Белый царик (главы 5-6)

5 Они смотрели настороженно, оценивающе, и Рык поежился. Надо было чего-то сказать, и он ляпнул: – А чего их сторожить? Сами, что ли, попастись не могут? – Не могут, – глухо отозвался старший мальчуган. – Там дрекавак. Рык захлопал глазами. Наверное, физиономия у него сделалась глупая на редкость, потому что другой парень смягчился и объяснил: – Он орет жутко. И скотину жрет. – Может, волки? – демократично предположил Рык. – Не. Те не так. Рык чувствовал себя так, будто попал в повесть «Бежин луг» из школьного учебника. Лошади есть, деревенские мальчишки есть, нечисть тоже где-то там имеется, и луг скоро будет. И дай бог, чтобы дело ограничилось страшилками у костра. Неведомый дрекавак даже с первого знакомства казался уж очень хищным. А если он «скотину жрет», кто ему помешает заодно полакомиться и тремя пастушками? Рык был за третьего, старшими (по умению, не по возрасту) ему приходились Азарка и Нафаня, похожие, будто родные братья. Крепкие крупные парни: один лет пятнадцати, другой годом-двумя старше, с выгоревшими лохмами и туповатыми лицами беспризорников годов этак тридцатых. Рык видел как-то в «Пикабу» старые фотографии – даже не беспризорников, а обычных школьников – и смотрелись они почти все, как бы это повежливей, умственно отсталыми. Определенно, род человеческий хорошеет со временем… За четвертого с ними увязался было мелкий куцый песик, но, разнюхав Рыка, без раздумий нырнул под ближайший забор и уже оттуда брехал до визга. – Садися. Как тебя?.. – Мм… Рык. – Значицца, зверев брат? – Ну. Рык стоял перед низкорослой кобылкой и скрипел зубами. Царик, черт подери, мог бы и предупредить… Наука пошла коту под хвост с самого начала: хороший зачин – половина дела, так говорят? Парни даже и не думали седлать лошадей – вот тебе и начало. Как вскарабкаться по этому атласно-черному боку, когда и со стременем выходит еле-еле? – Ты чево? – Тово, – беспомощно передразнил Рык. – Вы без седел ездите? – А чево их в ночное седлать-то? – Я не залезу, – честно признался Рык. Пацаны переглянулись с явным подтекстом «откуда такой свалился на наши головы?», и Азарка растянул потресканные губы в некрасивой улыбке. – Свезло те, у нас Лебеда – ученая. Босой ногой он пиханул кобылу под коленки. Та недовольно взвизгнула, но послушно сложила передние ноги. – Лезай, покудова не передумала. Рык залез. Но не успела лошадь полностью выпрямить ноги, как Рык поехал. Он судорожно свел колени и вцепился в поводья и гриву, только тем и удержался. Да и то ненадолго. Азарка оглушительно гикнул и пришпорил свою клячонку пятками. Небольшой табун сорвался с места вслед за ним. Мимо Рыка промелькнули лошажьи спины – рыжие, гнедые, черные, пестрые, а потом Лебеда по зрелому размышлению припустила вслед за товарками, и Рык буквально слетел с нее. Почти как в комиксах про ковбоев, когда всадник еще сидит, а лошади под ним уже нету. Скользкая конская шкура сыграла с неопытным всадником злую шутку – Рык мгновенно оказался на траве с больно ушибленным коленом. – Уууй, твоюююю бабушку!.. Топот быстро удалялся, но очень скоро по дороге застучали копыта – одна лошадь. – Ногу зашиб? – сочувственно спросил Нафаня. – Ты подорожник послюни и приклей, живо пройдет. – Уже бегу. Конечно, никуда Рык не побежал. Он просто поднялся, для пробы попрыгал на ноющей ноге и недовольно покосился на черную кобылку, которая, оказывается, не ускакала со всеми, а мирно стояла метрах в десяти. – Странный ты, – выдал Нафаня. – Небось, серые только на своих бегают, а верхами не ездють? – Угу… – За мной садися, только не щекотись. С превеликим трудом Рык, цепляясь за руку мальчишки, влез на лошадь. Та спокойно, ясное дело, не стояла, что неудивительно: лошадь, небось, не забор, ей не по нраву, когда на нее карабкаются, упираясь ступнями в заднюю ногу. Нафаня только и успевал покрикивать «Не балуууй!» и «Стой смирно, волчье мясо!» И потом несмотря на приказ «не щекотиться» Рык вцепился во впередисидящего, как клещ: он и с седла-то со стременами съезжать умудрялся, а когда под тобой гладкая спина и литые до скользкости бока… тут сам бог велел сверзиться. Странное дело, но они не сверзились. Наверное, просто до поля с речушкой рукой подать было. Или это от галопа показалось? Над травой клочьями висел вечерний молочно-белый туман. По правую руку поплескивала невидимая из-за тумана и кустов вода. Лошади вовсю жевали траву, и Азарка уже успел развести костерок. – Довго ж вы тянулись, – укорил он. – Это все зверев брат, – пожаловался Нафаня. – Ездить верхами не умеет. И щекотится. – Хорошо, что только щекотится, – пошутил Азарка. – Мог бы и сожрать. Рык натянуто улыбнулся и вспомнил вежливца. Насколько у здешнего населения отношение к оборотням разное, надо же. Может, от территории зависит или еще как? Они расселись вокруг костра на кусках грубой ткани. Как это называется, рогожа? Нафаня достал из мешочка грязно-белый тряпичный сверток и развернул его, показав три картофелины: – Картошки. Будешь? Рык отказался. И с легким сердцем пояснил себе, что отказывается исключительно потому, что здесь есть нельзя, а не из-за весьма сомнительной чистоты тряпицы и рук угощающего. – Мне давай, – Азарка, потянувшись через Рыка, сграбастал самую большую картофелину и подмигнул. – Не дури, друже. Серых мясом кормят. Рык в очередной раз улыбнулся и с тоской подумал, когда же им надоест шутить на эту скользкую тему. – Рашкажи што-нибуть, – с набитым ртом приказал Азарка и, сглотнув, пояснил: – А то позасыпаем все к лешему. – Ну-тко, остерегись, – шепотом одернул Нафаня. – Отчепись. Небось не в лесу сидим. – А то он не услышит. Запомнит ведь. Опасаясь назревавшей перебранки, Рык начал поспешно рассказывать. Для начала он кратко прошелся по известным сказкам. Парни восхищенно слушали. На моменте, где Красная Шапочка встретила серого волка, Азарка важно заметил: – Сразу видно – девчонка. Кукиш бы показала – он бы и утек. – А что, помогает? – заинтересовался Рык. – Первое дело! – Так то против простого серого, – возразил Нафаня. – Он же заговорил с ей, значицца, волколак. Ему кукиш покажи, так он те покажет небо с маковку… Рык кашлянул и завел рассказ про Золушку, про себя чертыхаясь, что любая тема сегодня съезжает на оборотней. Очень скоро сказки кончились ( Рык читал их исключительно в детстве: во взрослом возрасте все сказочные изуверства воспринимались уж слишком буквально). Тогда перешли на видео. По здравому размышлению, Рык не стал трогать «Другой мир» и «Волчонка», зато от вольного пересказа экшн-сцен из марвеловских фильмов мальчишки мало что не визжали. Супергерои для адаптации ко времени превратились в волотов, а повествование пестрело множественными «И тут он ему кээээк…», «Тот локтей на пятьдесят отлетел…», «А потом – бац!..». Лошади прилежно хрустели травой. Ночь медленно катилась к рассвету. Нафаня сонно ворошил костерок веточкой, да и Азарка уже не так живо вслушивался в эмоциональное и исключительно подробное описание Таноса. И тут в кустах дико заревело. Рык подскочил. «Дрекавак?!» – Корова? – словно сам себе не веря проговорил Азарка. – Нафань, а помнишь, у Изотихи намедни телка рябая пропала? Можа, она это? В ветках заплуталась… Глянуть бы, а то ведь утонет, коровка-то хороша была. – Сидите вы, я сбегаю, – Нафаня проворно вскочил. – Сам сиди, – осадил его Азарка. – Я тут старшой, мне и идти. Про Рыка они и словом не обмолвились. А тот изо всех сил таращился в темные кусты и силился угадать, правда ли это корова или что похуже. Впрочем, куда ему в разгадке голосов с мальчишками соревноваться. Тем временем, Азарка взял моток веревки и побрел к кустам, растворился в тумане. Над полем (туман усиливал и подкидывал глухое эхо) разнеслось явственное коровье мычание. – Чисто корова, – удивился Нафаня. – Как бы Азарка не утопился, за ей гонявшись. В этот самый момент громко плюхнуло. Пастушки насторожились. Рык понял, что стало куда тише: это умолк вкусный хруст – лошади, те, которых было видно, тоже насторожились и подняли от травы длинные горбатые морды, измазанные в зеленом соке. Кусты живо зашуршали, будто пропуская кого-то большого. Мальчуган – то ли от неожиданности, то ли от страха – громко икнул и машинально пробормотал: – Уйди, икота, в леса да в болота… – и сразу же, без перехода: – Аза?.. Лошади почти одновременно всхрапнули и, кинув копытами комки травы и земли, туманными тенями пронеслись мимо: от поднятого ими ветра аж заметался огонь. Потому что на поле вышел… нет, не мальчишка с коровой. Этот, хоть и стоял вдалеке, будто светился изнутри, мутно, но ясно. Лучше бы он прятался в темноте: пузатый, противный, белая слизь на оплывшем лице-маске. Рык готов был поклясться, что видит крупную и темную, словно родинка-мушка, улитку на одутловатой щеке, но дальше разглядывать не решился: побоялся расстаться с сегодняшним ужином. А может статься, что и с завтраком, уж очень мерзко выглядел… «Водяник, кому еще», – гадливо подумал он. И от отвращения заорал во все горло, как в кошмарах. Иногда, как известно, громкий крик вдребезги разбивает плохой сон. Но не сегодня. Водяной подходил, опровергая все рассказы, будто он сидит себе на дне речки и даже двинуться не может. Так нет же, из реки вылез, землю-матушку топчет… «Вот же заговорил!» Рык решил, что у него уже помутнение сознание от гадливого страха случилось. Огромный колыхающийся при каждом шаге живот, заросшие тонкой шкуркой глазницы, белая слизь… течет… Не переставая вопить, Рык вскочил и сделал неуверенный шаг назад. Да, было стыдно, хоть, вроде, и не перед кем стыдиться. Но водяной не был просто страшным, он был тошнотворно омерзительным, а это гораздо хуже. В конце концов, в легких элементарно кончился воздух, и пришлось замолчать. За это время Нафаня умудрился вскочить на оставшуюся лошадь (та то ли плохо видела, то ли просто тормозила) и бешено заколотил ее пятками. Кадры мелькали как в замедленной съемке: лошадь, выкатив глаза, поднимается на дыбы, разворачивается и зачем-то несется прямо на белую образину. Снова встает на дыбы, едва не задевая водяного копытами, бросается в сторону и вперед – и исчезает из виду. Мальчик – чудом – все еще остается на ее спине. За треском кустов слышен оглушительный плеск, будто снаряд в воду вошел. Бульканье пузырей. Тишина. Рык, едва глотнув воздуха, снова затаил дыхание. Лошади, как и большинство животных, умеют плавать инстинктивно. Переплыть неширокую речушку она должна была. Но слышно же, не переплыла: врезалась в черную воду и камнем ушла на дно. Вместе со всадником. Водяной, бултыхая животом, медленно шагал прямо на Рыка. Тот попятился, споткнулся и упал рядом с догорающим костром, едва не угодив рукой в раскаленные угли. И от шока перемахнул через низкое пламя кувырком назад, так резко забросив ноги, что резануло в животе и хрустнул позвоночник. Короткое удушье – но ткань подалась и разошлась, и волк, стряхнув с задних ног мешающее (а на плечах так и болталась разорванная майка), бросился на водяного. В голове мешалась глупая мысль: вот, опять, считай, без одежды остался. Что-то слизкое и податливое рвали челюсти, во что-то упирались лапы. Что-то заливало нос и глаза. В горле клокотало придушенное рычание. Рык, отстранившись от всего этого, печально размышлял, что отныне рыбу из рациона придется исключить. И что рыбаков придется обходить стороной. И в магазине в соответствующий отдел путь заказан. И что при виде суши-бара его станет выворачивать наизнанку. Собственно, от воплощения последней перспективы здесь и сейчас его спасало только то, что волков, видимо, от отвращения не тошнит. И то приятно. На то, что осталось от водяного, он оглядываться не стал. Вместо этого Рык, в скорости почти не уступая несчастной лошади, через кусты ломанулся к реке и, помедлив, сунулся в воду. Отмыться бы только, а ради этого и утонуть нестрашно! Впрочем, поплескавшись, Рык передумал и поспешно выбрался на пологий берег. Мысль о том, что у водяного могут обнаружиться родственники, и вовсе вынесла его обратно на поле. По большой дуге обойдя белую, остро воняющую рыбой груду, Рык перепрыгнул через костер. Да это уже и не костер был, а так, тлеющие угольки. Сорвав остатки майки и натянув почти не пострадавшие штаны, Рык бегом припустил по широкой тропе. Подальше отсюда. 6 Почти совсем рассвело. До полянки, где Рык оставил нож, осталось минут пятнадцать ходу. Он давно уже выдохся и теперь шел медленно и то и дело отплевывался, пытаясь вместе с загустевшей от бега слюной выгнать изо рта привкус сырой рыбы. Об Азарке и Нафане старался не вспоминать. Все. Будто их и не было. Захудалую деревеньку он обогнул полем. Честно говоря, деревенька та была захудалая даже для дремучего средневековья – будто после эпидемии чумы еще лет десять пустая простояла. Хотя люди там жили: даже отсюда видно было: прошмыгнула бабенка из хаты в хлев. – Стой, избавитель! Рык судорожно вздрогнул. Он обернулся посмотреть, кто и с какой стати называет его избавителем. Это была женщина. И выглядела она точь-в-точь под стать окружающему пейзажу – такая же страшненькая. Рык впервые вспомнил добрым словом достижения современной косметологии, которые вообще-то его, как любого мужчину не раз вводили в заблуждение. Вспомнить хотя бы Олечку… Нет, она была вполне себе симпатичная, но не более того. И как-то раз показала ему пару фоток в Инсте… Рык потерял челюсть и долго не мог нашарить ее где-то на уровне коленок. Олечка была просто хорошенькой, а фотографии просились на обложку голливудского глянцевого издания. Короткая юбка, умудренно сказала Олечка, запомни, парень, короткая юбка, глубокое декольте и два-три килограмма штукатурки делают из серой мышки яркую конфетку, а если еще и в редакторе подкрасить… После этого Рык бросил идею знакомиться в интернете. Этой женщине едва ли помогла бы «штукатурка». Ей и фотошоп помог бы вряд ли: разве, если нарисовать заново… – Избавитель! – сквозь прорехи в темной хламиде просвечивало тело в язвах, и Рык, деликатно отведя глаза, быстро шагнул в сторонку. – Спаси нас!.. В голову лезло постороннее. Например, поинтересоваться у царика, реально ли в его расчудесном царстве подхватить какую-нибудь реликтовую заразу. – Почему ты решила, что я могу кого-то спасти? – Слухами земля полнится, молва о тебе идет, – женщина решительно бухнулась Рыку в ноги, и поднимать ее он не стал: не хотелось дотрагиваться. – Глянь, как обеднело село! А всего два года назад богатые все были, с молочком, с хлебушком, со скотинушкой!.. Рык смотрел на нее сверху вниз: в обвисшем вырезе болтались длинные сухие груди. Совсем противно стало. – Встань, – он поморщился. – А что же случилось? – Того никто не ведает! – женщина на удивление шустро вскочила. – Не иначе, как черти подшутили. Загляни, не побрезгуй! Рык и заглянул. Они шли по узкой избитой улочке: в дождливую погоду здесь, наверное, в грязи утопиться можно. Кое-где были собаки, но они даже не лаяли, а как-то натужно хрипели и тускло сверкали голодными глазами. Рык ежился: такие и волка не побоятся, а наоборот, только закуске порадуются. В общем, совсем это выглядело печально: отпечаток застарелой нищеты лежал на всем. Говоришь, два года назад богатые были, хм? Женщина суетилась, что-то быстро рассказывала. Рык особо не вслушивался, ясно было: про то, как все было хорошо тогда и как плохо стало сейчас. Когда вышли за деревню, Рык решил, что ведут его обратно к реке, но они свернули в другую сторону и очутились около всамделишней водяной мельницы. Рык, едва ли видевший ее даже на картинках, с любопытством мазнул взглядом по большому мельничному колесу, которое со смачным «чап-чап» шлепало по воде. После деревни мельница, не новая, но справная, произвела очень даже приятное впечатление. Тем более, что неподалеку паслось пяток овечек, а чуть поодаль полоскали белье две миловидные девушки. Навстречу вышел мельник – довольно молодой человек, бледный, длинноволосый и мокрый с ног до головы, будто только что искупался в одежде. – Наконец-то! – мужчина подскочил к Рыку и умоляющим жестом схватил его за руку. – Пришел! – Я не обещаю… – смутился Рык. – Да хоть попробуй! – взмолился мельник и, не выпуская Рыка, повернулся к бросившим стирку хихикающим девицам. – Свитежанушка! Гоплянушка! Пожарьте гуся дорогому гостю! – Я… – Не откажи! – хором возопили мельник и женщина. Рык подавился и замолк. Наверху оказалась чистая светлица. Они сели за стол вместе: Рык, мельник (спохватившись, представился Езернимом), женщина и Свитежанушка с Гоплянушкой. Странно все это было. Буквально в двух шагах от жутко обнищавшей деревни – весьма процветающий человек. Рык без колебаний поставил мельника первым подозреваемым: не зря же людей его профессии по жизни колдунами считали – то ли с чертями знаются, то ли с водяным… При мысли о водяном Рык нервно сглотнул и покосился на аппетитного гуся, начиненного гречневой кашей. Сразу почему-то вспомнился Новый год. Женщина жадно набросилась на мясо, остальные не отставали, а вот Рык испытал вполне понятные затруднения. К счастью для него дверь скрипнула и в светлицу заглянула шавочка, раскормленная настолько, что, верно, последние мозги жиром заплыли. Во всяком случае, она лениво обтявкала Рыка и принялась у него же выпрашивать кусочки. Рыку только того и надо было: свою порцию он потихоньку общипывал и незаметно переправлял под стол. В светлицу заглядывало утреннее солнце. Ели молча, и, когда на несколько секунд затихали хруст и чавканье голодных ртов, явственно слышались дробные капающие звуки. Наконец, Езерним сгреб в кучку кости и тщательно вытер руки о штаны. – Вот такие дела, – чуть виновато сказал он, будто раньше о чем-то уже рассказывал. – Я еще ничего, а в деревне зело плохо. Может, от того, что живу отдельно? Да и у самого намедни овечка подохла… Не понять, порча ли, мор или еще какие бесы. – Плохо, плохо! Ой плохо! Зело плохо! Совсем плохо! – по-кликушески взвыла женщина. Рык подскочил. К ней с утешением бросились девицы, а Езерним покосился на них и подмигнул Рыку. – Может, ну их? У них дела свои, бабьи, а мы б на холодке побалакали, у водички? Солнце уже ощутимо пригревало и почти высушило росу. С колеса летели сверкающие капли, а его мерное «чап-чап» успокаивало. Ревела вода. Они опустились в высокую мягкую траву. Езерним, запрокинув голову, улыбался в бледное небо, хотя долгий рассказ его к улыбкам располагал не особо. По его буквально выходило, что процветающее некогда село обеднело чуть ли не в считанные дни. Дохла скотина, в одно лето выдались невиданная засуха и невиданный же град (которым досталось и оставшейся скотине, той, что не успела окочуриться от болезней), болели и люди, но не очень. Больше – спивались, а еще ссорились и дрались почем зря, воровали, случалось, в хмельном угаре вырезали целые хаты. А потом, как довершение, прошел Ховала и подобрал все, что еще не сломали и не пропили. Творилось черт-те что: дома гнили, будто месяцы стали десятками лет, бушевали барабашки и банники, а домовые оставляли насиженные места и исчезали, и хорошо, если не оставляли пригоршню тлеющих углей в соломе в качестве прощального подарка. Апокалипсис местного масштаба. Будто проклял кто. А правда, что мельники с водяными и чертями знаются, некстати спросил Рык. Правда, отозвался Езерним, с чертями не скажу, а вот с водяными, да, знаются, и не тебе, цариков сучонок, в это нос совать. «Чап-чап» в ушах превратилось в оглушительный неясный гул. Мельник – бледный, длинноволосый и мокрый с ног до головы, будто только что искупался в одежде. За долгое время под теплым солнышком его волосы даже не начали подсыхать. Река дрогнула и резко уехала вниз, перед глазами осталось только небо и усеянное капельками лицо мельника на его фоне. – Ты почто свояка моего заел? – Езерним накрепко прижал оглушенного догадкой Рыка к земле – с волос и лица, уже не таясь, бежала вода. – Что пацанов утопил? Таки им туда и дорога! Чтоб тебя вывернуло, с-сыть волчья!! – Пусти, – попросили за спиной мельника. – Не то отойдет парнишечко с перепугу-то. – То-то хорошо будет, то-то с-славно, – прошипел Езерним, но хватку немного ослабил. Над травой показалась давешняя женщина. – Прости, не назвалась, – она глумливо поклонилась. – Бадзюля я. Когда крутили за спиной запястья, да так, что хрустом хрустели локти и лопатки, Рык почти не сопротивлялся – догадки шли одна за другой. Именно Бадзюля приносит в хозяйство жуткую разруху; правда, привязывается она обычно к одному человеку: а эта то ли очень сильная, то ли не одна такая шуровала. А Езерним не только знается с водяными, он сам – водяной, потому вода с него и течет. Овечек, вот, пару выгнал для виду, а на дне у самого, верно, стада несметные. И хоромы из ракушек. Кстати, гусь – любимая жертвенная птица… Один к одному! Ну почему умная мысля всегда приходит опосля?! Значит, это – месть? Быстро же на реке телеграф работает, или что там у них… Вздернутый за жестоко скрученные руки, Рык дернулся и застонал. – Больно? – Езерним приблизил лицо и хищно оскалился. – Вот и тебя бы – да на кусочки! Жаль, не по-нашенски это. Да ничего. Тонуть тоже больно. – К-как это – тонуть? – глупо переспросил Рык. – А придумаю, – Езерним потащил его к мельнице, втолкнул в незаметную дверцу. Рык пролетел вперед и порядочно вниз, но приземлился на мягкое. Солома? От открытой двери на полу дрожал светлый прямоугольник. Когда Рык приподнял голову, прямоугольник перекрыли две тени. – Вот тебе знакомцы, чтоб не скучал, – сказал Езерним. Хлопнула дверь. Шаги, приближаясь, хлюпали. Рык, с трудом балансируя связанными руками, сел на колени. Собравшись с духом, бросил взгляд на «знакомцев» и – остолбенел. Очень хотелось посетовать на зрение, но в подвале было довольно светло: под потолком (полом?) приютились три узких окошка. – А-азарка? Нафаня? – Рык обалдело переводил взгляд с одного на другого. – В-вы разве не утонули? Азарка странно наклонил голову – резко, ухом в плечо, и скосил один глаз (второй продолжал смотреть на Рыка): – Чудак, слыхал? Я чего, имя поменял? Нафаня улыбнулся до ушей мало-мало не в буквальном смысле, из треснувшей губы ленточкой побежала кровь. – А чего его менять? Топельцем был, Топелец и есть. А худо было? – А если было? – А раз было – лови в рыло! – хихикнул Нафаня и развинченно выкинул кулак. Азарка дернул головой и беспечно гыкнул, ловя синим языком кровь из разбитого носа. – Азар… – пробормотал Рык, чувствуя настоятельное желание завалиться в обморок да так и остаться подольше. – Лободырный ты человек! – взорвался Азарка. – Сказано, нету тут таких! Я Топелец, он вот Чудак, коли тебе всякие зарки и фаньки нужны – ищи в другом месте! Рык отвернулся и больно закусил губу: терять сознание не хотелось – глядишь, очнешься без ноги-другой. И тут же, шарахнувшись, завалился на спину: прямо перед носом оказались любопытные глаза. – Чем займемся? – бодро спросил Азар… Топелец и сам себе ответил: – Кого-нибудь утопим. – Ыы! – энергично согласился Чудак. – Чур не меня! – И не меня! – подхватил Топелец. – Ага, остался ты, лютик! – П-почему лютик? – Потому что на лютого не тянешь – хвост короток, – не полез за словом в карман Топелец. – Как мне тонуть, если здесь воды нет? – И правда, – нечистик сокрушенно огляделся. – Оооо! Что ж делать-то? – В соломе, – охотно подсказал Чудак. – И то правда! Рык хотел было сказать, что не смешно, но тут солома под ним мягко раздалась и Рык – провалился. Сухие золотистые стебли сомкнулись над головой. Рык, тихонько покачиваясь, опускался в мягкую, уютно шелестящую бездну, пахнущую пылью и мышами. Ощущения и правда были, почти как по водой и – совсем как под водой – не было воздуха. Рык захлебнулся почти мгновенно. В ушах катались волны – не вода, шум собственной крови. А потом соломенный океан с шорохом разлетелся, и Рык обнаружил, что лежит ничком на прежнем месте. – Эй, лютик, ты еще жив? – озабоченно поинтересовался голос. – Мм… – Жалко, – вздохнул голос. – Эх, кабы не Езя, мы б тогда… Меньше всего Рыку хотелось говорить, но он все-таки – пока нечистики не выдумали очередную забаву – разлепил глаза и прохрипел: – Так вы живыми притворялись? – Ни капелюшечки! – отрезал Топелец. – Нам Езя, бывает, тела дарит, так мы туда… пока не надоест. – Пока не развалится! – поддакнул Чудак и в подтверждение своих слов небрежно стащил ноготь большого пальца. Рык очень пожалел, что открыл глаза. А Чудак, заметив его позеленевшее лицо, разохотился и принялся себя оглядывать, прикидывая явно, чего бы еще оторвать. Рык подумал, если нечистик начнет швыряться в него собственными конечностями, то он сойдет с ума. Это уж наверняка. Но тут на его счастье (хотя это еще как посмотреть) сверху снова скрипнула дверь, и голос Езернима поинтересовался: – Не утопили еще? – Не! Лютик цел и невредим! – отрапортовал Топелец и фамильярно понизил голос, – Но ты, Езя, только слово скажи, и мы… – Обождет, – оборвал водяной. – А чего «лютик» то? Топелец, прихихикивая, с удовольствием повторил присловье про хвост; Чудак угодливо расхохотался, и мельник одобрительно хмыкнул. – Вытаскивайте. Их всего двое было, но Рыку показалось, что легких пинков, тычков и щипков ему досталось от двух десятков таких вот чудаков и топельцев, не меньше. Вытащили. Езерним был уже гораздо спокойнее. Он глянул на поеживающегося Рыка и проговорил: – Добро, не буду тебя топить. Хотя с псами царика у меня вечно нелады… одного пристукнешь, второго пристукнешь – нет, уж другого отправил… У Рыка глаза на лоб полезли. И не только из-за откровений насчет царика и его «агентов». Ох, явно здесь что-то не так: едва ли у Езернима случился приступ человеколюбия. Чудак и Топелец обменялись разочарованными взглядами и уставились на Езернима собачьими глазами. – Не будешь топи-и-ить? Нам давай, мы утопим! – В другой раз, – не повелся Езерним. – У меня перед братцем-анчибалом должок давний, вот и случай откупиться. Рык все еще заторможенно сидел в траве и мутно размышлял. Анчибал – попросту говоря, болотный черт. Сидит в трясине и прохожих за ноги затаскивает. Зачем ему сдался волк-оборотень? Тем временем по знаку водяного девицы, Свитежанушка и Гоплянушка, притащили с мельницы два обрывка веревки. Один – покороче – они, путаясь и хихикая, привязали между двумя хиленькими деревцами, вслед за чем мгновенно исчезли, из другого Езерним быстро свил петлю. И кивнул на натянутую веревку. – Давай. – Что? – не понял Рык. – В прыгалки играть! – взвизгнул Чудак. Езерним шикнул на них, и нечистики, грубо хохоча и перебраниваясь, скрылись в зашуршавших прибрежных зарослях. – Перекидывайся, – терпеливо объяснил Езерним. – Прыгай через веревку. Тебе что, твой хозяин не объяснял, как это делается? Он не мой хозяин, хотел возразить Рык и промолчал. – Отвернись. – Счас, – оскалился Езерним. – Еще закрою глаза и посчитаю до ста. Не выкобенивайся, лютик, ты сейчас не в том положении. Неохотно плетясь на веревке позади Езернима, деловито шагающего к лесу, Рык размышлял, что мешает ему разделаться с этим водяным точно так же, как с тем, на поле. Оружия нет, каких-то особых способностей – тоже. Так почему бы не напрыгнуть, не почувствовать, как хрустнет под клыками… Рык так остервенело замотал потяжелевшей башкой, что Езерним оглянулся. – Блохи кусают? Рык снова опустил нос к пахучей траве. Просто сейчас не туманили голову страх и гадливость, Езерним не выглядел опасным и прямой опасности не представлял – это и мешало. А еще он, в отличие от того же «свояка», слишком походил на обычного человека. Идет такой себе, напевает что-то, мокрые следы по тропинке оставляет. Мошки бы заели, мокрого-то, но для них еще не время… И все-таки зачем болотнику волк? И как они тут все общаются: речной водяной с мельничным, а тот и вовсе с болотным чертом. Где тут логика? Прямо-таки местная мафиозная организация… За посторонними мыслями Рык брел-брел и чуть было не ткнулся лбом остановившемуся Езерниму под колени, но вовремя затормозил и поднял голову. Пахло водой и ржавчиной. Лес вокруг был нехороший, недобрый лес: на дворе яркое утро, а тут темно от мохнатых елок. За ветвями угадывалась идиллическая, как с картинки, зеленая полянка с желтыми кувшинками и еще какими-то заманчивыми цветками. Полянка была такая идеальная, что Рык почти не удивился, когда слой мягкой даже на вид травки подался в сторону и снизу выглянула большая темная голова с горящими глазами. Он попятился, натягивая веревку. – Но-но, – осадил Езерним. – Не боись. Раньше смерти не помрешь. Отпихивая кувшинки, анчибал выбрался на твердое. Он немного походил на гориллу, если ей убавить мышц и обвесить неопрятными водорослями с макушки до пяток. Рык заворчал и потянул назад – Езерним вцепился ему в загривок и легонько пнул в бок. – Уууу, – прогудел черт и закивал. – Пойдет? – Езерним с усилием подтянул упирающегося Рыка поближе. – Теперь твой. Когда надоест, можешь утопить. От такой перспективы Рык рванулся, завалился на бок и зашелся в кашле. – Ууудерет? – недовольно ухнул анчибал. – Не удерет, пока веревку не снимешь: зачарованная она, – объяснил Езерним и … разжал пальцы. Рык раздумывать не стал, рванул, дороги не разбирая. «Фьють-фьють», уловило чуткое волчье ухо, «Вернись, лютик!» И чуда не случилось: едва сделав несколько прыжков, лапы сами развернулись и, против воли обладателя, принесли его обратно. – Лю-у-утик, – довольно сказал черт и подобрал конец веревки. Лучи проникали даже сюда. Анчибал заволок Рыка под защиту гнилого ствола и разъяснял, что ему, собственно, надо. Говорил он плохо и тягуче, слова выдавливал в час по чайной ложке: пока объяснил, солнце мало не в зенит встало. Большие неуклюжие пальцы лежали у Рыка на затылке, почесывали за ушами. Рык терпел, а вот волку нравилось – волк щурился от острого удовольствия и наклонял голову то в ту, то в другую сторону, смотря какое ухо чесали. Но Рык слушал, и услышанное ему совсем не нравилось. Анчибалу было скучно: девки-ягодницы заходили редко, а если и заходили, то на красивую полянку, умные, не лезли. Анчибал хотел, чтобы волк отыскивал захожих и воем гнал их прямо в трясину, в лапы болотного черта. Рык несогласно зарычал. – Ууутоплю, – пригрозил анчибал, и его неловкие пальцы, так приятно теребившие уши, железным кольцом сомкнулись на загривке. Рык сменил мнение: умирать ему не хотелось, особенно не временно, как в первый раз, а навсегда. День перевалил на вторую половину. Рык неторопкой волчьей рысцой рыскал по окрестностям, от скуки пугал птиц и время от времени по-кошачьи валялся по земле, пытаясь лапами стянуть веревку. Но та была затянута туго, пряталась в густой шерсти и нипочем не поддавалась. Людьми и не пахло. Рык не понимал, что делать в лесу в мае: грибов еще нет, ягод тоже, те больше в середине лета. Разве что травки собирать? Из-за вершин елок скакали солнечные лучи. Волк забрался в мох и там лег, уткнувшись мокрым носом чуть ли не в муравьиную кучу. Терпко пахло кислотой. Он не спал, но одновременно с деловито снующими рыжими муравьями видел себя в деревне, за кустом. Стояло прохладное раннее утро. Поодаль под присмотром маленькой сонной старушки паслись белые козы. Волку очень, до рези в животе, хотелось есть. Козий запах – теплый и светлый – тек в ноздри, и во рту стало тесно от слюны. Волк сглотнул и выметнулся из укрытия. Бабка едва успела поднять подслеповатые глаза, отойдя от дремы, а закричать и вовсе не успела: волк схватил за шею небольшую козочку и исчез так же быстро, как и появился. Товарки погибшей козы с громким меканьем носились вокруг, и напрасно старушка пыталась их успокоить. В конце концов она бросила складной стульчик и шустро поковыляла ко дворам, и козы суетливо потянулись за ней. Волк убежал недалеко, понимал, что погони не будет. Он опустил задушенную, но все еще подрагивающую добычу на траву и жадно вцепился в теплый бок, пачкая морду по самые глаза. Красное мясо исходило парком. Голодная резь в животе неохотно затихала. Рык вздрогнул и бесшумно вскочил на лапы. Красное мясо под белой шерсткой исходит парком… теплый и светлый запах… Сон? Глюк? А запах и в самом деле был, только не козий, а человеческий. Рык снова лег, осторожно выглядывая из-за муравейника. Сквозь тяжелые ветви замелькало красное и белое, и Рык увидел двух девушек. Те и вправду собирали какие-то листочки. «Фьють-фьють…» Он дернулся: лапы сами переступили на месте, навострившись бежать назад. Но анчибал пока не звал обратно, и лапы успокоились. Рык еще раз безуспешно зацепил веревку и… пополз на девушек, волоча по хвойному ковру пушистый хвост и жалобно скуля. – Собачка! – обрадовалась девушка в красном. – Дура, Манька! Это ж волк! – густо прошипела девушка в белом. – Бежим скоренько! Или нет… стой… догонит-то ведь, задерет… Рык подполз поближе и заскулил тоненько, еще жалобнее. «Красная» девушка уже смотрела сочувственно, а «белая» плотно зажмурилась и громко бормотала то «Господи, помилуй», то какой-то заговор, в котором отсылала зверя далеко за море да за бел горюч камень. А Рыку было и смешно, и досадно: он бы эту девицу по другому адресу послал и не посмотрел, что девушек материть невежливо. Но сказать ничего он не мог, а вместо того подполз так близко, что почти уткнулся мордой в босые ноги «красной». И подпустил в скулеж таких ноток, что аж самому себя жалко стало. – Полно, Любавушка, – с жалостью позвала Маня. – Смотри, ему же больно. Не будет он нас драть. – А чего ему больно? – ожила боязливая Любава. – Раненый? – Кажись, нет, – «красная» девушка осмелела и погладила Рыка по голове и шее. – Ах, смотри, веревка! Да тугая! Ему, небось, дышать нечем, вот и скулит… В течение нескольких минут Рык блаженствовал, пока тонкие девичьи пальчики то гладили его между глаз, то теребили мудреный узел. Узел не сдавался: в ход пошли корешки и щепочки. Самоотверженная Маня хотела даже зубами, но побоялась наглотаться шерсти. Потом она вздохнула и достала карманное зеркальце в оправе. – Жалко-то, Манюня, – остерегла «белая» девушка. – А мне волчика жалко. «Жалко – у пчелки», – подумал Рык. И Маня без колебаний жахнула зеркальце о ближайший ствол. – Счастья семь лет не видать! – приглушенно ахнула Любава, но вслед за подружкой подобрала осколок покрупнее, и они принялись пилить веревку. «Фьють-фьють…» Рык вскочил, и девушки с визгом отшатнулись. – Ну что же ты? Мы ведь помочь хотим! Знаю, с горечью подумал он, а кое-кто хочет видеть меня на болоте. Да и вас тоже. И если вы не поторопитесь… Веревка мочалилась, разъезжалась под торопливыми движениями стеклышек. «Фьють-фьють… Лю-у-утик…» Рык принуждал себя лежать, но лапы уже плясали. – Свободу чует, – пропыхтела Маня. «Фьють…» Вместе с судорожным движением Рыка веревка с глухим звуком лопнула. Мазнув языком по рукам ахнувших девчонок, он побежал изо всех сил. И уж точно не к болоту. Быстрее, быстрее, не разбирая дороги, а только пригибая голову, чтобы иголки не выхлестнули глаза. Чуть-чуть он пришел в себя лишь за злополучной деревней, которую обогнул по самому большому кругу, который мог себе позволить. Немного отдышался и побежал снова, теперь уже без остановок, до самого ножа. На свое счастье Рык, наученный горьким опытом, заранее поберегся и новый рюкзак спрятал в кустах вместе с запасными джинсами. А то с этими превращениями кстати и некстати одежды не напасешься, как припрет – хоть юбочку из травы мастери. *** Злость покуда отгоняла свинцовую сонливость. Тиха, стервенея, добрался до нужного дома, перемахнул прямо через калитку и постучался в дверь. Виктор открыл не сразу, имел сонный вид, но не очень-то удивился. – Тиша? Ты дома случаем не перепутал? – Нет, – процедил Тиха. – Уебок, ты почему мне не сказал?! И, не дожидаясь ответа, набросился на Виктора с кулаками. И это была заведомо плохая идея. Что-то тяжело стукнуло по щеке и виску, потом – разворот, короткое ощущение полета, и Тиха основательно приложился спиной о гладкое и твердое. Над головой зазвенело, и что-то оттуда приземлилось на макушку. «Сервант?» – отстраненно прикинул Тиха. – «Посуда полетела?» И отключился. Даже не потерял сознание, а мгновенно заснул. *** От козы волк не оставил даже костей, съел все подчистую. Разве что рожки и копытца лежали, да и те основательно погрызенные. Голодная пора временно отступила, но – волк знал – не надолго. Впрочем, он не тревожился о будущем, а просто, насытившись, ушел. *** Тиха уже привык, что при пробуждении всегда что-то болит. И сегодня болела голова, только не в затылок дрелью тыкали, а тупо и несильно ныла вся левая сторона лица. Тиха потянулся до судорог в икрах, перевернулся на живот, ткнулся носом в простыню и принялся сонно вспоминать, где же его угораздило. Наткнулся взглядом на знакомую ковровую дорожку и застонал про себя. – Подъем! Я вижу, что ты уже не спишь, – его неласково толкнули в бок. – Время восемь утра. Тиха подорвался было, но Виктор, мгновенно оказавшись рядом, легонько толкнул его обратно и подтянул поближе табурет. Тиха сообразил, что разговора (на который он сам вчера так упорно нарывался) не миновать, сглотнул и вжался в спинку дивана. – Не спеши. – На Викторе снова была футболка с красными буквами, и Тиха, отводя глаза, уставился на вампирессу. – Насчет «уебка», предположим, ты искренне извиняешься и бла-бла-бла, но что я тебе должен был сказать? – Про Езернима, – буркнул Тиха. – Он, оказывается, тебя знает. И «агентов» тоже. И кого-то из них уже убил. – Ах, Езерним… – задумчиво повторил Виктор. – Ты с ним познакомился? – Да, блин! – рявкнул Тиха. – И с ним, и с его шавками, и с его братцем-анчибалом, и со свояком тоже! Особенно близко со свояком – я его почти сожрал! – Ого. Молодец, – похвалил Виктор. – Одной тварью меньше. Можешь и Езернима съесть, мне не жалко. – Вот с-спасибо, – прошипел Тиха. – А я в подвале сидел, на расчлененку любовался, в болоте сидел, а… а… а Азарка с Нафаней у-утонули, – он судорожно всхлипнул и испугался, что разревется. – А я и не обещал курорта, – не проникся Виктор. – И не вздумай поливать соплями мой диван. Туалет в саду, иди туда плакать. Плакать Тиха сразу передумал. Он шмыгнул носом и перевел взгляд с глаз вампирской красотки на клыки. – Я… мне иногда плохо. Голова сильно болит и мутит. Как тогда, когда мы… И запахи глючатся, как ковидному. Это что за фигня? – А, – беззаботно откликнулся Виктор. – Типа побочного эффекта. Пункт три точка пять в договоре не читал разве? – В третьем пункте не было никаких дробей. – Наверное, я забыл вписать, – наигранно вздохнул Виктор, не скрывая издевки. – Там говорилось, что если ты без согласования с работодателем раньше времени разорвешь договор со своей стороны, работодатель тебя убьет. – Умгх, – только и смог пробормотать Тиха. – В смысле, ясное дело, что не своими руками. Мне проблемы с полицией не нужны. Просто через месяцок выяснится, что у тебя внезапно мозговая опухоль. Неоперабельная. Отсюда и головная боль с тошнотой. Ну а в перспективе бред, зрительные галлюцинации, судороги, паралич и смерть годика через три. Обидно было бы умереть, и четверть века не протянув, да? – Господи… – Я не господи, Тиша, – оскалился Виктор. – Я просто подстраховался небольшим проклятием на крови. А головные боли – это как напоминалка на телефон, но ты не волнуйся: пока не решишь смыться, существенного ущерба здоровью не будет. Тиха не мог больше слушать. Просто не мог. – Окей, – безжизненно сказал он. – Я тогда пойду. В последней фразе вопросительной интонации не было, но Виктор кивнул, позволяя, и поднялся с табурета.