Охота (глава 5 и эпилог)

5 – Может, у тебя тут и ядерный полигон имеется? – спросил Тиха. Они долго-долго шли по лесу. Виктор в волка не оборачивался, и Тиха радовался: так было, может, и неудобнее, зато спокойней. Лес был добрый, светлый, приветливый. Громко пели птицы, лучи, пронизывая листву, щедро бросали на толстую подушку мха пригоршни солнечных зайчиков. Царапины болели вполне терпимо, и даже на душе полегче сделалось. – Пока такой нужды не возникало, – серьезно откликнулся Виктор. – Вещицы бывают с характером, но не настолько… масштабны. Максимум лес вырастет или озеро разольется. Он внезапно остановился, и Тихе пришлось подпрыгнуть, чтобы не врезаться ему в спину. По стволу ближайшего дерева спустилась ярко-рыжая белочка. Виктор весело хмыкнул, порылся в кармане и протянул ей семечки на ладони. Белка задрожала густыми усами. – Ешь, дуреха, – сказал ей Виктор. Щебет птиц усилился многократ, будто вывернули звук на аудио-колонке, а после резко стих, оставив лишь глухую пульсацию крови в ушах. – Не надо, – прохрипел Тиха. Зверек совсем осмелел и вскарабкался на ладонь, поближе к угощению, тогда Виктор улыбнулся и перегрыз белочке горло. Как и все в этом парке, кровь тоже была ослепительно яркой – Все в порядке, – Виктор оглянулся на него через плечо, пока белка доверчиво тыкалась носом в подставленные пальцы. – Семечки сырые и несоленые. Я ж не чипсами ее кормлю, чего ты переполошился? – Нет… я… просто… – Тиха махнул рукой. – Нервы ни к черту. – Так иди покорми тоже. Очень терапевтическое занятие. Как АСМП. – АСМР, – поправил Тиха. Сам он прелести подобных видео не понимал. Что такого расслабляющего в том, что кто-то режет мыло, цокает по клаве ногтями или гладит микрофон кисточкой? Лучше уж шум дождя послушать. Кормить белочку тоже не хотелось. Слишком уж она была маленькая и беззащитная, с мягкими бочками и тонкой хрупкой шейкой. Тиха вздрогнул и сглотнул. – Пошли, мы сюда не белок кормить приперлись, – грубо проворчал он. – Слушаюсь и повинуюсь, господин, – съязвил Виктор и, отдав последнюю семечку, снова зашагал вперед. Вскоре лес сменился зарослями высокого кустарника, а те – полем. Неясно, что именно тут росло, но оно было очень высоким, и они шли по узким дорожкам, как по садовому лабиринту. Виктор сделал приглашающий жест. Тиха первым вынырнул из шелестящего моря колосьев и замер в изумлении. До полигона не дотягивает, но… По огромному пустырю словно танки час в салочки играли. Два дерева сиротливо лежали выкорчеванные с корнем, а земля была густо усыпана щепками, прутьями, соломой, небольшими обугленными поленьями, а еще почему-то яичной скорлупой и перьями. Виктор шагнул вперед без колебаний, и Тиха последовал его примеру. По пути хрустнула под подошвой рукоять метлы, отлетело подброшенное носком кроссовки веретено. – Что здесь произошло? – Здухачи бились, – Виктор на ходу перекатил ногой разбитый горшок. Здухачи были двоедушниками, совсем как вампиры, ведьмы и – оборотни. Люди эти, чудаковатые и сонливые в обычной жизни, в непогоду впадали в глубокий беспробудный сон, а их души, превращаясь в разрушительные вихри или хищных птиц, улетали бороться со зловредными атмосферными демонами – босоркунами и вихровыми. Такие люди спали беспокойно, ворочались, стонали и вскрикивали, а наутро находили на себе синяки, раны и прочие свидетельства ночных боев. Здухачей считали добрыми и честными духами, приносящими процветание дому и селу, где они жили. Если уж жить двойной жизнью и с кем-то сражаться по ночам, Тиха предпочел бы сделаться здухачом. Те хотя бы убивают только злых духов… Из размышлений его выдернул Виктор: – Давай свои сокровища. Место как раз подходящее: даже если что-то пойдет не так, ломаться тут уже нечему. «Кроме нас», – мрачно подумал Тиха и скинул рюкзак на перепаханную землю. Сверху запеклись пятнышки крови. Наверное, холодной водой уже поздно отстирывать? Придется пятновыводитель покупать. Тиха осторожно вытащил из рюкзака завернутый в платок гребешок и плоский ящичек. Тихонько потряс – об крышку и стенки что-то зашуршало. Казалось, что он добывал эти вещицы целую жизнь тому назад, и теперь, если честно, не так уж они его и интересовали. А если б он изначально никуда не пошел? Не искал бы возможности отвлечься, а просто остался валяться на кровати и страдать? Случилось бы… то, что случилось? Случилось бы, ответил Тиха сам себе. С другими жертвами и в другое время, но случилось. Он похерил все с самого начала, когда, одурманенный увиденными чудесами, согласился на работу и подписал договор. Да еще так «удачно» порезался о подвеску… Виктор в самом деле через несколько дней вернул ему печать Велеса, уже в оправе, но Тиха ее не носил: цепочка бы рвалась при превращении, а следить за тем, чтоб не забывать снимать ее перед походом в Тирлич, а потом надевать обратно, было западло. Получается, никакой пользы она не принесла – одни неприятности. Тиха поклялся себе, что, когда кончится это кошмарное лето, не будет больше после анализа крови выбрасывать ватку в ближайшую урну. Мало ли кто ее вытащит и как кровью воспользуется. Надежнее сжечь. – И как? Тикает? – спросил Виктор. – Что тикает? – опешил Тиха. – Так ты ларчик к уху поднес и слушаешь, будто там бомба. Тиха поймал себя на том, что в самом деле застыл в полудвижении. Он передал коробку Виктору и осторожно развернул гребешок. – Это все? – поднял бровь Виктор. – Негусто. – У меня вышел небольшой побочный квест, – сухо сказал Тиха. Бровь взлетела выше. – Пришлось… ликвидировать ведьму и ее компаньонку, – вынужденно пояснить Тиха, словив себя на том, что пытается выражаться нейтрально, как в новостных статьях. – После этого пропало настроение. – Два водяных и две ведьмы – очень плодотворно для двух-то месяцев, – похвалил Виктор. – Ага, – Тиха думал о другом. – Плодотворнее некуда. – И, чтобы не развивать тему, спросил: – А что, если эту фигню кинуть, серьезно лес вырастет? Виктор взял гребешок, повертел, понюхал, только что на зуб не попробовал. – Скорее всего да. Другое дело, есть все шансы, что деревья расти будут не только за спиной у того, кто этот гребешок кинул, но и прямо под ним. Слыхал про китайскую казнь бамбуком? Ну вот, то же самое, только быстрее и вместо бамбука какой-нибудь дуб. – И ты хочешь его сейчас испытывать? – скептично уточнил Тиха, хотя картинка в воображении была скорее мультяшной и смешной, чем криповой. – Я тогда лучше в сторонку отойду. Виктор рассмеялся. – Далеко идти придется. Ладно, – он спрятал гребешок в карман, – я потом как-нибудь сам. – С самолета скинешь? Эээ… с дракона? То есть… со Змея Горыныча? – Тиха оживился. – Здесь водится Змей Горыныч? Вот на кого бы он посмотрел. Это же как реального динозавра встретить, только еще и трехголового. Лучше б, конечно, он оказался не огнедышащим… – Если найдешь – весь твой будет, – уклончиво ответил Виктор. Он открыл ларчик и не особенно бережно вытряхнул на землю отрез сложенной ткани размером с маленький плед. Ткань изначально, видно, была белая, но сильно пожелтела от времени, выглядела жесткой, ломкой на сгибах и неопрятной. Виктор развернул ее и принялся разглаживать ладонями. Тиха невольно отступил на шаг. Что ужасного может сделать кусок тряпки? Взлететь и сожрать неосторожно подвернувшемуся бедолаге лицо? Гм. А почему бы и нет? Тиха сделал еще шажок назад. – Это обычная скатерть-самобранка, – в голосе Виктора слышалась улыбка. – Не трусь. Самое страшное, что может случиться… Скатерка-скатерка, дай поесть, дай попить. Тиха изготовился бить или бежать, однако ничего не произошло. Кроме… Вони. Вонь поднялась как около жирокомбината и кожевенного завода вместе взятых, только в три раза хуже. Тиха сильно задышал, давя рвотный рефлекс. В носу засвербело, заслезились глаза. Он утерся предплечьями и, уступив гадливому любопытству, бросил взгляд на скатерть: что-то там может так вонять? Подразложившаяся овечья туша? А на скатерти, внезапно, все было красиво-аппетитно: хлеб в коричневой корочке, розовый окорок, румяные пирожки, соленья-варенья, кувшин с напитком – на вид не то пивом, не то квасом. Откуда такой запах? – Я думал, она сделает что-нибудь пострашнее, – признался Тиха, чуток притерпевшись. – Скатерть-то? Нет, что она может? Вот если б ты, скажем, Сивку-Бурку приволок, простора для фантазии стало бы больше. – Плотоядный? – предположил Тиха. – И такое бывает. – А вот это, – Тиха кивнул на скатерть. – Оно и на вкус как лежалый труп? – Обернись да попробуй, – посоветовал Виктор. – Волк падалью не отравится. Пока Тиха с отвращением кривился, он присел около скатерти на корточки и… бросил в рот грибочек. Тьфу, бля! Это ж небось сплошной ботулизм на ножке! – Ты это… еще свой шанс на первое воскрешение не использовал? С шальной надеждой подумалось: интересно, если царик умрет, договор и проклятие отменятся? Виктор фыркнул, пережевывая гриб с весьма довольным видом. – Во-первых, для меня это работает немного по-другому, во-вторых, – он сглотнул и демонстративно надкусил пирожок, – еда отличная. – Но она воняет до небес! – Это скатерть свой норов показывает. Обманка. Как гусеницы и лягушки ядовитыми притворяются. А так-то самобранка делает именно то, что должна. По-другому нельзя. Какой толк в существовании скатерти-самобранки, если с нее нельзя ничего есть? – Но с нее реально никто и не будет ничего есть! – А это уже проблема того, кто не будет есть, – указал Виктор. – Артефакт свою функцию выполняет. Он тебя кормит и поит, а если ты есть и пить не хочешь – что ж, как говорят, наше дело предложить, ваше – отказаться. – Капризная вещица, – согласился Тиха. – Может, она такая вредная, потому что грязная? Что если ее в стиралке простирнуть? На режиме хлопка с лимонным порошком? Вид у Виктора сделался крайне озадаченный. Похоже, в таком ключе он ни разу не думал. – Или она наоборот испортится? – продолжал Тиха уже скорее для прикола: смотреть на совершенно сбитого с толку Виктора было откровенно приятно. – Начнет вместо мяса и пирожков одни лимоны давать? Неизвестно, что хотел ответить Виктор, но тут Тихины размышления вслух прервала птица: сова, ничуть не смущаясь яркого дня, спланировала Виктору на плечо и что-то… зашептала? Зачирикала? Заухала?.. ему на ухо. – Ого, – отреагировал Виктор через долгие полминуты. – У нас появилось дело посерьезнее постирочных экспериментов. «Хотя, – успел завершить мысль Тиха, – в нашем мире скатерть небось не работает, хоть грязная, хоть чистая, а здесь у них со стиральными машинами и лимонным порошком напряженка». – Спасибо за еду-питье, – сказал Виктор, и скатерть снова превратилась в неприглядный кусок ткани. Зато вонь моментом исчезла. Виктор скатал скатерть и сунул ее в рюкзак. – Пойдем. Они покинули поле битвы здухачей и принялись обходить лес, держась окраины. – А что случилось? – В Скорбичах погибла вся семья мельника. – Мельника? – насторожился Тиха. – Опять Езерним воду мутит? Нет, стоп, я ж его… По сравнению с тем, что он творил в своем мире, «подвиги» в Тирличе затерлись, начали казаться то ли сном, то ли компьютерным квестом. Наверное, психика защищалась. От реальности бы защититься… – Нет, всех членов семьи от мала до велика привязали к деревьям кишками, а это для водяных совсем нехарактерно. – Чьими кишками? – опешил Тиха. – Их собственными, чьими ж еще. Тиха почесал в затылке. Он читал про такую средневековую казнь, так может, вовсе не в нечисти дело? – Обычно так делают тодорцы на Конскую Пасху, – продолжал Виктор, – но время не то. Федорова, или Тодорова, неделя в феврале-марте, а не летом. Как же, Тиха знал про тодорцев. Та глава его впечатлила. Семеро всадников на бесхвостых белых лошадях, одна из которых – под самым опасным, предводителем, – еще и хромая. Лошади тодорцев бьют копытами тех, кто не соблюдает нужные обряды, отчего люди болеют и частенько умирают. Вот только жести про кишки Тиха отчего-то не помнил. – Так я и шуликунов недавно видел, – поделился он. – Тоже не Рождество, небось. Бардак какой-то. – Или я ошибаюсь и это не тодорцы, – Виктор пропустил его слова мимо ушей. – И на старуху бывает проруха. Тиха вспомнил, как принял шишигу за обдериху и не распознал водяного с бадзюлей. Ему стало интересно. – А у тебя бывали факапы? Ну, чтоб так конкретно облажаться? – Самоутверждаешься? – хмыкнул Виктор. – Всяко бывало. Один раз позвали обменыша спасать. Обменышей Тиха помнил хорошо из своих энциклопедий. Нечистая сила похищала ребенка, а взамен подбрасывала своего чертенка. Факт обмена родители замечали не сразу, но постепенно становилось предельно ясно, что что-то не так: ребенок становился головастым, тощим, ушастым, визгливым и капризным. Он без устали кричал по ночам, плохо (или напротив неестественно много) ел, медленно и слабо развивался – не начинал ходить и говорить ко времени, часто болел. Долго такой уродец не жил – умирал годам к семи. Точнее, для родителей якобы умирал, а на деле возвращался к своим настоящим родственничкам. Из похищенного младенца тоже получался нечистик – летал по миру, раздувая пожары, либо превращался в русалку или лешего. – Не самое редкое явление, – продолжал Виктор. – Внешность опять-таки была очень характерная: башка лысая, здоровенная, личико с кулачок, ни бровей, ни ресниц, глаза навыкате, кожа вся сморщенная, как у обезьянки. Тут к знахарю не ходи, любой разглядит, что беда. Родители рассказывали, что и пастух березовой хворостиной на навозной куче стегал, и под корытом держали, и кашу в яичной скорлупе варили, и все без толку. – Странно. – Странно, – согласился Виктор. – Процедуры стандартные и всегда срабатывают. Но в итоге у меня тоже ничего не получилось. Пришлось оставить так. Ребенок, впрочем, скоро умер – не то сам по себе, не то семейные тихонько придушили. А я потом знаешь, что подумал? – Хм? – Лазил в интернете и наткнулся на статью про детскую прогерию. Ужасно редкое генетическое заболевание, когда ребенок стремительно стареет и умирает годам к двенадцати от инфаркта или инсульта. Так вот, фото было один в один. Так что, возможно, в том конкретном случае нечисть была совсем ни при чем. Вот это поворот. Тиха задумался: сколько же сглазов, проклятий и происков нечистой силы на самом деле можно объяснить обычными болезнями, которые в то время просто не диагностировались. – Эта прогерия, она лечится? – спросил он. – Нет, – ответил Виктор. – Поэтому в любом случае ничего сделать было нельзя. Тогда, пожалуй, и пофиг. Они вышли к узкой стремительной речушке, на берегу которой стояло деревянное здание мельницы. Шлюзовые ворота были закрыты, вода по желобу не лилась, колесо молчало. Тишина не была мертвой, но казалась зловещей. Или это потому, что Тиха знал, что где-то там за мельницей к деревьям… Они с Виктором заговорили одновременно. – Я не уверен, что хочу на это смотреть. – Подожди здесь, я сам схожу проверю. Тиха такого понимания не ждал и очень удивился. Тем не менее приступ человечности пришелся как нельзя кстати. – К омуту только не лезь, – на прощание сказал Виктор. – А то еще с каким-нибудь водяным отношения выяснять придется. «Не смешно», – мрачно подумал Тиха. Когда Виктор скрылся из виду, он решил тихонько посидеть под кустом, чтоб уж точно никакую водяную нечисть не растревожить. Подходящий куст нашелся в небольшом отдалении, где разлился пруд-не пруд, лужа-не лужа – маленький водоем непонятного назначения. Над черной водой солнечный свет дробился в золотую взвесь, плясали пылинки и мушки, звонко плескали мальки. «Не пей, Иванушка, козленочком станешь», – невольно вспомнилось. И Тиха задумался: что это за копытце такое, из которого пить нельзя. Сказку сколько раз читал-слыхал, а над смыслом не задумывался. Реально отпечаток козьего копыта, наполненный водой? Сколько же из такого выпьешь? – Тиха, – шепотом позвали сзади. Уже Виктор вернулся? Но он всегда «Тишей» зовет, как никто другой. Да и не стал бы он шептать так невесомо… Тиха обернулся и увидел… …себя. Это был он сам, причем не мертвецки бледный, обритый и больной, как в глюках, а самый обычный. Одетый в ту же одежду, что и сейчас. Только это все равно было дофигища стремно. – Ты кто такой? – выпалил Тиха, лихорадочно припоминая, какая нечисть балуется перевертышеством. Допустим, шишига та самая. Так тут, вроде, не баня… – Тиха, – повторил двойник едва слышным дуновением ветерка и растворился. Виктора не было еще долго. Тиха пытался вернуться к созерцанию пруда, но никак не мог сосредоточиться, то и дело, вскипая нервной энергией, вскакивал на ноги и принимался ходить туда-сюда по берегу. Наконец из-за мельницы появился Виктор. Вид у него был изрядно раздраженный, но вместе с тем удовлетворенный. – Не тодорцы, – сказал он. – Отпечатков копыт на телах нет. И шмотье да посуду они уж точно с собой не прихватывают. – Грабители? А к деревьям за кишки-то зачем? – Мало ли окаемов да чертей веревочных по миру ходит, – равнодушно отозвался Виктор. – По-любому дело не наше. Сами разберутся. В другой раз Тиха бы уточнил про окаемов и чертей, но сейчас его больше интересовало другое. – А я тут увидел, – как бы невзначай обронил он, – ну, оборотня какого-то. В смысле, он не в волка превратился, а в меня. – Да? – переспросил Виктор. – Прямо вот на этом месте? – Ага, я практически тут же стоял. – Момент, – Виктор подошел к пруду и громко объявил: – Все умершие, убитые, заблудшие, некрещеные и безыменные, встаньте и повредите отроку этому по прозванию Тихомир! – Шшшшто? – в неверящей панике прошипел Тиха. Ему почудилось, что вот сейчас из земли и из воды полезут орды зомби, скелетов и призраков, однако над водой материализовалась лишь одна фигура. Тот самый перевертыш. Несмотря на гордое одиночество, на Тиху он попер весьма решительно. Но не успел толком приблизиться, как Виктор вынул из кармана и бросил в него какие-то маленькие светлые кусочки. Призрак тихонько, безо всяких спецэффектов, растворился. – Теперь все предельно ясно. Это Тень, или След, – сказал Виктор. – Призрак самоубийцы либо утопленника. Своего лица у него нет, поэтому принимает чужой облик. Тиха подошел посмотреть поближе на белые кусочки. Зубчики чеснока. Универсальное средство против нечисти. Слово «безыменные» в заговоре отозвалось в памяти. – Безымень! – воскликнул он. – Это же привидение, которое появляется перед смертью! Выходит… Выходит, он скоро у… – Он появился с твоим лицом, потому что я его на тебя науськал, – попытался успокоить Виктор. – До этого он появился с моим лицом вполне самостоятельно, – возразил Тиха. – Даже это ничего не значит. В Тирличе грань между мирами мертвых и живых почти отсутствует. Мы все тут, считай, по тоненькой ниточке между жизнью и смертью ходим, поэтому нет причин устраивать истерику. – Я не устраиваю истерику, – надулся Тиха. – Чудно, – гладко согласился Виктор. – Продолжай в том же духе, потому что мы возвращаемся. Перехватило и больно сдавило горло. Заныли почти позабытые раны на лице. – Н-нет, – пробормотал Тиха. – Останешься здесь жить? – уточнил Виктор. – А то могу в два счета устроить. – Нет! Н-но я… – Я же обещал, помнишь? – Виктор крепко взял его за плечо. – Прослежу за твоим поведением и профилактически покусаю, если придется. Так что с ушами на всякий случай попрощайся заранее. Чуть-чуть отпустило. Тиха натянуто улыбнулся, и под рассказ Виктора, как предприимчивая вдовушка пыталась скрыть убийство супружника за действием строительной жертвы, они отправились в обратный путь. *** Волку очень, до рези в животе, хотелось есть. Как всегда. Он был вечно голоден и никак не мог привыкнуть к боли в пустом брюхе. Да и не собирался он привыкать, незачем. Зачем привыкать, если теплый, светлый запах струится издалека, ласкает подрагивающие ноздри, зовет, манит? Изо рта побежала слюна, закапала с вываленного языка. Волк с опасением покосился на своего большого белого спутника, который совсем недавно так больно показал свое превосходство. Не подерет ли снова? Не разорвет и без того саднящую морду? Однако белый не стал его кусать, а напротив – приветливо ткнул носом в плечо и первым потрусил в том направлении, откуда вкусно пахло. Они бежали по лесу, два раза с оглядкой перешли отвратительно воняющие твердые дороги, пока не выбрались к большой поляне. Там около белого дома с тонкими полупрозрачными стенками ходили люди, много людей. Но их запах уже давно не казался пугающим: страшно, когда ими и железом пахнет вроде бы безобидный кусок мяса на тропе, а так… Люди медленные, неповоротливые и беззащитные – ни клыков, ни когтей, ни рогов, ни копыт. Защитить себя они не могут, а мясо их ничуть не хуже козьего или свиного. Белый волк, кажется, отстал по дороге, но это было не важно. Серый безошибочно высмотрел маленького, ароматного человека – детеныша. И с ревом бросился прямо к нему, поступая так, как сделал бы со стадом овец: громким ревом распугать безмозглых взрослых животных, пробиться в середку стада и ухватить нежного ягненка… А человеческий детеныш был и вправду похож на ягненка – весь беленький, пахнущий молоком и цветами. Грянул гром. И еще раз. И еще. Волк бежал и дивился, почему добыча все еще не в зубах, ведь он бежит так быстро. Он не мог посмотреть на себя стороны и увидеть, что лежит на боку в луже крови и судорожно загребает лапами. Волк бежал. *** Предвестник смерти с его лицом На ладони – маленькая полупрозрачная пташка с большими человеческими глазами Полянка, ручей, фиалки и дом, поскрипывающий на куриных лапах Рельсы то терялись в зелени, то выскакивали из нее блестящими змейками Из темноты метнулся огромный разгоряченный конь с лентами в спутанной гриве В отдалении прокричала ночная птица, по-домашнему трещал сверчок Золотобородый гулко расхохотался и рассыпался позолотившей сундук пылью Впереди, невысоко над горизонтом, небосвод был усыпан необычайно яркими рыжими звездами За ветвями угадывалась зеленая полянка с желтыми кувшинками и еще какими-то заманчивыми цветками Лошади прилежно хрустели травой, ночь медленно катилась к рассвету Змеиный топор, забытый, дремал под запутанными стеблями Колыбелька ездила по полу. «Анютка! Анютка!» – кликал кто-то из темных углов И бежала, волнуясь в кисельных берегах, молочная река… Шел дождь – частый, но мелкий-мелкий, какой остается после долгого ливня: морось оседала на потемневших плитах и сыром дереве массивной лавки. Виктор улыбнулся и присел на корточки рядом с лавкой. Ветер немного развеял туман, обнажив неясные очертания то ли разрушенных построек, то ли старых деревьев. Испугавшись, Тиха резко откинулся назад, ударившись о каменно-твердую спинку. Не бойся, сказал Виктор, я ничего тебе не сделаю. Ты будешь убивать людей, а люди в отместку убьют тебя. И тогда я приду и заберу твою душу. У Виктора были ярко-алые глаза, совсем как у огромного белого волка. И его ладонь, потянувшись, легла Тихе на грудь, и… Ничего не случилось, только капли дождя покрупнели, залили запрокинутое к небу лицо, смочили губы и разлились по языку приятной, освежающей прохладой. *** Тиха закашлялся и повернул голову набок, приподнял, напрягая шею. Тяжесть ладони с его груди исчезла, зато надавили пальцы на запястье. Он приоткрыл глаза и громко чихнул от яркой синевы неба. – Дыхание есть, пульс есть, пациент скорее жив, чем мертв. Тиха сел. Ничего не болело, только глухо и неудобно тяжелел бок, словно отлежанный за ночь. В голове было мутновато, как с недосыпу. Первым делом в глаза бросились два пустых флакончика на траве. «Мертвая вода» – гласила рукописная этикетка одного. «Живая вода» – другого. В памяти всплывали обрывки: белый волк, белый свадебный шатер, белая девочка-ангелочек с цветами… Он так и не добежал. Слава богу. Но… – Я умер, – сказал Тиха. – А я тебя воскресил, – ответил Виктор. – Мертвой водой окропил, живой водой напоил – как в сказках положено. – Напоил? – растерянно переспросил Тиха. – Но тут же нельзя пить! – Теперь можно, – сумрачно улыбнулся Виктор. – И пить, и есть, и спать. Теперь тебе можно все. ЭПИЛОГ Когда выяснится, что можно все, кроме возвращения в родной мир, Рык закатит безобразную истерику. Снова и снова он будет нырять в пустой древесный ствол, но что с одного конца, что с другого его встретят молочная река, кисельные берега и баранцы, приветливо помахивающие клешнями. Он будет рыдать, скандалить и обвинять, они с цариком будут драться – и в человеческом облике, и в волчьем – но постепенно он смирится – а куда деться? И когда-нибудь потом, когда он совсем успокоится, царик расскажет весь план целиком: как ищет в соседнем мире потерявших близких родственников молодых ребят, которые не успели придумать, что делать с собственной жизнью, и которых никто не хватится, как следует за ними, выжидая подходящий момент, как заманивает в Тирлич, а после – ошарашенным чудесами другого мира – предлагает интересную необычную работу за хорошие деньги. Ненадолго, всего на два-три месяца. Как к концу этого срока они становятся вечно голодными, не контролирующими себя зверями-людоедами, которые в реалиях современного мира быстро и неизбежно отправляются на тот свет. Только вместо мира мертвых их гостеприимно встречает Тирлич, после чего двери замыкаются – навсегда. Так в число царских стражей вливается новая кровь. Если рыкарь проживет достаточно долго, если не попадется на зуб более сильному противнику, в конце концов прошлое сотрется из памяти, он станет жить-поживать – скорее волком, нежели человеком, – и добра наживать. Ведь именно так заканчиваются все сказки.

КОНЕЦ

2009-2012; 2023.