцарапанных ступней, и пронзительный холод, от которого чувствовалось все поджавшееся тело, до последнего ребра. В спальне Тиха кое-как стянул мокрую ледяную рубашку и, запихав ее под матрас, укутался в одеяло и покрывало. Наконец-то стало тепло. Тиха уснул даже быстрее, чем мгновенно: оказывается, умирать – это так утомительно… Черную яму сменяли бредовые сны-не сны. Болело все, и эта боль как бы разделила его на несколько частей: голова – отдельно, ноги – отдельно, шея и спина – тоже отдельно, а желудок и вовсе кто-то осторожно вытащил и отложил в сторонку. Там он и болел тихонько – тоже сам по себе. Хотя, какой желудок у робота? Да, у робота, ведь человек не разбирается на запчасти! Все надо будет починить: вызвать кого-то с гаечным ключом и промасленной тряпкой… Тиха прорывался к реальности с боем: чтобы осознать, что он не части механизма, а один живой человек, потребовалось время. Но очень скоро он снова ощутил себя единым целым. Только вот болеть от этого ничего не перестало. Вытянувшись под одеялом, Тиха лениво соображал: ноги сбил, по шее и спине в Тирличе сильно досталось коромыслом, желудок элементарно требует наполнения, а голова?.. Что если возвращается та самая непонятная боль, которая подкосила его у дома Виктора? Тут Тиха с усилием послал свою мнительность подальше и решил, что по голове тоже перепало коромыслом. Или вежливец отрубил. Солнечный луч бросился в закрытый левый глаз, пуская по внутренней стороне века красноватые пятнышки. Тиха совсем проснулся. За окном надрывались птицы. Тиха осторожно сел на постели – и все равно болезненно скривился: ныли даже те мышцы, что не указаны в учебниках анатомии, а в затылок кто-то неспешно и изощренно вкручивал толстый тупой штопор. Хотя, в общем и целом, терпимо. Зато – ни следа простуды. Тиха натянул штаны и, ковыляя, будто столетний дед, вышел на кухню-веранду. Достал из холодоса вчерашнюю гречу и припал, не разогревая. Примерно на половине порции в голову пришла неприятная догадка: Тиха подхватил тарелку и вернулся в комнату. Так и есть, простыней будто вытирался, не помывшись. Собственно, так оно и было: следы от валяния на припорошенной влажным песком травке и блуждания босиком по лесу явственно отпечатались на постельном белье. Не иначе как предстояла большая стирка. Почти до самого вечера было туманно, зато часам к пяти тучи разошлись и весело засияло солнце. Понтон, обычно обретавшийся метрах в трех от берега и служивший в равной степени для рыбалки и прыжков в воду, вытащили на берег, полностью прикрыв миниатюрный пляжик. От теплых, местами продавленных досок поднимался пар. Тиха залез на понтон и лег позагорать, не раздеваясь: пресловутое коромысло, к сожалению, оставило не только боль в мышцах. По синему небу бежали рваные облака, глухо плескала вода, и, если не смотреть на дальний берег, можно было представить, что ты плывешь. Правда против течения. На берегу местные рыбаки оставили удочки, и вокруг поплавков плескали мальки, общипывая наживку. В общем, хорошо было, спокойно… – Кстати, ты верхом ездить умеешь? Тиха сам не знал, что можно подпрыгнуть, лежа на спине. Но именно это и сделал. Глухо отозвались доски под затылком и лопатками. – Чччччтоб тебя… – Куда? – Никуда, – Тиха хмуро посмотрел на Виктора, который стоял на склоне. – Зачем верхом ездить? – В Тирличе придется прокатиться с тамошними пацанами в ночное, – мирно пояснил Виктор. – Вот, решил поинтересоваться на всякий случай. – Не умею, – буркнул Тиха. – Жаль. Хотя это поправимо… – Предлагаешь совершить набег на деревню и увести табун? Нет, спасибо, – Тиха опустил ноющий затылок на руки и снова посмотрел в небо, которое уже не радовало. – Не нужно так утруждаться, – ухмыльнулся Виктор. – На ближнем краю деревни есть дом такой… с резными воротами. Там живет Лапоть. Поставишь ему бутылку, и он с радостью одолжит лошадь. Тебе же не на большие скачки, только чтобы в седле держаться. – Мммм… – мучительно протянул Тиха. – А когда моя следующая великая миссия? – Дней через шесть-семь. За это время можно и к большим скачкам подготовиться. Тиха так не считал. Но когда выразил свое мнение вслух, оно ушло пустому берегу. Тем не менее назавтра он, с заходом в гастроном, покорно поплелся разыскивать Лаптя. Искать, собственно, не пришлось. Домишко действительно стоял на краю Бирюков и красивым резным воротам не соответствовал. На лугу, который начинался сразу около дома, отгораживая его от леса, паслась небольшая симпатичная лошадка в яблоках. Тиха громко постучался, и из ворот сразу выкатился Лапоть: был он на голову Тихи ниже и раза в четыре старше. Едва взглянув на бутылку, старичок без единого слова скрылся за углом, спустя полминуты снова появился – с седлом и уздой. Умело «одел» лошадку, выхватил из рук недоумевающего Тихи бутылку и все так же молча исчез в доме. – Ээ… – сказал Тиха. Лошадка посмотрела на него и согласно фыркнула. Тиха подошел, осторожно протянул руку и погладил животное по длинной морде. – Хорошая девочка. Знать бы еще, как тебя зовут. Лошадь шумно вздохнула и, не обращая внимания на узду, продолжила завтрак. Тиха беспомощно смотрел на нее, соображая, как бы это вскарабкаться. На лошади он никогда не сидел, даже в детстве не катался ни в парке, ни в цирке. В фильмах же ковбои и мушкетеры так ловко вспрыгивали на коней, что было ясно: в седле они и родились, а потому ездить не учились. Фильмов про полных в этом отношении дилетантов почему-то не показывали. – Что мнешься, как жених в первую брачную ночь? – подбодрили сзади. – Рожай уже. – Ты б определился, жених или рожать, – тихо и злобно проговорил Тиха. – Что ты за мной таскаешься, как хвост? – Проконтролировать решил, – Виктор огляделся и, поджав ноги, приземлился на траву. – Дело опасное. Шею еще свернешь. А если серьезно, лошадь перед тобой – почему не садишься? – Не умею, не видно, что ли? – грубо ответил Тиха. Испорченное на пляже настроение становилось хуже с каждой секундой. Как бы до драки не дошло. – Ты не в духе, – указал на очевидное Виктор. – Что случилось, Тиша? Яичница пригорела или жопа? Тиха был в секунде от того, чтобы попытаться ему врезать, но сдержался и только ядовито спросил: – Так и будешь сидеть и смотреть? – А что? Спину тебе подставить? Так я вроде не верный вассал. Левую ногу в стремя, – скомандовал Виктор. – Правой рукой держись за седло, а левой за холку. Подтягивайся и перекидывай правую ногу. С третьего раза получилось. Тиха взгромоздился в скользкое седло, выпрямился и с неприятным удивлением заметил, что лошадка, оказывается, не такая уж маленькая. – Ноги глубоко в стремена не засовывай и разверни кисти, ты поводья не так держишь. Пятки вниз. Вниз, я сказал! Через несколько минут удалось добиться, чтобы руки, ноги и спина приняли правильное положение. Виктор немного откинулся назад и наигранно прищурил глаз: – Красавец! Петр Первый отдыхает. Дело за малым: научиться ездить. – А как ей управлять? – Снять с ручника, выжать сцепление и поддать газку. Да что за день сегодня такой паршивый? Тиха не любил острых на язык людей: он не умел с ними общаться, потому что ответные колкости, пусть и очень остроумные, приходили на ум минут через пятнадцать, когда собеседник успевал сто раз забыть, о чем говорил. В разговорах с приятелями в подобных случаях выручал подзатыльник, но бить Виктора он поостерегся. Тем более, с лошади – ну никак не дотянуться. – Хлопни ее поводьями и ударь пятками. Сильнее бей! Под тобой лошадь, а не мамин сервиз! Лошадка повела боками и пошла. Движение не было резким, но Тиха все равно пошатнулся и крепче сжал колени. – Эй, куда она меня везет?! – Тяни правый повод! Лошадь, которая, видимо, решила было покатать всадника по лесу, послушно развернулась, но зачем-то отвела голову чуть ли не к Тихиной ноге и принялась крутиться на месте. – Э…эй! – Не тяни так сильно, божедурье! Ослабь! Тиха в панике опустил поводья. Лошадь тут же остановилась и снова фыркнула. Как показалось Тихе – укоризненно. – Прости, маленькая… Минут через двадцать Тиха усвоил-таки основные правила управления и теперь довольно уверенно наворачивал неширокие круги по лугу. Виктор сидел в траве, изображая центр воображаемого манежа. – Теперь пусти ее рысью. В детстве они играли в лошадок – с той же Ируськой. Но там никакой уздечки, естественно, не было, поэтому все команды отдавались голосом: «шагом!», «рысью!», «галопом!», «на дыбы!». Да… Определенно играть было проще. – Рысью, – послушно сказал Тиха. Лошадка хоть бы ухом повела. Зато не преминул среагировать Виктор: – Она лошадь, а не собака! Ей твои команды, как тебе «Слава, идем кушать». – Я не Слава. – Вот и я об этом. Пришпорь ее. Тиха ударил пятками. Лошадка подтянулась и пустилась крупной рысцой. Тиха начал подлетать в седле, и приземление каждый раз оказывалось не из приятных. «Б-блин, да я нед-делю б-буду как б-бульд-дожка после б-бомб-бежки ходить!» – с ужасом подумал он. Мысли выходили такие же тряские, как и рысь. – Здесь главное – войти в ритм, – сочувственно заметил Виктор. – А не то долго будут болеть разные интересные места. Легко сказать «войти в ритм»! Особым тугоушием Тиха не страдал (даже гитару иногда удавалось настроить), но никакого ритма покуда не угадывал. Лошадка добросовестно рысила по кругу. Тиха добросовестно подскакивал в седле. Несколько бесконечных минут Виктор наблюдал за его потугами, а потом небрежно заметил, будто продолжая незаконченный разговор: – Вот поэтому настоящие мужчины всегда ездят галопом. – И, поднявшись, отломил длинную хворостинку. – Сейчас я ее подгоню. – Ага… Э-эй! Ты кого подгонять собрался?! – Сорян, немножко промахнулся… Спустя два часа Тиха мог похвастаться успешно пройденным курсом начинающего кавалериста, тремя, по счастью удачными, падениями в траву и той самой бульдожьей походкой в перспективе. – Фффух… – он, цепляясь за гриву, по шее лошади кулем сполз на землю и уселся в порядком вытоптанную траву. Виктор подошел к переводящей дыхание лошадке и, достав из кармана что-то съедобное, принялся ее потчевать. Та громко хрупала и роняла крошки прямо на голову Тихи, сидящего чуть ли не под копытами. – Сахарок. Хочешь? – Нет, спасибо. А почему тебя лошадь не боится? – Понимаешь, – Виктор закинул в рот кубик рафинада и захрупал не хуже лошади, – я могу поставить себя так, чтобы животные не боялись. Хотя обычно боятся. – А меня? – А ты лицом не вышел. Тебя только собаки с кошками боятся, да и то больше в Тирличе, не здесь. Тиха взъерошил волосы, вытряхивая крупинки сахара, и с трудом встал на ноги. – Прими горячий душ, а то к вечеру не поднимешься, а завтра утром и подавно. Лучше бы, конечно, ванну, но условия здесь не те. – Всенепременно, – искренне пообещал Тиха. А сам подумал, что для горячего душа, как это ни печально, тоже условия не те. Придется, видно, завтра не подниматься… Виктор, попрощавшись, зашагал к дачам. Тиха долго пытался докричаться до Лаптя, но тот, верно, уже успел потребить плату за катание по назначению и упорно не отзывался. Оставить животное так было жалко, и Тиха умудрился стянуть с лошади и седло, и узду. Все это он аккуратно сгрузил на крыльцо, прикрыл ворота и, похлопав лошадку по боку, захромал по той же дорожке. * Ясная и солнечная с утра, к ужину погода явственно ухудшилась: в девять на улице было темным-темно, кроны деревьев метались на фоне свинцово-серого затянутого неба. Грома, правда, почти не слышалось, зато молнии сверкали через каждые несколько секунд, на доли мгновения заливая комнату ярко-белым сиянием. На столе и подоконнике стояли найденные на чердаке старомодные лампы со свечами – не столько ради романтики, а чтобы не рисковать коротким замыканием или еще чем в том же духе. Тиха валялся на кровати и сквозь залитое дождем стекло наблюдал за быстрыми черными и белесыми облачками на дымчатом фоне. В памяти всплыла вожатская песенка, старая, но недавно завирусившаяся в ТикТоке, всплыла и залипла, так что он мурлыкал ее про себя снова и снова, как заевшая пластинка. Солнца не будет, жди, не жди, Третью неделю льют дожди, Третью неделю наш маршрут С теплой погодой врозь… А у костра ни сесть, ни лечь. Как не устанет дождик сечь? Слушай, давай станцуем вальс В ритме дождя… Здесь тоже шел дождь – частый, но мелкий-мелкий, какой остается после долгого ливня: морось оседала на потемневших плитах и сыром дереве массивной лавки. Пахло как на морском берегу после шторма. Джинсы мокрые будут, справедливо рассудил Тиха и поднялся. Но тут же упал обратно: в затылок вонзился давешний тупой штопор и перед глазами поплыли яркие неровные пятна. На несколько секунд он перестал воспринимать окружающее, а когда пришел в себя, то увидел под источенной ветрами и дождями горгульей белого волка. Волк, потяжелевший от мокрой шерсти, не то дремал, приоткрыв алые глаза, не то следил. Пушистый хвост пачкался в мутной дождевой воде. Виктор, сказал Тиха и поморщился: голова болела даже от звуков собственного голоса. Виктор поднялся – человеком – и подошел, осторожно переступив с жухлой травы на каменную дорожку. С его одежды и волос текло. А у Тихи снова все пошло кругом перед глазами, и, чтобы не потерять сознание, он подставил лицо холодному дождю. Виктор, через несколько долгих секунд он осторожно опустил голову и слизнул с губ горькую влагу, почему у меня болит голова? Почему у меня такие большие зубы? передразнил Виктор, чтобы съесть тебя, Красная Шапочка. Тиха против воли ухмыльнулся и тут же мученически зажмурился. Больно? спросил Виктор. Тиха хотел кивнуть, но, опомнившись, только утвердительно опустил веки. На затылок легла чужая ладонь – на момент, чтобы отняться и унести с собой и тупой штопор, и муть перед глазами. Больше не будет больно, сказал Виктор. И Тихе стало хорошо, только глубоко-глубоко внутри пряталась тревога. Здесь было тихо – кроме шелеста дождя, и тесно было – молочный туман отсек для разговора один лишь кусочек, вмещавший прогнившую скамейку, статую горгульи и несколько метров мокрых каменных плит. Хорошо, признался Тиха, я сделал все, что ты от меня хотел? Виктор улыбнулся и покачал головой, нет, до осени еще далеко. Тиха озабоченно нахмурился, ты меня спас, я могу дать что-то еще взамен? Виктор смотрел на него ласково, как отец на озорного, но любимого сына, можешь. Что? спросил Тиха. Порыв ветра, прогремевший в кронах невидимых деревьев, заглушил ответное слово, оставив только короткое движение губ. Но ведь Виктор сказал что-то, сказал что-то очень важное… Что? Ты… Ты… Оглушительно грянул гром. Тиха разлепил один глаз, увидел окно – мутное пятно сквозь завесу ресниц. Пятно вспыхнуло грозовым электрическим светом и погасло. Виктор сказал что-то… очень важное… Здесь тоже шел дождь – частый, но мелкий-мелкий, какой остается после долгого ливня: морось оседала на потемневших плитах и сыром дереве массивной лавки. Повтори, попросил Тиха, я не услышал из-за ветра. Виктор улыбнулся и присел на корточки рядом с лавкой. Ветер немного развеял туман, обнажив неясные очертания то ли разрушенных построек, то ли старых деревьев. Я могу дать что-то взамен? Ответное слово, короткое движение губ – душу. Испугавшись, Тиха резко откинулся назад, ударившись о каменно-твердую спинку. Не бойся, сказал Виктор, я ничего тебе не сделаю. Ты будешь убивать людей, а люди в отместку убьют тебя. И тогда я приду и заберу твою душу. У Виктора были ярко-алые глаза, совсем как у огромного белого волка. И его ладонь, потянувшись, легла Тихе на грудь, холодом прожигая свитер. Когда холод добрался до сердца, Тиха закричал. * Волк чуял мясо. Он был голоден – как всегда – а здесь уже не раз находил еду: потроха, поросенка, теленка… Волк осторожничал, как впервые, кружил, ронял слюну, наконец, набравшись смелости, подскочил и рванул клок шкуры вместе с мясом. Отскочил. Проглотил. А спустя пол-удара сердца на том месте, где только что стояла его лапа, с лязганьем хлопнули смертоносные железные челюсти, взметнув облачко земли. Развернувшись и поджав хвост, волк метнулся прочь, подальше от предательской тропы, которая так щедро кормила несколько дней и так низко его обманула. Больше он сюда не вернется.