Охота (главы 3-4)

3 Прекратив бесплодные поиски, народ закинул на плечи вооружение и потянулся до хаты. Деревенька была небольшая и очень-очень аккуратненькая – просто игрушка. Можно подумать, здесь помои во двор не выносят, а улицу подметают по три раза в день. Из-за добротных заборов на Рыка заливались собаки – истерично и злобно, как на волка, а не как на забредшего чужака. Рык сделал морду кирпичом и намеренно не смотрел на спутников, боясь поймать косой подозрительный взгляд. Вместо этого он с явным одобрением поглядывал вокруг. – Да, жили бы не тужили, – вполне благожелательно сказал Ивор, правильно истолковав его выражение его лица. – Всем хорошо, а детки помирают. – Ягабиха? – Может, и не одна она. Они прошли мимо церквушки. – Плохо, когда дети умирают, – Рык ляпнул полную банальщину, конечно, но чувствовал, что сказать что-то надо. – Некрещенные, хуже того, – Ивор оглянулся на церковь.– Крестить даже не успеваем, хоть батюшку вместе с повитухой зазывай. А то и крадут из самой утробы. Из некрещеных кого только не получается – тут тебе и упыри, и богинки, и игоши, и русалки, и ичетики. Можно подумать, делать нам, людям, больше нечего, как нечисть плодить. Рык шмыгнул носом. Похоже, местных гораздо больше занимал вопрос, что умершие младенцы превращаются во всяких страшильчиков, чем то, что они, собственно, умирают. Эх, дремучие времена! – Я слыхала, Малк опять ночью пойдет на погост крестить души, – ввернула Анисья. Ивор покачал головой: – Упертый человек! Ничего не боится! – А что, дело хорошее, – не согласился Рык. Остановившись у калитки предпоследнего дома, Рык заметил, что они остались втроем – все остальные неслышно разошлись по дороге. – Вы живете вместе? – А? – Ивор нахмурился. – А! Я не сказал? Ладка ж сестрица моя, – он толкнул и придержал калитку. – Постой, я Куну только на цепь посажу, а то больно ярится. С той стороны и правда надрывался громадный короткошерстный пес, немножко похожий на куницу длинным каштановым телом с белой грудью, округлыми стоячими ушами, пышным хвостом и черными глазами со светлой искрой. Впрочем, стоило Рыку сделать полшажка вперед, как Куна сунул пушистый хвост под брюхо и по-кошачьи стремительно нырнул под крыльцо. – Что это с ним? – удивился Ивор. – Испортили мне собаку, что ли? – Может, натворил что-нибудь и теперь боится? – фальшиво-участливо предположил Рык. Ивор пожал широченными плечами и отошел, пропуская сестру и Рыка вперед. Двор был такой же чистый, как улица. С крыльца, подслеповато щурясь, поднялась сухонькая старушка. – Опять упустили, – предупредил ее вопрос Ивор. – Только Курица всех переполошила. И еще у нас гость. Есть что поесть? Старуха закивала и на зависть бодренько исчезла в избе. Рык задержался, рассматривая четырех небрежно пошитых куколок на широком окне. – На ночниц грешили, – кивнула Анисья. – Всем селом кукол шили, на все окна посадили. Придет ночница, авось за ребятенка примет. – Умно. – А то, – поторопил Ивор. – Вы проходите в горницу, а я в сенях хоть топор оставлю. Проходя через просторные светлые (и чистые!) сени, Рык успел мельком заметить ткацкий станок, деревянные кадки и выводок полосатых котят на охапке сена. Счастливая мама – упитанная серая кошка – вздыбила спину и взвыла не своим голосом, но котят не бросила. – Нервная какая мамаша, – хохотнул Рык, стараясь побыстрее пройти в комнату. В горнице пахло вареной картошкой, и подслеповатая старушка шустро метала на чистую скатерку горшки и чашки. Проворная Анисья тут же схватила из самого большого горшка картофелину в мундире и, дуя и обжигаясь, начала отколупывать темную кожицу. – Ладка, а по рукам? – подоспел Ивор. – Ну, давайте обедать. Рык затравленно повертел в руках красивую расписную ложку – такую в музей впору сдать. Он решил попробовать занять хозяев разговорами. Картошку здесь чистили и ели руками, и по очереди зачерпывали что-то по виду мясное из дымящегося горшка. Авось за едой не заметят. – Значит, ночницы? – он принялся медленно и мучительно обдирать картофелину. – А «полуночником» окуривать пробовали? Птицы в дома не залетают? Я слыхал, они могут и в гусениц перекидываться. – Обычно ночницы не морят детей до смерти, – проговорил Ивор. – Щекочут, поят горьким молоком, мешают спать – это да, но не убивают. А мертвые дети на крышах – это точно Ягабихи дело. – А ты разбираешься, – Рык сделал вид, что зачерпнул подливы, и облизал ложку. – Ты тоже, – не остался в долгу Ивор. Анисья хихикнула и подхватила очередную картошку. – Эй, куда в тебя лезет столько? – весело удивился Ивор. – Ешь больше меня. Так вот, – это снова Рыку, – у нас здесь трудно про нечистую силу не знать. По одной стороне улицы церковь стоит, а по другой Тит хованца вывел. Вот тебе и дело. Теперь первый богач на деревне, да только как помрет, мало ему выйдет проку со своего богатства. – Вниз пойдет, – неожиданно ожила старуха. – Заточат его в яйцо, и выйдет оттуда дух вдвое злее. И себе душу загубил, и живым несчастье. – Да, беда, – Рыку надоело грызть пустую ложку, и он со стуком отложил ее на скатерть. – Спасибо за хлеб–соль, хозяюшка. Мне пора. А то пока я рассиживаюсь, все чудеса разберут. – Что ж, иди раз торопишься, – улыбнулся Ивор. – До калитки-то не заблудишься? А если Куна напрыгнет, сигай куда повыше и покричи меня. – Да-да, – Рык с облегчением вылез из-за стола, поспешно пересек горницу, прошел через сени, старательно не обращая внимания на заполошно шипящую кошку и шагнул через порог. Хотел шагнуть через порог – и врезался во что-то так, что отшатнулся и едва удержался на ногах. Из носа потекло. Он оглянулся: в открытых дверях было видно, как старуха облизывает ложку, а Ивор и Анисья-Ладка ссорятся за последнюю картофелину. На него не смотрели. «Что за чертовщина?» Рык отер кровь, вытянул руку и осторожно потрогал невидимую стену – упругая и вроде даже податливая, но крепкая. Он тщательно ощупал каждый ее сантиметр – ни единой дырочки. – Что тут творится?.. – вслух пробормотал он. – Нит под порогом, вот что творится, – сказали сзади. Рык дернулся, одновременно разворачиваясь, и приложился о невидимый барьер спиной. Они стояли у входа в горницу – старуха, Ивор и Анисья. Ивор держал наготове топор. – Эй, в-вы чего? У меня ничего ценного с собой нет! В голове пронеслось что-то про средневековую публику, охочую до чужой обуви, но он не носил сапог, и его серые кроссовки скорее напугали бы несведущих, чем вызвали желание их снять. – Ничего ценного? А как же длака и клыки? – Откуда… С чего вы взяли? – А с того, лазутчик цариков, – вздохнул Ивор, поигрывая топором. – Кто еще может носить странную одежу и волчье имя, до смерти пугать наших псов, отказываться от угощения, так много знать о нечистой силе и не смочь переступить порог, когда под ним оберег от волков? Рык присмотрелся и действительно увидел по другую сторону порога надломанную досочку. Выходит, Ивор вложил туда этот… нит… когда обронил, что задержится в сенях. Сюда-то Рык зашел безо всяких проблем. Чертов царик! Почему, блин, со своими подданными отношения портит он, а расхлебывать другим положено? – Ты слушай, хорт, – распорядился Ивор. – Или я тебя сейчас зарублю… – Может, договоримся? – выпалил Рык. – Или договоримся, – покладисто согласился Ивор. – Ты избавляешь деревню от Ягабихи или еще кого-то, если есть, кто губит наших детей, а мы тебя отпускаем восвояси. Это ж, вроде, и есть твоя работа. – Вроде есть, – зло передразнил Рык. – А по-хорошему попросить нельзя было? – Не-а. Ты ж шел «по делам да не к нам». И потом, у нас на селе волкодлаков сильно не жалуют. Я б тебя еще на лугу пристукнул да подумал, что пригодишься. – Отчаянные времена отчаянных мер требуют? Хорошо, по рукам, – Рык только и мог что согласиться. – Но вы мне расскажете всё, что может пригодиться. – По рукам, – Ивор опустил топор и потребовал: – Поклянись. Что поможешь нам и не тронешь мирных людей. – Чем? – буркнул Рык. – Чем хочешь. Давай серой шкурой, зелеными глазами и белыми клыками. – Клянусь серой шкурой, зелеными глазами и белыми клыками, что обещание свое сдержу, – пожав плечами, проговорил Рык. – Только у меня глаза не зеленые. – А неважно, – Ивор уже безо всякой опаски отставил топор в угол, подошел и, отодвинув плечом Рыка, принялся доставать что-то из-под надломленных дощечек. – Ты только на носу заруби, что не знаю, как у тебя дома, а у нас тут клятвы истолковываются буквально. Нарушишь обещание – рассыплешься на кусочки, которые разве для амулетов сгодятся. Когда Ивор выпрямился, Рык попытался разглядеть, что это за нит такой загадочный, но Ивор уже спрятал оберег за пазуху и посмотрел исподлобья. – Хорошо, кутя. Теперь скажи, что ты хочешь знать. После недолгого разговора (если честно, можно было разузнать и побольше, но настроение, понятно, пропало) Рык покинул казавшийся таким гостеприимным дом и отправился прямиком в лес, где стояла избушка Ягабихи – хотел просто сходить на разведку для начала. По всему выходило, что Ягабиха – местная ведьма, притом сильная: мертвые младенцы на крышах – это тебе не коровы, пришедшие с пастбища без молока. Впрочем, дойкой чужого скота Ягабиха тоже промышляла (на расстоянии, естественно), и вообще, чего только она ни делала. Где тут правда, а где лень-матушка и художественный вымысел, Рык решил пока не разбираться. Ивор даже утверждал, что ведьма умудрилась снять с неба луну и выдоить, как буренку: «Была луна розовая, пухлая, что коровье вымя, а вдруг возьми и исчезни. Скоро вернулась, да тощая, словно кость. Луны не пощадила, Ягабиха-ведьма!» Рык грешил на лунное затмение, но утверждать наверняка не брался. Солнце клонилось к закату. Проходя по деревенской улице, Рык видел, как люди пытались защититься от ведьмы: пучки зверобоя, ветки вербены, связки чеснока, ножи и метлы в дверях, конские черепа на хлевах, березовые сучья. Но стоило ему остановиться, чтобы рассмотреть обереги поближе, как из окошка тут же начинали сверлить неприязненным взглядом, и Рык ускорял шаг. На давнишнем поле он снова увидел Ежи: девушка плела венок из одуванчиков и проводила Рыка глупой блаженной улыбкой. Отыскав расколотое молнией дерево, Рык заметил едва заметную тропинку и углубился в лес. Под кроны деревьев уже опустились сумерки. Дом Ягабихи стоял на небольшой полянке у ручья, испещренной синими островками колдовских фиалок – барвинка. Рык осторожно приблизился, подсознательно ожидая курьих ножек и частокола из детских черепов. Частокола не было – не было даже элементарного забора, а вот насчет курьих ножек Рык, как оказалось, не так-то уж и ошибся: едва он подошел ближе, домик качнулся, из-под него вылезли сухие желтые цыплячьи пальцы, судорожно загребли когтями песок и втянулись обратно. Из трубы в облачке сажи черной молнией выскочила кошка, выгнулась и истошно заорала. «Хозяйку предупреждает? – озадачился Рык. – Что ж, я и не надеялся тайком пробраться». – Чернизина, Чернизина, – фальшивым голосом позвал он. – Кис-кис-кис! Кошка разразилась целой очередью презрительных плевков и скакнула куда-то за дом. Рык хмыкнул: вот и весь разговор, не очень-то и хотелось. Он подошел к двери и ступил было на крыльцо, но тут же отскочил, спасаясь от когтей. Впрочем, движения лапы скорее напоминали беспомощные конвульсивные движения полураздавленного паука, нежели полноценные защитные выпады. Рык благополучно запрыгнул на продавленное крыльцо и вошел в единственную комнату. С порога его встретила… ожившая мисс мира. А то и мисс Млечного Пути и парочки соседних галактик. Ноги от ушей, буфера – во! Короче, та еще ведьмочка. Жил-был на свете Антон Городецкий, блин. Рык натужно улыбнулся и обежал глазами комнатку. В другой, обычной жизни, он не ориентировался в диких цветах и травках, разбирал только одуванчики, клевер, ромашки да кислицу. Венцом его познаний выступали чистотел и пастушья сумка. Здесь же волк-оборотень распознавал всяческое сено гораздо лучше, особенно если оно имело отношение к волшбе. Хотя, надо сказать, в Тирличе к волшбе имела непосредственное отношение вся флора и немаленькая часть фауны в придачу. Вот и сейчас Рык тут же заметил на столе стожок из чабреца, папоротника и тысячелистника. Значит, просто напасть и съесть не получится: это сочетание надежно защищает от диких зверей. Он смотрел дальше – на грубо сколоченный стол, на корявые полки: зверобой – цветы светоянские, девясил, омела, вербена… Похоже, ведьма серьезно развлеклась с любовной магией. Вот парадокс: некоторые из этих растений вообще-то призваны были защищать от нечистой силы, а не лежать у нее дома. – Здравствовать тебе, добрый молодец, – сказала красавица. – Заходи, гостем будешь. Напою, накормлю, в баньке выпарю, грудь открою и съем твое сердце. Рык подумал, что бы ответить в том же стиле, но ничего не придумал и ограничился коротким «Фиг тебе». – Не по-нашему говоришь, – она прищурила большие синие глаза. – Неужто наш царь опять недоволен? – А как же, – соврал Рык. – Кто будет радоваться мертвым младенцам. Ведьма пожала плечами. – Я бы поговорила с тобой, волчок, но сейчас, не обессудь, идти надобно. С этими словами она осыпалась роем красно-черных бабочек. «Свидимся», – послышалось в шорохе крохотных крылышек, и бабочки шелестящим ручейком утянулись в маленькое открытое окошко. Рык опешил и только в самый последний момент выбросил руку и поймал одну бабочку в кулак. Она легко щекотала ладонь и пачкала кожу необычной, красного цвета, пыльцой. Рык сунул пленницу в просторный карман джинсов, застегнул молнию и принялся ходить по каморке. В углу, в гладком боку опорного столба, торчала узкая деревянная затычка, вокруг которой светлели потеки. Недолго думая, Рык потянул за нее, и из столба быстро побежали тоненькие белые струйки. Он вернул затычку на место, понюхал пальцы – похоже, обыкновенное молоко. Выходит, ведьма действительно доит коров. Имитационная магия. Как хитро! Оглушительно загремела заслонка, и из печи с громким мявом кинулась черная кошка. – Брысь! Плотно прижав к голове уши, бестия кинулась на него и растопыренными когтями впилась в затянутую джинсами ногу. Рык схватил ее за шкирку и попытался отодрать, но кошка, сжавшись в комок и вопя дурным голосом, держалась как приклеенная. Всеми четырьмя лапами, а потом, будто для верности, и зубами, она впилась в джинсовый карман. – Пошла вон, придурошная! – Рык хватанул ее кулаком по голове. Кошка придушенно взвыла и отвалилась, неловко приземлившись на шероховатые доски. Ожесточенно тряся головой, она, припадая к полу, метнулась к двери и была такова. Рык, шипя сквозь зубы, схватился за изодранную даже сквозь джинсы ногу. И только тогда вспомнил, что в кармане была бабочка. Он расстегнул молнию: кровь уже просочилась сквозь подкладку. Бабочка, разумеется, была мертва: не было в ней больше ничего магического – просто жалкий комочек с изломанными ножками и мятыми крылышками. Рык некоторое время бездумно разглядывал ее, поглаживая саднящее бедро, но решил не выбрасывать – всё-таки частичка ведьмы. Пригодится. Его внимание привлекла груда тряпья в углу. В памяти всплыли слова Ивора про «зело много всяких чудес». Всё же основным заданием был сбор артефактов, а борьба с ведьмой это так, побочный квест. Лезть руками не хотелось: кто знает, а вдруг там у ведьмы клубок гадюк в качестве домашних питомцев к кошке в придачу. Рык огляделся, подцепил длинную ржавоватую кочергу и ткнул в кучу. Шипения, вроде, не слыхать. По-прежнему действуя кончиком кочерги, он принялся ворошить тряпки. Из развороченной груды слабо и неприятно тянуло плесенью. Внезапно раздался звонкий стук и кочерга ткнулась во что-то твердое. Из-под потерявшей всякий вид юбки в горошек вывалился красивый светлый гребешок, кажется, вырезанный из кости. Вполне возможно, гребешок волшебный. А может, просто грошовая безделушка. И все-таки Рык, памятуя о вредном, по словам царика, нраве волшебных вещиц, завернул гребешок в носовой платок прежде чем кинуть в рюкзак. Один есть. Наверное. На ум пришло сразу несколько способов его использования, почерпнутых из сказок, но проверять показалось боязно. Царику оно надо, пусть сам и проверяет. «Найду три, и назад, – про себя решил Рык. – Три как раз число магическое плюс бог троицу любит и всё такое». Только бы с ведьмой чего-нибудь придумать. Рык не был уверен, сбывается ли кара за клятву, но возвращаться в виде супового набора не хотелось. На лес черным вороновым крылом опустилась ночь. Рык выскочил из избы, прыгнув – во избежание цыплячьих лап – как можно дальше с крыльца. Полянку заливал таинственный лунный свет – искорками играл на темной воде ручья, заставлял колдовские фиалки светиться ярко-голубым, почти неоновым огнем. Отойдя к подступающим деревьям, Рык постоял, почесал лохматый затылок, затем, решившись, поустойчивее расставил ноги и, нагнувшись, заглянул между колен. Небольшая полянка у ручья, испещренная синими островками барвинка, ни частокола, ни даже элементарного забора… Куда всё делось? Между покрытыми жесткой травой, будто волосатыми, кочками стояла мутная вода под полупрозрачной пеленой испарений. В реденьком парке медленно порхали-парили зеленоватые блудички. Ручей стал топким болотом, цветки барвинка – острыми прутьями, воткнутыми в землю и покрытыми буроватым налетом, как ржавчиной. Лучше не думать, что ведьма ими делала. Сам домик почти не изменился, только покосился, оброс мхом, а вокруг теперь торчал забор-не забор, но редкие кривые колья, увенчанные желтоватыми черепами. На макушке ближнего костяка все еще держался обрывок кожи с несколькими длинными седыми волосами. Когда глазницы черепов дружно вспыхнули мрачно-багровым, Рык от короткого острого испуга пружиной распрямился и повернулся к избе Ягабихи лицом. Полянка, ручей, фиалки и дом, поскрипывающий на мающихся куриных лапах. Зрелище без сомнения сказочное, но вовсе не страшное. Фантомная шерсть, вставшая дыбом, медленно улеглась, и Рык смахнул с глаз взмокшие от пота пряди волос. Тьфу ты, вот ведь и впрямь чертовщина какая. С другой стороны, чего еще ждать от ведьмы? Отойдя по тропинке, он сложил одежду в рюкзак, перекинулся («На море на Окияне, на острове на Буяне, на полой поляне светит месяц на осинов пень, в зелен лес, в широкий дол. Около пня ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый; а в лес волк не заходит, а в дол волк не забродит… ») и порысил к деревне. Утром надо будет попытаться выманить ведьму и проверить одну теорию, а пока Рык решил поглядеть, как загадочный Малк крестит души. Опыта, опять-таки, поднабраться не мешает – всякого. Не сбавляя скорости, он пробежал лес, поле, под истеричные завывания псов отмахал кусок деревенской улицы и, чуть притормозив около церквушки, кубарем перелетел через здоровенную обломанную ветку. Поднялся около кладбищенской ограды уже человеком. После острого волчьего зрения навалилась чуть ли не чернильная темнота, и, проморгавшись как следует, Рык наткнулся взглядом прямиком на сутулого старичка, который шарахнулся в сторону, мелко-мелко крестился и заполошно бормотал: «Крест на меня, волк от меня! Прочь, цариков пес!» – Я ничего тебе не сделаю! – Рык примирительно вскинул руки, одновременно ногой подтягивая слетевший в кувырке рюкзак. Пора бы привыкнуть, но он всё никак не мог приспособиться к периодическому щеголянию голышом перед незнакомыми людьми. – Ты Малк? Пока старичок прикидывал, стоит ли отвечать «нечистой силе», Рык поспешно влез в джинсы и водолазку. – Ты сейчас идешь души крестить, так? – еще раз попытал счастья он. – А тебе с того какой толк, лютый? – стряхнув страх, подозрительно поинтересовался Малк. Рыка коротко тряхнуло: кличка «лютый» потянула за собой «лютик», а дальше, следом памяти, целую цепочку неприятных ассоциаций. – Хозяин выведать заслал? – по-своему истолковал его заминку старик. – А то он сам не знает. – Никто меня не засылал, – огрызнулся Рык. – Я сам пришел. Просто интересно стало. – Нупрпол-тко так и интересно… – Малк окончательно успокоился, сообразив, видно, что не по его душу волк явился. – Смотри, не жалко. За посмотр денег не берут. Да и неловко мне, старому, одному по погосту бродить. Растеряв остатки страха, Малк мигом превратился в обычного старичка, чувствующего себя неуютно в одиночестве и довольного, что появилась молодая крепкая компания. Серебристый лунный свет побежал тенями: на чистое небо наплыли облака. Воздух будто разом потяжелел, налился, насытился влагой, будто ватный ком. – Быть непогоде, – заметил Малк и поковылял к почти невидимой в темноте пристройке за церковкой. – То-то дым к землице стелился. – Угу, – буркнул Рык, задрав голову. – И стрижи низко летают. Сказал и на слове споткнулся. Какие такие стрижи ночью? Может, мыши летучие? Он прищурился, кляня неудобное в темноте человечье зрение. Сквозь прорехи туч проливался порой лунный свет, и Рык видел, что это действительно никакие не летучие мыши, а маленькие стремительные птицы. Попав под лунный луч, они серебрились и издавали такие протяжные жалобные крики, что от непонятной печали заходилось сердце. Пока Рык, хмурясь, пытался разглядеть хоть одну пташку получше, вернулся Малк с ворохом небольших пестрых платков, перекинутых через тощую руку. – На те вот, – он сунул несколько Рыку. – Кидай наверх и говори: «Коль ты пан, то будь Иван, а коль ты панна, то будь Анна». – Куда наверх? В стрижей? – Ай, неразумное кутя, – покачал головой Малк. – То ведь не стрижи, то души некрещеные. Слышишь, как маются, ироды горемышные? Рык мимоходом подивился выбору слова. «Ирод» в его представлении было ругательством. И только потом вспомнил, что детей до крещения как только не обзывали, лишь бы беды не случилось. Малк зашагал вдоль кладбищенской ограды. Скрепчал, засвистал ветер, души заметались еще быстрее, закричали громче, вплетая в завывания бури собственные тоскливые стоны. Набрасывать платки было несложно: ветер буквально рвал их из пальцев. Неясно было, попадали ли те, куда положено, но Малк трудился молча (не считая присказки про Ивана-Анну), и Рык решил не отвлекать. Одна такая душа слетела прямо на платок. Несколько секунд она сидела у Рыка на ладони – маленькая полупрозрачная пташка с большими человеческими глазами, в которых светилась пристальное всезнание, обманчивое, как у младенца. Рык накинул на нее край платка, и отрез ткани, окутав невесомое тельце, поднимался в воздух всё выше и выше, пока его не унесло ветром. Постепенно жалобные стоны сошли на нет, а с ними улегся и ветер. – Ненадолго, – сказал Малк, утирая вспотевший морщинистый лоб. – Будет буря. Рык прошел за ним до жилища, покосившейся избенки размерами едва больше среднего деревенского сортира, но внутрь хозяин благоразумно приглашать не стал. Рык не удивился. – Но ты к нам не за этим явился, – полувопросительно проговорил Малк. – На самом деле я диковины ищу. Всякие чудеса. Сапоги, в которых можно одним махом пройти многие мили. Скатерть, которая сама варит и жарит… – завел Рык. Старик хмыкнул: – Бездонны закрома у нашего царя. Повезло тебе, есть у меня одна такая. Прошлым годом у зайды выменял да пожалел, что выменял. Нехорошая вещь. Дай только поищу, память стала слабая, что осенний ледок. Бормоча, Малк исчез в полумраке домишки, а Рык уже не был уверен, брать «диковину» или оставить, где лежала. Во избежание, так сказать. Но задание есть задание: когда нужное само в руки плывет, нос воротить нечего. Вскорости Малк появился с большим плоским ларчиком и с явным облегчением сунул его Рыку. И, только махнув рукой, захлопнул дверь. Надо думать, испугался, что насчет сомнительного подарка передумают. Рык с опаской повертел ларчик в руках и тоже сунул в рюкзак. Так, остался еще один и дело в шляпе. Плюс избавить деревню от ведьмы и ее хвостатой помощницы. Плевое дело! * Я стучался в Вырай – мне не открыли; я спускался в Навье – меня не пустили. Что ж, придется вернуться… Первое ощущение было – сухой стянутой кожи, второе – прохладных, малочисленных и от того особенно драгоценных капель, падающих сверху и стекающих по щекам. Езерним чуть-чуть приоткрыл глаза, посмотрел сквозь сетку ресниц и увидел… Воплощенное солнце. (– Я их запер. Очертил круг заговоренным железом… – Заткнись! – И пустил троих жар-птиц, напоивши их перед тем вином и медом. Славно птицы порезвились. Сначала загорелась мельница… а потом и все остальное.) Птица громко, почти по-человечески, вскрикнула, когда Езерним сбил ее с ног и прижал, вцепившись в мягкую шею, к земле. Под перьями дрожало от крика горло, по траве беспорядочно колотили крылья, рассыпая шелковистые перья. Выбор был небольшой: задушить птицу, пока она не вспыхнула, либо отпустить, пока она – опять-таки – не вспыхнула. Езерним неохотно разжал пальцы, и жар-птица суматошливо взлетела. Конь с лентами в гриве пританцовывал неподалеку: испуганный, со следами мыла на боках, если он тогда и убежал от волка, то все же вернулся. – Она меня вернула, – сказал ему Езерним, – я тоже умею быть благодарным. Мы подумаем, что нам делать дальше, а пока поехали: надо освежиться. *** Дом на перекрестке Рык подметил еще по дороге в лес. Натоптанная и наезженная колея крестом пересекала тропку чуть поуже. Аккурат около пересечения стоял дом-не дом, а так, шалаш, но срубленный из толстых сучьев и добротно покрытый еловыми лапами. Рык по справедливости сомневался, что его пустят на ночь в деревню, а дождь где-то переждать надо. Перекресток – дурное место, тут глаз не сомкнешь. Но спать как раз и не положено. Под первыми тяжелыми каплями он добрался до шалаша и сел у входа, на всякий случай положив рядом нож. Залитая дождевой водой, не разбавленная светом луны и звезд, темень была кромешная. Рык даже невольно хлопал глазами время от времени, чтобы убедиться, что веки действительно открыты. За густым шелестом дождя и свистом ветра не осталось и звуков. Тем заметнее был крохотный огонек, появившийся вдалеке и едва видный. Рык напружинился, подумав, не перекинуться ли на всякий случай. Решил обождать. Огонек очень быстро приближался. Пробились и посторонние звуки: топот, хрип, фырканье, тоненькие залихватские вопли. И все же, несмотря на возрастающий шум, завеса дождя раздвинулась и выплюнула из себя тройку коней настолько неожиданно, что Рык чуть не повалился на спину. Лошади чудом не смели шалаш: затанцевали, насколько позволяла упряжь, забили в воздухе копытами – в Рыка полетели комья мокрого песка. На передке легкой повозки горел колдовской огонек, распространяющий мягкий свет – тусклый, но далекий. В свете этом стало ясно, что лошади самые обычные, перепуганные и взмокшие, с выкаченными до белков глазами и дрожащей от уколов дождя шкурой. А вот везли они… Посыпавшихся из повозки существ Рык сначала с изумлением принял за миниатюрных огнедышащих снеговичков, и спустя вздох только разглядел, что это мелкие остролицые чертики, одетые в длинные белые кафтаны и высокие белые же колпаки. Они попискивали, как мышата, и из крохотных оскаленных ротиков вылетали язычки пламени. Не обращая внимания на дождь, они, меся копытцами размокшую землю, покатились вскочившему Рыку под ноги с тонкими криками: – Не ходи в лес, шуликун пылает! Не ходи в лес, не ходи! Заметив в их ручках раскаленные докрасна крюки, Рык оскалился – человеческими пока зубами, но мелочи и того хватило. С пронзительными заполошными воплями: «Волк! Волк!» чертенята всей стайкой развернулись и, словно волна, перехлестнули через край повозки. Передний, изловчившись, дотянулся крюком до задней ноги коренника, огромная лошадь дико взвизгнула и, рванув в бок, понесла, заразив остальных паникой и увлекая их за собой. Повозка чуть не опрокинулась, но устояла. Под аккомпанемент глухого топотания, скрипа колес и тонких голосков упряжка удалялась, пока снова не превратилась в махонький огонек, а потом и вовсе затерялась в пелене дождя. Странно. Шуликуны – демоны сезонные и безобразят исключительно на Рождество, зимой. Да, они бегают целыми сворами, любят прокатиться и могут, помимо всего прочего, «закрючить» пьяного или просто невезучего прохожего, но всё это бывает зимой, а не в разгар лета. Очень странно. Ливень скоро стих, но надоедливая морось держалась почти до самой зорьки. Когда на востоке залилось бледностью темное небо, Рык вынул из одного кармана мертвую бабочку, а из другого зажигалку, и через секунду, глядя, как тоненькая полоска огня уничтожает тусклые крылышки, пробормотал: – Приходи, дам тебе соли. И принялся ждать. Когда из-под горизонта выплеснулись первые лучи солнца, к шалашу пришла ведьма. Вчерашнюю красотку было не узнать: к шалашу поспешно шаркала древняя старуха, нечесаные, серые от седины космы болтались по обе стороны длинного, сморщенного, будто старая кожа, лица, обезображенного вдобавок горбатым носом с россыпью старческих бородавок. Живыми казались только глаза – сильно косили, но горели молодо, жгуче и злобно. Всю правую сторону лица – висок, щеку, подбородок, шею – покрывал жуткий ожог: кожа висела скрученными клочьями, хрящ уха частично прогорел, волосы с обожженной стороны сильно поредели. От ведьмы удушливо несло гарью, нездоровьем и ненавистью. – Утренько доброе, суседушко, – проскрипела карга. – Не обидь, отсыпь соли до завтрего. Рык встречал ее у входа, широко расставив лапы, пригнув голову низко к земле и вздернув черные губы высоко над деснами и сахарно-белыми длинными клыками. В горле клокотало бессловесное рычание. – Соли не дашь-то? Чего тогда надо? «Пообещай, – сказал-подумал Рык, уверенный, что старуха поймет: на то и ведьма. – Что больше не будешь портить людей и скотину, не будешь убивать детей». – Смилуйся, серый волченька! – взмолилась ведьма и сразу, без перехода, закудахтала от смеха. – Неужто думаешь, будто первый силишься вытянуть обет? Один старый хрыч накрыл меня корытом. Корытом! И потому должон был выпорхнуть мой обет. Корыто ему труной и стало. Пришли ножи острые да порубали его в том корыте в кровяные щи хавроньям на радость. Рык недоумевал, с чего она разговорилась. Пугает? Перед глазами пролетели золотистые мушки, голова отяжелела. Волк мотнул башкой и зарычал громче. – Не буду обещать! – натвердо резанула ведьма. Дальше разговоров дело не шло. Не заставлю, понял Рык, но… но и она меня колдовством убить не может. А без колдовства – незатейливой грубой физической силой – силенки не те. Пусть работяга, пусть простой рыкарь, но он поокреп со времени заключения сделки. Как бы сказал друган–геймер Димон, «прокачал скиллы». Брал, что мог, из обоих миров. Димон сейчас, наверное, режется в «Доту» не просыхая. Ложится в пять утра, встает в полдень, пьет пивасик с пацанами, а в свободное от компа время гоняет на скутере и неумело паркурит в подворотнях. Остро захотелось обратно. Не просто на дачи, а совсем обратно – домой, в город, к высоткам, скоростным шоссе, запыленным скверам и спокойствию. Никаких лесов, никаких волков. Очнулся Рык, практически уткнувшись носом в холодную сырую землю. Широко расставленные лапы тряслись. Вскинув глаза, он увидел, что ведьма стоит на прежнем месте, но… на страшный ожог потянулась тоненькая розовая кожица. Какого?.. Левой задней лапой он ощутил легонькое, как перышко, касание. Почти чересчур поздно. – Мммыр… Ах ты тварь! Толстая жесткая шея мешала извернуться, но волк собрал ускользающие силы, рванулся, мотнул головой, ударил клыками. Когда тощая черная кошка шлепнулась в грязь у ног ведьмы, словно неопрятный комок тряпья, головы у нее уже не было. Кровь на языке была пряной, горько-сладкой, вовсе не противной. Волк облизнулся, пачкая щеки, и вскинул взгляд на ведьму. Та смотрела странно – ни злости, ни испуга. – Кровопийца, – попеняла она. – Мнишь себя борцом с темными ратями, а сам-то… Я никем себя не мнил, сказал бы Рык, я свою жизнь отрабатываю. Он сказал бы, это всего лишь кошка. – Может, и кошка, – со странной улыбкой проговорила ведьма. – А я? Будто только-только этого приглашения и не хватало. С хозяйкой кошки волк расправился так же быстро – подскочил, опрокинул, упершись твердыми, как железные палки, лапами в немощное тело, хватанул клыками, отскочил. Красная кровь толчками вылилась из разорванного горла и иссякла. С чистого по-утреннему голубого неба ударил такой громовой раскат, что волк прижал уши и осел на задние лапы, пряча между пушистыми «штанами» хвост. Потом осмелел и подошел обнюхать тело. Сухая посиневшая рука капканом сжала его переднюю лапу. Волк пронзительно завизжал и вонзил зубы в жесткую бескровную плоть. Мертвая ведьма улыбнулась ему. – Не впрок силушка, – через прокушенное горло прохрипела-пробулькала она. – Как люди проклинали меня, так тебя проклянут. Скоро. Едва пальцы на лапе обмякли, Рык рванул галопом, но спустя два прыжка, опомнившись, вернулся за рюкзаком и ударился в бешеный бег к деревне, оставив позади два человеческих трупа. Ивор встретил его – уже человека – у калитки. За его спиной, стелясь по земле, захлебывался рычанием, в равной мере злобным и напуганным, пес. – Никак громыхнуло с ясного неба? – спросил Ивор. – Опустела лесная изба, – так же иносказательно отозвался Рык. – А Ежи… Ивор вздернул густые брови. – Чернизина, – пояснил Рык. – Это Ежи была ведьминой приживалкой. – Вот те и курица глупая, – Ивор изумленно поскреб в затылке. Рык топтался на месте, сам не зная зачем. Не «спасибо» ведь ждать. Тут благодарить надо, что косой или топором погодя не прилетело. Неловкую заминку разрешил Ивор: огладил, сжал в кулаке бороду, махнул рукой и ушел во двор, хорошенько прикрыв за собой калитку. Куна раз-другой бросился на забор для острастки и с явным облегчением юркнул под крыльцо. Вот и всё. Искать артефакты у Рыка пропало всякое желание. Он решил вернуться. *** Ничего не было – не было крепких лап, не было лобастой головы с острыми ушами, не было пушистого хвоста, не было всего длинного поджарого тела. Были только немилосердная грызущая пустота, всепоглощающий неутолимый голод. И могучие челюсти, способные рвать жилы и дробить толстые кости. Густой сладкий запах нахлынул такой оглушительной волной, что на миг все померкло вокруг. Он повел за собой – через поваленный ствол, по ковру кислицы, и дальше, дальше, по лесу к широкой проселочной дороге, ведущей к шоссе. На обочине стоял черный автомобиль, и волк с разгону скакнул на капот и, оскальзываясь, царапая когтями краску, махнул на другую сторону. Запах принял его, окутал, спружинил, словно большая мягкая подушка. А за коконом запаха оказался человек… нет, пожалуйста, не надо, только не это… вскинувший навстречу удивленные белые глаза. Тонкий ручеек запаха другого волка – сильного самца – только подогрел азарт. Еда. Мясо. Нет-нет-нет-нет-нет… Целая груда восхитительно пахнущего мяса! НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!! 4 Ветхая будочка, на которой новенькая сияющая вывеска «Шиномонтаж» смотрелась примерно так же, как айфон у бомжа, располагалась не так далеко, но владелец ее, хромой Андреич, передвигался, словно черепаха, и слишком много болтал. Прежде, чем Виктору удалось раздобыть запаску, прошло немало времени. Впрочем, он надеялся, что студенты-походники, которых он согласился подвезти, не скучают. Те как у колеса сели, завидев на обочине большого ужа, так еще, верно, и не разогнулись. Можно подумать, змей никогда не видели. Чудаки. Еще за несколько метров до места Виктор понял: случилась беда. Он услышал чавканье и треск. Учуял запах зверя и свежей крови. Остро захотелось перекинуться, но он сдержался и, уронив запаску на скверный асфальт, обошел машину сзади. Автомобиль скрывал за собой жуткое зрелище. Волк жрал. Дергал и мотал башкой, фыркал, жевал, глотал и давился, отхаркивая несъедобную ткань. Завидев Виктора, он даже удрать не попытался: только припал к земле, прижал уши, но не прекратил жадно рвать мясо. – Пошел вон, – сказал Виктор. Волк, взглянув исподлобья, дернулся, будто его ударили, угрожающе заворчал и отодрал еще один сочащийся клок. – Брось, придурок! – Виктор повысил голос. Зверь зажмурился и лег пластом, жалобно повизгивая, и все же, раболепно извиваясь всем телом, сунулся мордой в красную дыру и выволок синеватую петлю кишок. Тут Виктор не выдержал. Подскочив, он с размаху пнул волка в живот, не дав опомниться, превратился, прыгнул и разодрал серому ухо, основательно проехался клыками по мягким щекам и губам. Волк пронзительно завизжал, отбежал от трупа, споткнулся о второй и лег, пытаясь утереть морду лапами. Царик схватил его зубами за шкирку и хорошенько встряхнул. Серый, скуля, перевернулся на спину, подставляя беззащитное брюхо – признал поражение. Через несколько секунд на том месте, где дрались два волка, оказались два человека. Тиха прикрывал глаза предплечьем, окровавленный рот шевелился: – Я н-не хотел… Прости… П-пожалуйста… Виктор задумчиво перевел взгляд с Тихи на тела. Одно почти целое, за исключением вскрытого горла и разодранных рук. Второе – порядком поеденное. – Передо мной тебе извиняться не за что, а им твои извинения как… хм… мертвому припарки, – он огляделся и, увидев в нескольких шагах рюкзак, бросил его Тихе под бок. – Лезь в машину. Там оденешься. – Й-я… Н-не… не… Прости… Виктор схватил его за локоть, приподнял и, проволочив по примятой траве, швырнул к распахнутой дверце с пассажирской стороны. Тиха шлепнулся у переднего колеса, но вместо того, чтобы лезть в салон, попытался свернуться в клубок. – Да возьми уже себя в руки, щенок! – рявкнул Виктор с прорывающимися звериными нотками. – Истерить потом будешь! * Тиха, наконец, пришел в себя настолько, чтобы, волоча следом рюкзак, забраться на сиденье. На переднее. Чтобы попасть на заднее с этой стороны, пришлось бы перебираться через растерзанный и частично съеденный труп. Частично съеденный? – Вздумаешь блевать, поедешь в багажнике, – предупредил Виктор, захлопнув за ним дверцу. Тиха удивился. С чего бы? Его никогда не укачивало в транспорте. Паше он соврал, конечно. С незнакомой манерой вождения или по совсем уж серпантинистым дорогам случалась порой небольшая дурнота, но никогда до рвоты. Так чего тогда?.. Растерзанный, частично съеденный труп. Когда до Тихи дошло, чем именно он набивал живот пару минут назад, его – удивительное дело – даже не затошнило. То есть вот прямо сейчас он сидит, наевшись человеческого мяса, и от этого даже плохо не становится? От одной мысли захотелось просто сунуть два пальца в рот – и неважно, тошнит или нет. Над опущенным стеклом заглянул Виктор. – Я сказал, – напомнил он. Тиха отвернулся и, прижав к груди рюкзак, ткнулся лбом в стекло. Левое ухо и губы огнем горели. Осторожно проведя кончиком пальца по подбородку, он уставился на алую полоску крови. Возможно, не только своей. Перед тем, как сесть за руль, Виктор подобрал свою покупку и бросил в багажник. Волки волками, трупы трупами, а деньги уплачены. Тела он прятать не стал: о том, что по округе бродит волк-людоед, все прекрасно знают. День был будний, и за всё время, пока у дороги разыгрывалась трагедия, по ней не проехало ни одной машины. * Как любой среднестатистический человек, Тиха никогда не убивал никого, крупнее насекомых. Даже зверье в детстве не мучил, а очень даже наоборот. Вместе с троюродной сестрой Ируськой они брали под покровительство всех забредших во двор бездомных собак, держали под балконом выгнанного соседями домашнего кота, кормили булками голубей, гоняли шпану, которая жгла увеличительными стеклами червяков, и даже устраивали насекомий госпиталь, спасая из огромной, разливавшейся по весне лужи всевозможных мошек и жучков. И вот, только за одно неполное лето он убил девятерых. Из них пятеро – самые обычные люди в самой что ни на есть реальной реальности. Сколько их еще будет – несчастливцев, подвернувшихся не контролирующему себя зверю? Хотелось орать в голос, но проснувшаяся в полной мере боль мешала нормально открыть рот, и Тиха заскулил, едва разомкнув губы, точно как тот щенок, которым его в сердцах назвал Виктор. Еще только щенок, но уже людоед. * Не въезжая в поселок, Виктор задержался ненадолго около заболоченного старого русла, чтобы смыть попавшие на колесо и капот брызги крови. Заняв место за рулем, еще раз бросил взгляд на Тиху. Тот скулил, как подыхающий щенок. Штаны так и не натянул, кровь из рваных губ и уха залила пол-лица, стекла на шею, плечо и грудь, да там и застыла темными полосами. Красавец. Разглядит кто, такого навоображает, что лучше не думать. – Пригнись, – велел Виктор и для верности нажал на загривок, пригибая головой к рюкзаку, за который парень цеплялся, как за последнюю надежду. – Не дай бог увидит кто. Тиха от неожиданности ткнулся в жесткую ручку и застежки лицом и взвыл от боли. – Извини, – без особого сочувствия бросил Виктор. – Поверни голову на сторону целого уха. Через несколько минут он загнал машину в тень раскидистого старого каштана, вышел и тщательно огляделся. Дом не мог похвастаться высоким забором, напротив, его окружала сетка-рабица, так что двор был как на ладони. Утром буднего дня поселок казался очень тихим, будто вымершим, да и людей видно не было, но вполне возможно, что кто-нибудь решил позагорать на крыше или покурить на балкончике второго этажа… Нет, всех глаз не отследишь. – Эй, – Виктор нагнулся и постучал в стекло. – Штаны надеть не хочешь? Тиха, уложив покрытый кровью подбородок на рюкзак, таращился не мигая куда-то в район магнитолы, будто пытался решить, на какой частоте скрывается нужная радиостанция. – Что, сильно понравилось с голым задом бегать? – ядовито поинтересовался Виктор. Тиха, обычно такой взрывной, не то что на провокацию не поддался, даже глазом не моргнул. Эк его шандарахнуло. Виктор вынул из-под запаски жесткий от времени плед, пахнущий машинным маслом и, набросив его парню на голову, вывел из машины. Пледа как раз хватало до колен. Тем же макаром Виктор провел его по выложенной плиткой дорожке в дом и усадил на диван. На всякий случай запер дверь и задвинул занавески. * Тиха выдернула в неприветливую действительность боль от прикосновений холодного мокрого ватного диска. Виктор заметил и улыбнулся уголком рта. Кажется, даже с некоторым облегчением. – Добро пожаловать в реальный мир, Нео, – он кинул заалевший диск в сторонку и взял новый. – Заживет как на собаке. Зашивать ничего не надо и уколы от бешенства тоже можно не делать. Справку не предъявлю, но поверь на слово. А вот еду придется нарезать помельче, – он отстранился, словно художник, изучающий незаконченную работу. – И кусочек уха ты, видимо, на травку обронил. Правда, очень маленький. Отвечать было бы больно да и ничего. Тиха отводил глаза, переводя взгляд с потолка на сервант, а с серванта на ковровую дорожку. Щипало зверски. Горячая боль, казалось, перекинулась и на челюсти, и на нос. – Пока всё, – Виктор выпрямился и, собрав мокрые ватные комочки, в разной степени окрашенные красным, повернулся к прихожей. – И что те… ерь делать? – спросил Тиха ему в спину. – Да что обычно. Есть, я так понимаю, ты не хочешь, – Виктор вернулся, выудил из нижнего отсека серванта покрывало и бросил его Тихе на колени. – Тогда спи. Солнце пригревало, по обе стороны – насколько хватало глаз – раскинулся зеленый луг, изумрудно-яркий, с травой по колено. Горизонта не было: густо поросшие травой просторы вдали таяли в дымке и сливались с куполом пронзительно синего неба. Ни шороха, ни ветерка, ни один стебелек не шевелился. От тишины заложило уши, от ощущения всепоглощающего спокойствия не хотелось двигаться. Тиха сидел в траве, обняв колени и умостив на них подбородок, дышал чуть заметно и, не мигая, смотрел вдаль. Ему было просто хорошо, очень спокойно, не тревожили никакие мысли, и если он о чем и думал, то только о том, что видел: как нежится под лучами солнца неподвижная трава и как на горизонте невидимый край луга под слоем белесой дымки перетекает в небо. Ему внезапно захотелось пить – сильно, до тошноты и тяжелого пересохшего языка. Тиха нехотя встал, повернулся вокруг своей оси и почти сразу заметил, что за спиной у него, оказывается, в нескольких десятках метров блестит вода. Он пошел к озерцу по траве, стебли которой не шуршали под ногами и не выпускали рои кобылок и другой луговой мелочи. От воды не тянуло ни влагой, ни прохладой, но Тиха все равно опустился на колени и склонился над неподвижной, эбонитово-черной гладью. И отчетливо, как в зеркале, увидел в ней свое отражение. Губы у него отсутствовали, выставляя на обозрение два ряда заостренных зубов, перепачканных кровавой слюной. Такие же зубы светлели в черных прорехах порванных щек. Тиха отшатнулся, заполошно схватился за лицо и от внезапно вспыхнувшей боли… … проснулся. – Руки от лица убери, – Виктор держал его за запястье. Тиха машинально попытался вырваться, но Виктор сжал его руку с такой силой, что, наверное, следы от пальцев останутся. – Пусти, я всё… не буду. Виктор его тут же отпустил и, обойдя диван, принялся греметь чем-то на кухне. Убедившись, что он не видит, Тиха очень аккуратно ощупал челюсть и с облегчением убедился, что губы и щеки вполне себе целы. Относительно как минимум. Насколько это возможно после того, что произош… Он сел, плотнее завернулся в плед и, упершись взглядом в пестрые узоры на ковровой дорожке, попытался вернуться в обволакивающее, расчерченное солнечными лучами и стеблями травы спокойствие из сна. Чтобы ничего не было – ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. Солнце, неподвижная трава и дымка, застилающая невидимый горизонт. В плечо чувствительно ткнулся кулак, и Тиха неохотно вернулся в реальность, но не шевельнулся. – У меня тут мебели и так достаточно, больше не нужно, – Виктор сунул ему под нос тарелку. – Слышишь меня, морская фигура? Отомри и ешь. Я мелко порезал. Тиха скосил глаза на маленькие кусочки мяса на тарелке. Копченого, кажется – красновато-розового, с белыми прожилками жира. Он смутно вспомнил тяжелый жаркий запах из развороченной темной дыры, упругую податливость плоти, хруст костей. Он очень надеялся, что его сейчас стошнит. Вот назло хотелось отшатнуться от тарелки и заблевать весь диван, а то и ковер, если повезет. Но никаких позывов Тиха не ощущал. В смысле, вообще ничего. В желудке было спокойно, мясо пахло приятно. Есть, впрочем, тоже не хотелось, и он отвернулся. В окне, в щели между задернутыми занавесками, было темно. – Ешь, Тиша, – ласково повторил Виктор. – А то сейчас получишь эту тарелку в морду. Тиха вздохнул. Получать тарелкой в морду он желанием не горел – это явно будет больно. Да и унизительно как-то. Он неохотно выпростал из пледа руку, взял с тарелки кусочек мяса и принялся жевать, стараясь почти не двигать челюстями. Собственно, боль уже порядком притупилась (и впрямь как на собаке), просто из-за нахлынувшей апатии не тянуло даже на такие элементарные движения. Если честно, и дышать-то хотелось не особенно, но тут от него ничего не зависело. Виктор оставил тарелку у него на коленях и подтянул к дивану кресло. – Тебе надо развеяться, – он жестом фокусника извлек чуть ли не из воздуха колоду карт. – В «дурачка»? – На что? – без интереса осведомился Тиха. Виктор вздохнул. – Сказал бы, на раздевание, да ты, вроде, и так уже. На одевание, может быть? Тиха согласился – не на раздевание или одевание, а просто так, чисто, чтобы от него отстали – но совершенно не мог сосредоточиться. Не мог настолько, что минут через десять Виктор фыркнул и забрал у него карты. – Знаешь, играть с трехлеткой одной моей знакомой куда веселее. Он по крайней мере тузы от всего остального отличает. Тиха ничего не ответил, только подцепил с незаметно опустевшей тарелки последний ломтик мяса. – А то и погадать могу, – Виктор ловко смешал карты одной рукой. – Я умею. Правда, сначала на них должна посидеть нецелованая девственница, не то врать будут, – он сложил карты в упаковку и неожиданно бросил Тихе. – Посидишь? Тиха даже не попытался поймать ее – коробочка отскочила на край дивана, и карты посыпались на пол. – Тяжелый случай, – фыркнул Виктор. – Выйди ты уже из астрала, а? Волки – хищники, Тиша. Они всегда убивают. И людей в том числе. – Ради еды, – заметил Тиха. – Ну и ты ради еды, не для удовольствия же. На Тиху накатило глухое раздражение. Виктору легко говорить. Это ведь не он только что разорвал и попытался сожрать двоих живых людей. – Тебе легко говорить, ты же не… Он осекся. Идиот, какой же идиот. – Я же не что? – Тиха не смотрел, но судя по голосу, Виктор улыбался. – Не убивал людей? С чего ты взял, дурашка? Что ты вообще обо мне знаешь? Тиха покачал головой. Он не знал абсолютно ничего и смутно догадывался, что пребывать в блаженном неведении – самый лучший выход. И если Виктор когда-нибудь вздумает поделиться подробностями своей биографии, Тиха настоятельно попросит его этого не делать. – Все, хорош страдать, – Виктор встал. – Я подожду на улице. Одевайся, пойдем в Тирлич твои трофеи испытывать. Тиха не сразу сообразил, о чем речь, и только через несколько мгновений понял, что Виктор говорит о принесенных им артефактах. Его бросило в пот. – Я не пойду, – процедил он сквозь зубы. – Что, прости? – переспросил Виктор, хотя несомненно все прекрасно слышал. В его голосе слышалась почти невесомая, но угроза. – Н-не пойду, – Тиха вжался в спинку дивана, его начало трясти. – Н-никуда не пойду. П-пожалуйста… не надо… Он был готов просить, умолять да хоть в ногах валяться, только бы не… – Не истери, – Виктор тряхнул его за плечи. – Что случилось? – Надо будет п-превращаться, – выговорил Тиха. – А потом оп-пять… – он всхлипнул и сжал зубы, чтобы не заскулить. – А, это, – протянул Виктор. – Не беспокойся, я за тобой присмотрю. Так что если после превращения в человека не досчитаешься каких-нибудь не очень нужных частей тела, значит, ты плохо себя вел. Договорились? Тиха промолчал, но Виктор с готовностью принял молчание в качестве знака согласия. – Вот и прекрасно. Отмывайся и одевайся. Жду на улице.