Глава III. «Торг, ставки, крюге»

      Она стояла, укоренившись в деревянную платформу подобно ростку, беспомощно тянувшемуся к голубому куполу (или как вырванное с корнями дерево, забывшее, что означало тянуться к свету). Замерла в очередной раз, вслушиваясь в окутавшие центр столицы ропот и гам, как если бы уловила в этой какофонии лазейку к спасению. Не бессмыслица ли? Впрочем, когда происходящее изрядно набило оскомину, понятия как такового не существовало.       Инеж прищурилась, будто норовя прорезать взором эту плотную завесу гама, рассечь его до последнего звука и вычленить — свой. Что-то личное, своё, родное, способное вытащить из этой ловушки, вытянуть за собой и оставить всё позади кошмарным сном. Это мираж, витиеватая грёза, сладкий обман, но правда оказывалась на сей раз слишком горькой, чтобы так легко её принять. Шум вокруг обволакивал прогалину её карликового мироздания, а следом и рушил его, оставлял руины, рассекающие колени в ягодно-красную кровь. Из уст Инеж вырвался утомлённый выдох на грани убого-жалостливого стона, молящего о долгожданной пощаде. Чтобы её отпустили из этой психологической западни. Хотелось заморозить саму себя и заснуть на тысячу лет, или же не просыпаться и вовсе. Помереть в застывшей вечностью пурге виделось задумкой куда более перспективной, чем прожить остаток дней своих в смехотворной ипостаси полуживого трупака, закованного незримыми кандалами и обречённого умереть с пожизненным знаменем раба. Впервые, совсем на короткий миг, в потухшем взгляде Инеж проскочило равнодушие. Почти смирение. Кто знал, какой у святых мотив так с ней поступать? И пусть эта мысль болезненна, а думать о не состоявшейся казни в разы приятнее, ей хотелось верить, что всё неспроста. Возможно, ей выпадет фантомный шанс вырваться из чьих-то рук и вернуться домой. Она подняла глаза ввысь, на растянувшееся громоздкой полосой полотно ультрамаринового небосвода. Ей хотелось увидеть в нём голубей, славившихся у сулийцев символом свободы, коей у неё не было, но как в насмешке чьей-то Инеж мельком разглядела как стервятники парящих чёрными кляксами воронов.       Прищурилась: слепящее солнце больно прорезало слезящиеся глазные яблоки своим надменным светом. Лишь на миг Инеж зажмурилась, чтобы вновь взглянуть на курчавые облака, будто старательно выискивая там кого-то, хотя знала, что никого и не увидит. «Ну и каким же монстром ты был при жизни, Каз Бреккер, что из-за тебя я вынуждена теперь страдать здесь?» И впрямь: Инеж только сейчас задумалась о том, каким он был до своей трагичной кончины, да и существовал ли он в самом деле, или же Грязные Руки — не более, чем страшный миф полупьяных керчийских стариков из кабаков, выдумка, которую многие теперь принимали за параноидальную реалию? Выдумка, из-за которой ей приходилось так несправедливо гнить.       Приопустив веки, Инеж задержала дыхание, стремясь отгородиться от внешнего мира, скрыться глубоко внутри себя, в маленьком белоснежном мареве, где она не чувствовала ни боли, ни страха, ничего больше. Она не единожды так делала, когда приходилось делить постель с очередным мужчиной, и практически всегда это срабатывало. Так что же теперь? Почему то, что она строила, то, что уберегало её, тряслось как при землетрясении, рушилось, более не напоминая убежище? Инеж вновь подавила тяжёлый вздох. Солнце сегодня грело, золотые лучи струились по спине каскадом, а ясное небо напоминало лазурные воды родной Равки. Глупо думать об этом в такой миг, когда несуществующая свобода вот-вот превратится в очередное рабство, но она до абсурда рада, что в этот день погода была погожей. Быть проданной в чьи-то руки под дождём и грозой, да даже под залитыми холодным серебром небесами, казалось по-истине мрачным. «Святые, кому я вру? — обречённо подумала Инеж, глядя на толпу людей, на всех, кто готов заплатить кучу денег за её неволю. — Какая мне разница, быть проданной под ливень или под лучами солнца? Я просто хочу домой».       Безумие. Зверство. Аукцион начался спустя три дня после того, как Вегенер объявил о своём вердикте при ней и всём Совете. Три дня по Кеттердаму разносилась новость, что сам король Керчии продавал за хорошие деньги юную сулийку, которая некогда прислуживала самому опасному человеку столицы. Три дня особенно богатые керчийцы пересчитывали свои сбережения, откладывали их в уголок и собирались у центра.       Три дня половина Совета мусолила одну тему, что никто в здравом уме не захочет потратить уйму денег на покупку опаснейшей девушки страны. Три дня превратились для неё в вяжущее ожидание. Секунду спустя Инеж малость скорчилась: в виске нещадно запульсировало на грани сосудистой патологии. Головные боли, начавшиеся почти с того дня, как ей довелось очнуться в тюремной камере, не оставляли её даже сейчас. Все три дня, что город готовился к грядущему аукциону, она мечтала умереть от усиливающейся мигрени, ощутить, как с оглушительным хлопком в ней лопались сосуды и топили уши да глаза кровью. Утопиться в этой крови. Задохнуться. Принять этот щедрый жест от святых. Найти путь к этим же святым, которые примут её, простят за грехи, совершённые ею на земле, и, быть может, наткнуться на этого Каза Бреккера, чтобы сказать ему в лицо, какой он дьявол, обвинить во всех своих бедах. «Он в аду, — услужливо напомнило подсознание. — Ты не найдёшь его там, где ожидаешь». Но Инеж, будто странствуя по неизведанной тёмной долине, наткнулась на сомнение и погрязла в нём, как в пожирающем все старые убеждения огне. Если политики вопреки всему окажутся правы, если руки, в этот миг неуверенно комкающие край одежды, в самом деле лишили кого-то жизни, то ей место в аду, место рядом с таким, как Каз Бреккер, за преступления которого наказывали её, и никаким святым тех мотивов более не понять.       Всё, что делало её собой, разлеталось по каменным плитам стеклянными бусами. Ни одна из них не отражала солнце. Внезапно стоявший перед толпой Куарон пару раз хлопнул в ладони, призывая народ замолчать и обратить на него внимание, и округу в тотчас же охватило тщедушным молчанием. Ликующая толпа взмахивала руками, а Инеж всё никак не могла понять, отчего они все так счастливы купить порабощённого человека. — Дамы и господа, керчийцы и керчийки, — наигранно учтивый голос Эйнера будто заглушал все посторонние звуки улицы, и он отошёл, дабы люди увидели товар. Её, — наш король проявил небывалую щедрость, выставив на продажу сулийскую девушку.       Она едва не сморщилась от услышанного. «Небывалую щедрость, — мысленно повторила Инеж, в очередной раз поражённая моралью падкой на любые утехи Керчии. — Что же это за королевство такое, что правительство одобряет торговлю чужеземцами, а остальные поощряют это?» Неожиданно один мужчина, лучше рассмотрев её, округлил глаза.       И хуже всего — в них проскочило самое настоящее узнавание. — Это и правда Призрак Бреккера! Остальные, точно доселе этого не осознавая или же не веря в подобное, загалдели с новой силой, и лейтмотив из многочисленных взбудораженных фальцетов тут же разнёсся по местности.       Кто-то принялся верещать, что не верил своим глазам, кто-то не тихо представлял, за какую цену её можно выбить, а кто-то разумно подметил, что покупать её будет опасно. Куарон только многозначительно усмехнулся: — Это было ясно указано, когда его величество оглашал об аукционе. Мы честные люди, мы бы не выставили за Призрака другую девушку. Инеж приоткрыла рот от неверия. «Честные люди?!» Каждый раз, как она уверяла себя, что это королевство более не получит большей доли её презрения, мир спешил доказать обратное, показать во всей красе, насколько гнилой была настоящая Керчия. Неужто для них честь — это нелегально проникать на чужие земли и безбожно воровать детей из рук родителей, чтобы потом отдавать тех в бордели или эксплуатировать на тяжёлых работах? Неужто для керчийцев это означало без явных доказательств обвинить кого-то в страшных преступлениях и угрожать казнью, а после, выставив за милосердие, разыгрывать аукционы, призом в котором будет живой человек, ставший жертвой обстоятельств? Инеж сжала зубы. Честь — понятие слишком далёкое от Керчии, которая сама того не осознавала.       Толпа же в это время гудела огромным осиным роем. Люди всех возрастов тыкали в её сторону пальцами, выстраивались в ряды, всматривались, оценивали товар. На кого-то она произвела впечатление, а кто-то и вовсе принялся рассуждать, для чего использует её, если выкупит. — Вы знаете правила, господа! — снова провозгласил торжественным тоном Куарон, перекрикивая суматоху, словно дирижёр, силившийся совладать с обезумевшим оркестром. — Никаких махинаций! Человек, который посмеет прервать столь священный процесс, будет наказан самим королём!       За ними раздался утомлённый вздох: — Эйнер, не тяни. Без позёрства, — взмахнув рукой, уныло подал голос Вегенер, сидевший за ними на троноподобном дорогом стуле. Куарон тогда же ударил небольшим деревянным молотком по столу.       Аукцион объявлен открытым — это вне всяких сомнений. — Итак, стартовая цена за сулийку Каза Бреккера — пять тысяч крюге! — достаточно громко воскликнул Эйнер, и крик его прозвучал в голове Инеж раскатистым эхом. — Ну, кто даст пять тысяч крюге за то, чтобы Грязные Руки перевернулся в гробу? Инеж зажмурилась: голоса кричавших людей словно сливались в один единый шум и отдавались усиливающейся пульсацией, обволакивающей теперь и затылок. Прибывшие на аукцион — парни, женщины, да даже старики — разом подняли руки, в то время как некоторые, в попытке не остаться незамеченным, принялись прыгать на месте и в голосину вопить: «я! Я!» — Вы, бабуля! Эйнер Куарон показал молотком на высокую и страшно напомаженную старушку с лицом, скрытым за тонной косметики.       Та, пригладив накрученные кудри, миловидно улыбнулась ему. — Вы, кажется, крикнули первой. Дадите за неё пять тысяч крюге? — Да, — уверенно ответила та каркающим голосом. Инеж почувствовала, как от её улыбки нутро стремглав похолодело. — Пять тысяч крюге! — снова повторил Куарон, обращаясь к людской ватаге. Молоток ударил по столу с новой силой.       Инеж точно окаменела. Молоток в руке Куарона будто рассёк её личность, отделив ту от тела. Всё происходящее более не казалось реальностью — только затянувшимся, слишком ярким сном, который невозможно стряхнуть. Неужели это и есть она — цена человеческой жизни? Пять тысяч крюге за целую память, за боль, за утерянные годы, вырванные из сердца и зарытые в чужой земле? — Кто даст больше? Восемь тысяч крюге! Кто даст восемь тысяч крюге?!       Людская ватага вновь загалдела:       — Я! Я-Я-Я-Я-Я!       — Нет, я! Я! — Я! Я заплачу! — Вы, отлично! Кто предложит ещё больше?! Инеж увидела, как в середине толпы строптиво поднимал руку строгий мужчина. — Восемь тысяч крюге даст этот джентльмен! — уведомил Эйнер. — А кто даст больше? Ну, народ, ваши предложения! Сколько стоит эта девушка?! — Да Гезен с ним! — сплюнул кто-то ворчливо, и плевок угодил прямо в роскошное платьице побагровевшей знатной дамочки. — Десять тысяч крюге отдаю я, Нельсон Брикштам! — Я тоже готов дать десять тысяч! — И я! — Я тоже! — Не несите чепухи, я не могу отдать награду сразу нескольким! — некогда доброжелательный тон Куарона спонтанно сменился на рявканье. — Тогда устроим дуэль! Выживший получит Призрака! — предложил какой-то мужчина из толпы.       И все, не раздумывая, согласно заголосили. «Это безумие, — забилось в мыслях сжавшейся испуганным воробушком Инеж, когда безликая ватага людей принялась яро поддерживать эту идею. — Этот народ готов разорвать друг друга, чтобы получить меня. Этот народ готов разорвать меня саму, перед этим отдав кучу денег на воздух. А ведь я даже не знаю никакого Каза Бреккера! Меня с кем-то перепутали!» Во всём этом вихре Инеж даже не могла предположить, в чьи руки её передадут. Отголосок грядущей паники принялся злоречиво вырисовывать в подсознании изверга, что будет держать её в тенистом углу подвала, предварительно заковав конечности в стальных цепях, дабы она никуда не сбежала, и заставит выполнять непосильную для неё работу.       Вдруг она окажется в руках озабоченного мужчины, чтобы всё для неё стало предельно просто? Без намёков, без иллюзий. С домом, который для неё отныне и навеки — ловушка, с прикосновениями, которые как приговор, кнут по голой коже. С калённым дыханием на затылке, с липкими пальцами, скользящими по телу или сжимающими горло до духоты, как вышедшая из снов змея.       Пять тысяч крюге.       Десять тысяч крюге.       Кровь.       Жизнь.       Память.       Свобода. В те мгновения, когда надежда на милость святых ещё теплилась в истерзанной душе, Инеж уповала, что попадёт к более совестному человеку, которого она всё-таки сможет попросить сжалиться и отпустить её, дать ей сесть на корабль и умчаться прочь из этой страны, чтобы больше никогда сюда не возвращаться. Чуть позже, стоя перед пришедшим за ней народом, Инеж поняла, насколько нелепы были её надежды: кто в здравом уме отпустит в свободное плавание товар, за который было отдано столько денег?       Она уже не верила, что кто-то выйдет из толчеи и воскликнет: «это ошибка, остановитесь! Отпустите её!» — Эйнер, пора закругляться, — демонстративно зевнув, вставил сидевший за ними король. — Давай, последняя возможная цена и можешь покончить с ней. Куарон согласно кивнул.       Молоток снова издал стук. — Итак, кто… — Двадцать пять тысяч крюге за эту девицу! Инеж застыла холодным каменистым изваянием, услышав знакомый голос. И что-то в ней, надломленно, в настигающем приступе ужасающей асфиксии повторяло: «нет, нет».       Тело, потяжелев, враз цепенело и прирастало к земле, и ей почудилось, что от страха она не могла и с места сдвинуться.       Звуки вокруг исчезали. Кажется, будто жизнь подле остановилась, ничего другого более не существовало, а безликая толпа желающих купить её исказилась в колоритах безжизненно-ахроматического спектра. Эйнер Куарон расплылся в преисполненной напускной вежливости улыбке и учтиво протянул руку готовой заплатить за неё женщине, а уже в следующую секунду из этой оравы показалась белокурая макушка Хелен Ван Хауден. Танте Хелен, Павлина, моментально глянувшего на неё с таким одичалым азартом в жадных глазах, что сердце готово было нещадно разломить ей рёбра и выпрыгнуть из груди. Исчезнуть. Ретироваться. — Вы готовы заплатить двадцать пять тысяч крюге за сулийку Бреккера, моя дорогая фройляйн? — снова вежливо уточнил Куарон. Взор Танте Хелен хищно загорелся, и это было подтверждением сильнее любых слов. Инеж оставалось только испуганно сглотнуть и опустить голову, лишь бы не ловить спадающий на неё торжествующе-злорадствующий взгляд. «Я никогда не была сулийкой Бреккера, — судорожно раздалось где-то в чертогах сознания, — но я была её сулийкой». Самое страшное: Инеж не знала, что из этого хуже. — Конечно же, я щедро заплачу и выкуплю у вас эту беглянку. У меня как раз подготовлены шелка для сулийской рыси, — проговорила Танте Хелен, и в этот миг слова её напоминали куда больше раскатистый рокот только пробудившегося и вышедшего из Преисподней дьявола. Но эта женщина и была дьяволом. Самым настоящим.       И Инеж как всегда не посчастливилось очутиться именно в руках самого деспота. — Ну что ж, — на изнурённом выдохе подытожил Куарон, обращаясь к толпе, — если никто не готов дать больше, то… — Один миллион крюге за сулийку Каза Бреккера! Эйнер раскрыл рот от изумления. Король Вегенер, ошеломлённый случившимся, торопливо вскочил со стула и устремил неверящий взгляд в конец оравы людей. И только Танте Хелен выглядела так, будто готова была кого-то убить. Инеж догадывалась, что дело было вовсе не в цене. Дело в том, что собравшийся народ молчаливо разошёлся по сторонам, позволяя им увидеть стоявшего вдали и только что подавшего голос Гарвана Мередита.