Флешбэк 3.

       Когда за спиной оставались не исчезающие никуда годы, казавшиеся бесконечной чередой кровопролитных битв и стремительно растекающихся под подошвой обуви водянисто-кровавых лужиц, уже мало что должно вызвать будоражившее всё живое ошеломление.        Или оторопь.        А, может, и отвращение, или же все эти ощущения получалось удачно комбинировать.        Инеж самым невероятным образом удавалось испытывать всё это как по отдельности, так и одновременно, слишком живо и детально, как когда в особо изводящем рассудок запале Каз нацепил на выпирающий со стены железный крючок ещё живого и истошно верещавшего противника.        Живого. Бьющегося в предсмертных конвульсиях.        Кричащего от ощущения пронзившей спину и грудь пики ржавой крюка.        «Он украл тебя и собирался тобой шантажировать, — достаточно холодно процедил после её робкого осуждения Каз в тот день, и пускай крики неистово страждущего и были настолько громкими, что от них холодило душу, что неимоверно закладывало слух, слова его Инеж услышала. И, самое главное, запомнила лучше всяких молитв, которых она повторяла в надежде спастись, будучи украденным ребёнком, — и уже поэтому иной участи он не заслуживает».        Другая Инеж, только ступившая на керчийскую земля, тут же принялась бы горячо и строптиво, не поддаваясь страху в наказание получить от Каза своим же кинжалом в глотку, спорить с ним, яро убеждать, что не в его прерогативе вершить чью-то судьбу. Что с таким жизненным подходом ему это скоро — если не через год, то хоть пять или десять, но когда-нибудь — аукнется мощнейшим бумерангом. Другая не стала бы терпеть этой бесчеловечности. Другая непременно поставила бы его на место, не побоявшись громких слов и ответного гнева со стороны Грязных Рук.        Эта Инеж, не единожды прошедшая по небрежно измаранным кровавыми брызгами стезе и даже научившаяся в процессе не взывать к святым с никем неуслышанными мольбами, чтобы всё поскорее дошло до кульминации, молча согласилась с ним: если некто заслужил окончить жизнь, пронизанным на ржавый крюк на радость изголодавшимся бродячим псинам и крысам, то, видимо, так тому и быть, а оспаривать то в Кеттердаме всё равно, что по собственной воле предстать на смертном одре. Это, думала, куда лучше, чем самой закончить жизненное бремя таким позорным образом.        В свои измученные и полные чувств — слишком разных и порой резко контрастирующих — двадцать лет Инеж казалось, что без красного цвета её глаза не воспринимали этот мир. Будто без него видимая картина неполноценная, будто она — лишь скудная тень того, что уже существовало.        В двадцать лет она беззвучно ступала по длинному коридору до неверия тихой Клёпки, мягко наступая на буро-каштановую поверхность бугристого пола, и вслушивалась, словно из ниоткуда на неё мог выпрыгнуть не то противник, не то без оглашения решивший потренироваться на ней Отброс.        Подошва обуви коснулась выстроганной из коричневого дерева ухабистой глади с расплывающимися в нелепо-абстрактную картину чёрными прорезями.        И никакого кроваво-красного.        Никаких рубиновых оттенков.        «Святые, как же скучно» — подумала бредущая в никуда Инеж, и даже свой голос в голове звучал уныло и скучающе.        Но за дверью, мимо которой она только что ленивым ходом прошествовала, раздалось приглушенное стенами бормотание вперемешку с чертыханиями:        — Дьявол, Дриггенс…        Всепоглощающее уныние по щелчку пальцев деформировалось в замешательство.        Инеж за долю секунды узнала в дошедших до чуткого слуха проклятиях скрежетавший соприкоснувшимися камнями голос Каза.        За мольбой к нечистой силе послышался и тяжкий выдох отчаявшегося Дриггенса:        — Плохо дело, Каз, — изнурённо молвил целитель так, будто твердить это ему приходилось уже не в первый раз, что уже порядком утомляло его. — Не скажу тебе ничего нового: кость вывихнута так, что боль не утихнет, пока ты не согласишься на лечение. Насколько сильны боли?        Инеж почувствовала, как сбилось дыхание.        «Неужели ему становится хуже?»        — Настолько, что иногда я всерьёз задумываюсь о том, чтобы отпилить ногу. Приходится прятать все острые предметы, даже… ш-ш-ш, — болезненно прошипел Каз, и ей не составило труда вычислить, что в эту секунду место разлома снова охватило жгучими спазмами, — иголки.        Боясь выдать себя, Инеж, внимательно прислушавшаяся к разговору, замерла.        Боли преследовали его давно, ещё с тех пор, как им пришлось столкнуться в Западном Обруче в минувшей в небытие юности.        Бывало, что Каз, слишком поздно обнаружив, что она следила за ним из дальнего угла, вопреки ломоте спешил выпрямиться и сделать вид, что ничего и не происходило. Инеж тогда подумала, что он, возможно, ещё долго корил себя за то, что позволил кому-то застать его таким уязвимым, но тогда эти боли представляли из себя редкую и несильную судорогу, во время которой Каз тратил лишь несколько минут, сидя на стуле и осторожно потирая вывихнутую ногу.        В девятнадцать они стали невыносимыми до того, что ему приходилось мучительными часами терпеть спазмы в кровати.        Стоявший за дверью Каз подавил утомлённо-страдальческий стон.        — Что прикажешь делать, Дриггенс?        — Ничего нового не прикажу, — проворчал целитель, по всей видимости, не выдерживая упрямый характер своего пациента. — Я не гриш, чтобы взмахом руки сращивать сломанные кости, и не имею нужного оборудования, чтобы провести такую операцию.        — Мне не нужны ни гриши, ни операция, — попытка звучать строго провалилась, когда и без того сбивчивый голос Каза ощутимо дрогнул.        — Тогда обезболивающие, — без всякой надежды переубедить его произнёс Дриггенс. — Выбирай сам, Каз.        В ожидании ответа Инеж сглотнула ком в горле.        «Прошу тебя, хоть раз подумай головой» — искренне взмолилась она, всё ещё тая фантомное упование, что на таком крошечном расстоянии Каз услышит её полные мольбы мысли и наконец-то сделает правильный выбор.        Но если и услышал, то всё равно продолжал подобно хулиганистому мальчугану строптиво отбиваться от них, как от назойливой мошки:        — Обезболивающие подойдут, — вполне серьёзно отрезал Каз.        От досады Инеж зажмурилась до пестрящих в чёрном мраке прогалин.        «Упрямец».        — Но пользы от них как от проливного с одной рукой, — как можно убедительнее предостерёг Дриггенс, точно даже он продолжал надеяться, что сможет достучаться до Каза. — Помогать они будут слабо и не сразу. Может, тебе придётся часами мучиться от болей, прежде чем таблетки подействуют.        «Он и сейчас это делает» — недовольно подумала Инеж.        — Дриггенс, — обратился Каз располагающим к себе тоном, — я из года в год попадаю в драки, из которых едва вылезаю живым. Меня больше десяти раз избивали, резали, ломали мне кости. Боль в ноге по сравнению со всем этим ничто.        Повисло молчание.        Короткое совсем, пока не выдержавший Дриггенс не ответил тихо-ворчливо:        — Будь по-твоему.        Секунду спустя в накрывшей пространство тишине Инеж услышала, как целитель тяжелой поступью прошёл к выходу.        Тогда же она поспешила скрыться.        Дверь раскрылась, и с другого конца коридора она разглядела стоявшего у порога Дриггенса, через плечо смерившего Каза настолько осуждающим взглядом, что со стороны это выглядело так, будто тот был его непослушным детищем.        — Вот только будь это и правда, как ты называешь, «ничем», не было бы надобности звать меня.        С этими словами не дожидающийся ответа целитель, не потрудившись закрыть за собой дверь, молча удалился к лестнице, нарушая коридорное затишье гулким стуком сапогов о древесину.        Озираясь, словно некий нежеланный свидетель мог застать её за слежкой, Инеж осторожно прокралась к комнате и вместе с тем удивилась поведению Дриггенса, невольно воспылав большим уважением к их целителю: люди в их банде либо боялись Каза, либо уважали, и потому всегда старались говорить с ним как можно осторожнее. Более приближённые могли позволить себе бросить пару колких шуток и по-дружески хлопнуть его по плечу, за что непременно ловили на себе его по-взрослому степенный взор. Дриггенс же, то ли в силу возраста, то ли окончательно не выдержав его упёртости, говорил с ним прямо и ничуть не смягчаясь.        Только она приблизилась к двери, как по ту сторону некто снова зашипел сквозь зубы, стоило на краткий миг исчезнувшей судороге вернуться и обуять вывихнутую конечность с новой силой.        — Как долго ты там стоишь? — хрипяще вопросил Каз ещё до того, как она успела бы выйти из импровизированного укрытия и предстать перед ним.        «Из-за боли ты даже не почувствовал моё присутствие вовремя» — чуть было не выдала вместо ответа Инеж, почти обвиняюще и слишком по-взрослому, но, взяв себя в руки, с невесомым нажимом произнесла: — Достаточно, чтобы услышать весь твой с Дриггенсом разговор.        С уст Каза сорвался шумный выдох на грани грозного нечеловеческого рыка, когда купол его потяжелевшего взгляда устремился в другое направление, так, что его лица Инеж не видела.        — Каз, — резче и твёрже ожидаемого процедила она его имя.        — Инеж, хоть ты не начинай, — безразлично отозвался он, мёртвой хваткой ухватившись за набалдашник трости, будто решение всех проблем скрывалось именно в ней.        — Если не начну я, то не начнёт уже никто, — малость возмутилась Инеж его настолько небрежному ответу.        Но судя по тому, что он не спешил что-то сказать ей и продолжал глядеть куда-то в стену, Каз предпочитал пропустить её замечание мимо ушей.        Инеж сие понимание побудило в очередной раз прозвать его про себя самым настоящим упрямцем.        — Послушай, — спустя долгую молчаливую минуту она всё же постаралась смягчиться, — ты говорил, что отказывался обращаться за помощью к хирургам и гришам. Говорил, почему отказывался. Это… это звучит довольно-таки логично, да, но сейчас всё стало намного хуже.        — Не утрируй, — сухо отрезал Каз.        — Ты сказал Дриггенсу, что боли стали настолько сильными, что ты подумываешь отрезать ногу. По-моему, я как раз-таки преуменьшаю.        — Инеж.        Она моментально прервалась. Её имя сорвалось с его языка и сотрясло безмолвие так, как будто только обретённая новая реалия, та, в которой твердокаменные преграды со страхами и не принятыми чувствами рассыпались в пыль, была не более, чем безжалостным фантомом. Как будто Каз, который ещё недавно заботливо зашивал ей рану и прикасался к ней с особой осторожностью, вновь предстал перед ней тем, кем он и был в первые годы их сотрудничества: сослуживцем дрянной лубянистости, высеченным перочинным лезвием злобно рокочущего беса изваянием из льдины.        Вдоль позвоночника замаршировал холод от этой мысли. Такой, что хотелось съёжиться замёрзшей пташкой и укрыться где-то.        Каз же, срываясь на рваный выдох, на дрожащих коленях встал с кровати.        Глядя на это, Инеж напряглась в ожидании: казалось, что вывихнутая нога окончательно не удержит его и он споткнётся, но Каз, как ни странно, расправил ссутуленные плечи и шагнул к ней.        Его хромота стала заметнее.        При виде неровной поступи, которой он шел, Инеж, намереваясь хоть немного облегчить задачу, двинулась ему навстречу.        Поняв это раньше, чем она успела бы сделать шаг, Каз протянул руку, немо прося остановиться и не опускать его настолько низко.        — Не надо, — слишком ожесточившейся интонацией произнёс он, но тогда же, осознав погрешность, смягчился: — Я дойду. Ты просто стой.        И Каз дошёл, встал к ней почти вплотную, но легче от того, что вместо этого он не рухнул на пол, Инеж не стало.        Она всегда думала, что их единственной преградой окажется его паническая боязнь любого вида тактильного контакта, который происходил не через толщу перчаток или другой вид одежды. В этой оказии у неё скрывался значимый козырь в рукаве, который помог им дойти до цели и вытащить его из силков древних фобий: Каз и сам стремился избавиться от старых страхов, чтобы прикоснуться к ней.        С хромотой и болями он наотрез отказывался бороться.        Когда они встали друг напротив друга, Инеж неторопливо опустила стеклянный взгляд, старательно делая вид, будто смотрела она вовсе не на его полусогнутую ногу, а посчитала интересным материал, из которого был изготовлен пол в его комнате.        — Посмотри на меня, — тихо попросил он.        Инеж не подняла глаза.        На такой мелкой дистанции она отчётливо слышала прерывистое дыхание Каза, видела боковым зрением, как дёрнулось его плечо, как поднялась рука. Тогда же его ладонь, его уже который месяц лишенная перчатки бледно-белая ладонь, чересчур мягко для местного бандита легла ей на щеку и без всяких выдающих раздражение резких движений подняла её лик.        Их взгляды встретились, и на мгновение Инеж загляделась на своё размытое отражение, очерченное в его незримых за тёмными радужками зрачках.        — Инеж, видишь? Я дошёл. Я хожу, — он звучал так, словно то являлось его величайшим достижением. Словно после всех пережитых им баталий, из которых далеко не каждый мог вырваться живым или хотя бы не тронуться умом, пройти пару метров к ней для него великое дело. — Я не развалился на части, не упал на пол, а с моей ноги не торчит разорвавшая кожу кость. Нет нужды так переживать.        Хоть в этот момент где-то в подкорках сознания и пронеслись необузданным хороводом все известные ей проклятия, Инеж нехотя прижалась щекой к его руке. Взгляд её оставался при этом одновременно хмурым и объятым вселенской смутой, так и выдававшим, что она не доверяла его словам.        — Мне… не нравится то, что ты относишься к себе с таким безразличием, — призналась Инеж, нисколько не стараясь скрыть сочившееся в тоне негодование. — Ты обеспокоен каждым в Клёпке, каждым среди Отбросов. Ты следишь за тем, чтобы они смогли оказать друг другу помощь, если кто-то будет травмирован. Да даже чуть ли не каждую мою рану зашивал и бинтовал именно ты.        — Кто-то же должен позаботиться о вас.        — А кто позаботится о тебе, Каз?        Ладонь на её щеке безвольно, практически бескровно, упала, и Каз на краткую секунду прикрыл глаза и промычал что-то, что Инеж, даже стоявшая так близко к нему, так и не смогла разобрать. Одно она понимала точно: ему не доставляло никакого удовольствия продолжать эти распри.        — Каз, — на грани слышимости позвала его Инеж.        Она звала его так, тихо и аккуратно, будто её голос лишь эфемерный шелест лёгкого ветра, в самые первые шесть месяцев, когда они денно и нощно старались побороть его вызванную детской травмой фобию, искоренить то единственное, что противостояло его возможности зажить иной жизнью. Когда паническая атака снова и снова накрывала трещавший по швам рассудок, и Каз, не осознавая, что происходило вокруг, что за человек перед ним, прижимался спиной к углу, прося оставить его. Когда между ними пролегали пожизненным расстоянием, как страшнейшим вердиктом всесильно фатума, долгие метры, которые если рассечь — можно будет добить его, низвергнув крохи того малахольного спокойствия, за которое держался Каз.        Когда Инеж могла только стоять вдали, звать его, дабы имя, произнесённое ею, оказалось, что прозвучит в мертвецкой глуши и достучится до контуженного первородным ужасом сознания.        — Мм? — только и выдал Каз.        — Я доверяю тебе все тайны мира, которые у меня только есть и будут. Я доверяю тебе свою жизнь, — со всей имеющейся искренностью призналась Инеж, и тогда, когда глаза Каза блеснули от неожиданности, она с лёгкой горечью продолжила: — но я не могу доверить тебе тебя же, и поэтому я хочу быть той, кто позаботится о тебе. Мне больно видеть, как ты страдаешь.        — Инеж, я не страдаю, — вяло запротестовал он, как если бы и сам понимал, что то ложь.        — Каз, вся Клёпка давно видит обратное, и это при том, что я всё равно вижу больше, чем каждый в нашей банде.        Инеж прервал раздавшийся в дверь стук. Каз тут же устремил на неё всё внимание, и по его взгляду она поняла, что он увидел в этом прекрасную возможность поставить долгожданную точку в их разговоре.        — Войдите, — безразлично произнёс Каз, и в следующий миг некто неуверенно приоткрыл дверь. — А, Пим. Какая радость, что ты наконец-то научился стучаться.        Пим шумно выдохнул от облегчения.        — Спасибо, Каз, — и, не дожидаясь от него ничего более, протянул бесцветный конверт. — Приходили послы из резиденции. Тебе письмо от короля Вегенера.        Инеж от услышанного охнула и оглянулась на Каза.        До этого абсолютно непроницаемый, миг спустя он выглядел на редкость сбитым с толку.        — Короля? — недоуменно переспросил он, взявшись за слегка помятый конверт. — Ты точно уверен, что над тобой не пошутили наши конкуренты и не переоделись в послов?        — Там стоит королевская печать, — покачал головой Пим. — Я её ни с какой другой не спутаю.        Пару раз повертев письмо в руке и оглянув со всех сторон, как нечто весьма странное или то, в чём могла скрываться взрывчатка, Каз скривил уголок рта.        — Ладно, — привычно-невозмутимым тоном выдал он, не переставая оглядывать принесённую ему вещицу. — Можешь идти. С остальным я разберусь.        Быстро кивнув, Пим молча удалился.        Каз же, разорвав конверт, уверенным движением выудил оттуда письмо, точно ему его послал и не король вовсе, а один из его старых недругов, вознамерившийся в очередной раз выпытать у него пятую гавань.        — Что там написано? — подойдя к нему и попытавшись заглянуть в лист, полюбопытствовала Инеж.        Каз хмыкнул.        — Пятиминутное бессмысленное вступление, в котором я могу узнать все десять имён нового короля. Какая важная информация, я бы и дня не прожил без неё.        — А если серьёзно?        Каз не ответил.        Его глаза в спешке забегали по строкам, пока он наконец-то не произнёс:        — Король Вегенер хочет увидеться со мной в стенах дворца, — без особого энтузиазма или интереса объявил Каз. — Для какого-то конфиденциального разговора. Просит не брать с собой никого, чтобы это не расценивалось как возможная угроза.        — Я могу пойти с тобой просто в качестве сопровождения.        — Цитирую: никого. Даже Призрака.        Инеж наигранно-обиженно фыркнула от такого панибратства.        — С каких это пор мы стали законопослушными, Каз? — угрюмо заметила она, на что Бреккер, отвлёкшись от письма, коротко хохотнул.        — Инеж, — плутовато протянул он, смахнув с ресниц выступившую от смеха воображаемую слезинку, — меня не пугает в этой жизни ничего, кроме того, насколько плохо я на тебя повлиял.        — Ну, знаешь, — она демонстративно закатила глаза, упёршись взглядом в стену, — если это вдруг окажется засада и король пришлёт в Клёпку твою руку или голову, то тут дело будет не во влиянии.        На периферии зрения Каз, ухмыльнувшись, скрыл письмо в кармане пальто, и Инеж уловила, как его рука потянулась к её предплечью.        — Благодарю тебя за беспокойство, сокровище моё сулийское, — мягко проворковал он, повернувшись вместе с ней к выходу, — но если то и будет засадой, я справлюсь. А теперь пойдём вниз. Пусть тебе и не позволено сопроводить меня ко дворцу, но ты можешь проводить меня на территории Бочки.