Флешбэк 6.

       Все последующие возможные для подобного случая вопросы из разряда «как? Что? И почему» повисли в воздухе не прозвучавшим шумом, а минутой позже и вовсе показались бессмысленными. Они затерялись по пути ко рту где-то в горле, с ощутимой горечью осев на кончике языке ничтожной пылью, скручиваемой фантомной спиралью и искажающей все речевые данные.        Инеж со всех ног помчалась к лестнице, проворно оббегая нетрезвых посетителей. Видят святые, чьих рук и было это дело, недаром в последнее время в нутре её клещом засел всесильный паразит, именуемый среди людей тревогой — крайне неказистым и достаточно гипертрофированным названием для целого спектра проблем в познавшей громоздкой сбой системе.        В приступе аффектации Инеж потребовалась долгая и почудившаяся вечностью минута, чтобы добежать до кабинета Каза и услышать, как за дверью прозвучали грохот и стрекотня. Секунду спустя — чтобы увидеть, как в порыве спорадического гнева Каз разбросал по полу важные бумаги и канцелярию, по которым он теперь нервно-быстрым ходом, будто меряя шагами помещение, топтался и что-то гневно бормотал себе под нос.        Слишком поздно обнаружив её присутствие периферическим зрением, он резко обернулся, и перед Инеж предстал объятый неописуемой ненавистью взгляд.        — У нас изъяли пятую гавань, — только и сказал Каз.        Инеж с трудом проглотила чуть было не сорвавшееся с неё «я знаю».        На таком небольшом расстоянии она чувствовала, точно то происходило с ней, как былой садизм бурлил в его венах подобно раскалённой магме, готовой извергнуться и испепелить всё на своём пути. Как он сжигал всё его ещё живое нутро, опалял кожу, превращая в уродливо кипевшие бугры.        На таком расстоянии Инеж видела, как отыгралась ситуация на нём.        Видела сетку лопнувших сосудов на белой склере. Впалые щёки.        Глаза.       Безумные. Вымученные. Отрешённые.        Глядя на него, пребывающего в задыхающемся под его истлевающим спокойствием исступлении и слегка взлохмаченного, казалось, что время стремительно утекало. Что сам счёт времени напрочь терялся, а мироздание вокруг исподволь сужалось до узкого туннеля. Казалось, что всё вокруг, даже небрежно развалившиеся на полу испачканные чернилами перьями, затаило дыхание, ожидая, когда накал страстей достигнет своей кульминации.        Под тяжестью размышлений голова вот-вот расколется, а нечто, наставляющее пойти и поставить элитарных снобов на место, вырвется через разломленные в окровавленные крылья рёбра.        Уму непостижимо, насколько мысли до и после услышанного резко контрастировали на фоне её образа мышления.        Тело дрогнуло.        — Но по какой причине? — Инеж кое-как пропустила дрожащее «кто?», посчитав ответ на не озвученный вопрос чересчур очевидным.        Внутри всё безобразно сжато.        Теперь, с учётом прожитого и будто бы в насмешку всем своим устаревшим нерушимым верованиям касаемо неведомых шестых чувств, она впервые за последние годы чувствовала горький вкус поражения. Вязкий, стремительно заполняющий горло и заставляющий корчиться от отвращения.        — Власти посчитали, что я нелегально присвоил себе то, что принадлежало королевству, — сбивчивым от оголённых нервов голосом изрёк Каз. — Что у меня нет никакого права на собственность пятой гавани.        И тут же он без предупреждений со всей дури стукнул сжатым кулаком по столу, отчего стоявшая на поверхности чашка, качнувшись, перевернулась и с гулким трезвоном разбилась об пол.        Это было редко, но Инеж, в этот момент боявшаяся выдохнуть, становилась свидетелем каждого такого случая: вечно апатичный Каз пребывал в таком состоянии, что вопреки всей абсурдности она была уверена, что в его силах уничтожить всю столицу голыми руками и обратить её не то, что в руины, а в пригоршню ещё теплой пыли.        Спокойствие переходило за грань разума, когда он говорил с ней — или с кем-то другим — таким голосом.        — Но это всё бред, — на грани рыка отчеканил Каз, позволяя былому неистовству одержать над ним верх. — Королю Вегенеру всё равно, есть ли у меня документы на право владеть ею или нет. Это наверняка связано с тем, что я отказался закрыть Клёпку и Клуб Воронов. Он мстит мне за это. Думает, что сможет сломать меня.        На приглушенном полувыдохе он неторопливо выпрямился и сжал ладонь на трости.        От Инеж не укрылось: его руки била дрожь, и это вовсе не отголосок старой фобии. Это чистейшая злость, та, на которую он только был способен.        И она не знала, хуже это, или нет.        — До этого дня до пятой гавани никому и дела не было. Для всех это были руины и пустоши, на которых, как многим казалось, ничего не построишь. Которое годами было бельмом на глазу Кеттердама, — хрипло проговорил Каз, более размеренно и безразлично, но Инеж всё равно улавливала пылающую в его словах ярость и долю обиды, словно ребёнка, у которого отобрали любимую самодельную игрушку.        И вдруг с его губ сорвался смешок: нервный, ненавидящий, издевательский.        — Стоило мне приложить к ней руку и превратить старые завалины в бизнес, как каждому в Кеттердаме заблагорассудилось урвать себе не просто кусок от него, а всё полностью.        — Что с ней будет дальше? — выпалила Инеж, как только речь Каза прервалась.        — Её уничтожат, — ровным тоном ответил он, не сразу взяв контроль над сорвавшимися эмоциями. — Уже уничтожают. В эту минуту. Всё, что там было, что строилось годами — всё это они прямо сейчас превращают в те руины, которыми гавань была до того, как я взялся за это место.        Инеж исторгла обречённый вздох.        Естество сковало присущее ей сострадание, от которого жизнь очень часто напоминала мытарство.        Каз вдохнул жизнь в пятую гавань, будучи ещё юнцом, над которым впору бы с придушенной чванливостью посмеяться и издевательски похлопать по плечу, как непутевому товарищу по несчастьям или собутыльнику (за что в сию же минуту можно было получить наточенным специально под пытки над плотью ножом в брюхо). Он строил её ценой пота и крови, посвятил ей долгие годы и оберегал от бандитов вроде Хейлса, которым хватило не только наглости положить на гавань глаз, а ещё и глупости, чтобы позже потребовать её у Каза Бреккера и пригрозить расправой в случае отказа.        — И это… — хрипотца поначалу сделала голос его неузнаваемым, и Каз громко прокашлялся. — Это ещё не всё.        Он замолчал, когда купол его тяжелеющего взора пал на неё, но она отчётливо увидела, как в его фальшиво-безразличных глазах просквозило сочувствие.        И тут же поняла, почему:        — «Призрака» власти точно так же конфисковали.        Инеж приоткрыла рот от неверия.        — Мой корабль? — воскликнула она, даже не требуя ответа и спрашивая это скорее от нежелания принять услышанное за действительность. — Мой… что… зачем, Каз?! Чем им мой корабль не угодил?        — Понятия не имею, — степенно ответил Каз. — Несколько членов королевского Совета, которых я увидел вблизи забаррикадированной пятой гавани, заявили, что это тоже приказ короля. Корабль охвачен силками, которые смастерили гриши-фабрикаторы. Мы не сможем в него пробраться и украсть, если только Джесперу не удастся незаметно обойти охрану и провести расследование.        «Что же происходит? Что им от нас надо?» — не то ютилось в черепной коробке, не то билось испуганной и запертой в клетке пташкой.        Инеж прикрыла глаза, встретила накрывшую её плотным маревом мглу. Миг спустя, медленно совсем, так, что длинные ресницы трепетали крошечным мотыльком, она открыла их, и в полумраке кабинета её опаловые глаза возгорелись диким пламенем. Таким они горели в последний раз только четыре года назад, когда шестнадцатилетняя Инеж твёрдо убедила себя, что поставит точку на начатом возмездии Каза и применит всю выкованную им же сталь, чтобы навсегда прогнать Пекку Роллинса из Кеттердама.        — Почти шестьдесят процентов дохода приходило именно от пятой гавани, — как можно осторожнее напомнила она, хоть и знала, что этим разбередит его рану сильнее. — Что будем делать?        Глаза Каза опустились к неровной глади пола, будто он и не слушал, не раздумывал над этим, а от скуки вглядывался в чернеющие тонкие прорези на деревянных дощечках. По-аристократически тонкие пальцы звонко стучали по свинцовому ворону на набалдашнике трости.        И так до той поры, пока он не решился заговорить:        — Два года назад я бы не думал слишком долго и просто закинул этот чёртов дворец бомбами, чтобы после с нечеловеческим удовольствием наблюдать со стороны, как резиденцию разносит на части, — произнёс Каз так, точно это нечто само собой разумеющееся и не требующее озвучивания, — однако сейчас придётся пойти на переговоры и дойти до согласия словами, как это делали бандиты в старые унылые времена. В самом крайнем случае — перейти к угрозам.        — Ты снова пойдёшь к королю?        — Да, — не глядя на неё, будто находясь сознанием очень далеко от реалии, он отстранёно кивнул, — и я бы хотел, чтобы ты пошла со мной. Призрак, ты не занята?        На сей невинный вопрос Инеж горемычно усмехнулась:        — Ты ведь знаешь, что я всегда готова к новому заданию, Каз.

* * *

       Инеж никогда не была ни в самом дворце, ни во дворе, ни поблизости вычурного от экзотических цветов да павлинов парадного сада. Не то чтобы её так печалил сей факт: как такового стремления у неё ни разу не возникало, а когда приходилось влачить за собой судьбу украденного в чужбину ребёнка, которого позднее научили убивать, то королевский замок вызывал самый мизерный интерес.        Зыбкий гравий скоро сменился ровной песчаной гладью, а кое-где захрустела иногда появляющаяся на пути трава. Слух издалека уловил трель льющейся с королевского фонтана воды. В метре от усеянной гортензиями и пионами живой изгороди, из которой указывали в перламутровые небеса золотые пики дорогих металлических врат, Инеж остановилась: звуки окутанного в серебро пасмурного дня Кеттердама заглушал внезапный звон колоколов из церкви Святого Бартера.        И снова ненавистные сомнения.        Подняв взор, Инеж увидела, как высоко в небе, в прорезях облачного шлейфа, над дворцом пролетела смолистой россыпью стая воронов.        «Церковь в такие моменты не просто так напоминает о себе, а вороны… керчийцы ведь считают их за посланников Смерти. А если то знак свыше?» — размышляла она, не отводя взгляда от постепенно исчезающих в белоснежной вате птиц, и ёжась, когда думалось, что до беды оставались считанные минуты.        Все звуки разом стихли, словно слух принялся подводить.        Ей показалось, что мир поглотила тишина.        И это, на самом деле, страшно.        — Инеж?        Высвободившись из цепких пут короткого забвения, она пару раз моргнула и взглянула на Каза сквозь ахроматическую рябь.        И что-то внутри сжималось до боли, как в чьей-то когтистой лапище, стоило ей разглядеть осевшие между ними три метра.        Может, больше. Может, меньше.        Он обошёл врата, подавно стоял на территории дворца и обыденно взирал на неё, пока за его спиной возвышались величавые купола высоченного здания, утыкающиеся крохотными острыми пиками в само небо. Она же, напротив, оставалась за пределами всего этого. Ей же, чтобы обойти изгородь, не хватило нескольких жалких секунд перед тем, как в обманчивой идиллии прозвучали церковные колокола, а в серебрившемся небосводе промелькнула плеяда летящих в неизвестность воронов.        Будто мироздание до последнего оберегало её от какой-то неминуемой беды.        «Перестань видеть во всём этом какой-то подвох, будто смерть уже стоит и поджидает тебя во дворце. Это всё — простая случайность, совпадение» — грозно велела себе Инеж, но эта угроза показалась ей недостаточно твёрдой, чтобы поверить в неё.        Она шагнула вперёд и могла поклясться всеми своими кинжалами, что от Каза, промолчавшего то ли из чувства такта, то ли из-за нехватки времени, не укрылась робость в её неровной поступи.        Встав рядом с ним, Инеж в триллионный раз за последнюю неделю, как в надокучливой мантре, мысленно напомнила сознанию, что ей нечего бояться.        Они прошли до монументальных ворот во дворец, и путь этот показался Инеж невероятно длинным и утомительным, когда на деле им требовалось сделать не больше двадцати шагов, чтобы очутиться у пункта назначения. Стражники, стоявшие у входа, мигом раздвинули в стороны потёртые от времени секиры, и лязг соприкоснувшегося железного орудия сокрушил и без того лживое умиротворение двора.        — Визит должен быть согласован с его величеством, — строго и заявил один из стражей, как на автоматизме.        На сказанное — лишь утомлённый шумный вздох.        — Дело спонтанное и неотложное, потому времени на назначение даты беседы у меня не появилось, — безразлично ответил ему Каз, и Инеж заметила, как стражника передёрнуло, словно он только сейчас понял, кто перед ним.        Второй же, достаточно громко хмыкнув, провёл дебелыми пальцами по пшеничным усам и на краткую секунду перевёл взор на неё.        Инеж незаметно скривила уголок рта.        Этот неприветливый жест ей не понравился.        — Она останется, — глядя на Каза и мотнув головой в её сторону, пренебрежительно провозгласил он.        И Инеж сей вердикт принять не смогла.        — Мы пришли сюда вдвоём и пойдём к королю Вегенеру тоже вдвоём, — с нажимом отрезала она, уничижительно глядя в глаза нахмурившегося от её спонтанной дерзости стражника.        — Вы останетесь, — грозно повторил он, чеканя каждое слово, словно сплёвывая его. — Господин Бреккер либо пойдёт к его величеству один, либо развернётся и уйдёт туда, откуда он пришёл.        Обессиленная только начавшейся распрей Инеж моментально повернулась к Казу, точно ища в нём поддержки или немого знака атаковать стражников, но выражение его лица оставалось безучастным и отрешенным, смирившимся.        — Останься тут, Инеж, — это был весь его ответ.        И ей, исторгшей преисполненный неверия тихий выдох, это совсем не понравилось, но все невысказанные недовольства ей пришлось проглотить.        Тот же усатый стражник на это внимания не обратил и требовательно протянул руку.        — Ваши оружия. Все до единого.        Челюсти Каза сжались до мельком заигравших желваков, однако любое проявление неповиновения могло запросто сыграть против них.        В руку стражника лёг нож.        За ним — кинжал.        И ещё один.        И ещё, до тех пор, пока руки Каза не опустились безвольно, давая тому понять, что отныне и до тех пор, пока ему не придётся покинуть дворец, он представал перед каждым полностью обезоруженным.        Но в глазах оппонента загорелись языки моросящего пламени, а ладонь всё так же оставалась протянута вперёд.        — Ваша трость, — равнодушно процедил страж.        Инеж стоило всех имеющихся усилий, чтобы не подавиться воздухом.        Тело резко содрогнулось, будто его ударило мощнейшим ударом тока. Будто мышцы охватывали сильные спазмы, невозможная судорога, а разум сгорал от перенапряжения и неверия.        «Вы не можете!» — хотела крикнуть она, да так, чтобы от её яростного крика барабанные перепонки просились наружу, чтобы стражники сжались в дрожащее и трепетавшее перед ней нечто.        Но они могли.        Они много чего могли и много чего делали. Много из того, что они бы в жизни не позволили себе, не стой за их спинами сам король, перед которыми стражи выступали обыкновенными вассалами-лизоблюдами.        В ожидании хоть какой-то более живой реакции Инеж торопливо посмотрела на Каза. На то, как по обычаю апатичные глаза его сузились, как просквозило в них взятое в мертвецки-холодные тиски вселенское презрение ко всему живому и мёртвому, когда следом за ножами он возложил в протянутую руку трость.        Первый стражник, более молодой и пугливый, в порыве смехотворно-фальшивого бесстрашия оглянул Каза, прежде чем открыть перед ним врата и бросить вслед издевательское «прошу».        Он молчаливо прошествовал вперёд, хромая сильнее, чем минуту назад, и оставшаяся позади Инеж внимательно следила за каждым его дёрганым движением. Улавливала то, как с каждой секундой очертания Каза становились менее чёткими одновременно с тем, как он ступал в тронный зал и отдалялся от неё, удлиняя и без того претившую дистанцию до невыносимого размаха.        Она следила за ним, пока закрывались врата, пока он ещё мелькал в прорези громадных дверей.        А потом они соприкоснулись друг с другом и громогласно захлопнулись, и тогда же, заставляя сердце забиться до сводящей пульсации в груди, Каз исчез из поля её зрения, остался в километре от неё, пока между ними вставала преградой воздвигнутая сотней лет назад гигантская дверь.        Инеж ненавидела, когда между ними вставало что-то. Если же раньше это было обусловлено его неконтролируемыми страхами, когда после очередной панической атаки он остервенело гнал её прочь от себя и закрывался в стенах комнаты, то теперь виной тому были навязчивые предрассудки, будто находясь далеко от неё Каз автоматически ставил себя под прицел невидимого пистолета, грозясь развалиться на багровеющей земле в любое мгновение.        Сейчас, когда казалось, что в Кеттердаме его подавно перестали бояться — особенно.        «Святые, защитите его» — взмолилась Инеж.        Она не посмотрела на стражников: не имелось смысла, тем более когда в ответ можно было получить насмешку, отплясывающую в их ожесточенных глазах злобными рогатыми чертями.        Развернувшись, Инеж неторопко побрела в сторону.        Поблизости фонтана она исторгла долгий выдох.        Время, обычно текущее неумолимо в само неизведанное, замедлилось, превращая секунды-песчинки в мучительно-долгие минуты. Ожидание похоже на вязкую пучину зыбучих песков. Чего именно она так ждала — и самой не ясно, но знакомые отголоски паники били по нервной системе подобно моросящим дождевым каплям по холодной стеклянной глади.        До того, как всё её бытие превратилось в сплошной круговорот абсолютной бессмыслицы, Инеж отличалась завидным терпением, когда она могла в ожидании просидеть месяцы и годы (уж после того, как она месяцы ждала самого извращённого спасения в публичном доме, а после и годы до возвращения домой, это не удивительно). В двадцать лет всё это куда-то бесследно иссякло, а понятие «ждать» автоматически становилось синонимом к «истязать».        Сейчас, когда высоко над ней восседали грузные тучи, из-за чего происходящее ощущалось в разы острее, её настроение благоволило желанию почувствовать утопическое умиротворение во вдосталь измученном естестве.        Пускай и самое обманчивое.        Инеж сжала рукава тёплой накидки.        Она не знала, сколько времени прошло с того момента, как Каз исчез за вратами дворца, но если рискнуть и поверить своему внутреннему чутью, то в незримую бездну утекло по меньшей мере три нестерпимо-долгих часа.        По ту сторону раздался долгожданный стук. Инеж услышала его даже на таком расстоянии, даже очутившись в тисках неумолимых дум, и потому, спохватившись от ожидания плохих новостей, тут же напряглась.        Стражники отворили врата, и она увидела, как Каз проковылял вперёд. Тут же он, явно омраченный диалогом с королём, принялся неторопливо забирать ножи из рук расплывшегося в каверзной ухмылке юного стража, и тогда, когда того никто не видел, Каз сноровисто пнул его тростью в неприкрытое никакими доспехами пузо, от чего юнец со сдавленным визгом скрючился.        Когда он прошествовал по песчаной стезе к ней, от Инеж не укрылось застывшее на его лице негодование.        — Что сказал король? — спросила она, разрывая мелкую дистанцию между ними.        Каз мигом стал мрачнее прежнего.        — Ничего хорошего, — обречённо выдохнул он. Пятая гавань всё равно будет уничтожена, а за моё якобы непослушание и «дерзкое вторжение в покои его величества» меня добавили в чёрный список продаж: теперь открыть новый бизнес или хотя бы выкупить землю практически невозможно.        — Но ведь… — Инеж прервалась и на секунду обернулась к стражникам, оставшимся уже далеко позади, и удостоверившись, что те их не услышат, произнесла: — Но ведь об этом никто не узнает.        — Узнает, Инеж, — отрешенно опроверг её слова Каз. — Об этом будет написано в газетах в отдельной колонке с именами людей, которых внесли в чёрный список. За нарушение этого закона и выдачу земли или согласование на экспорт продукта с человеком, который туда попал, полагается очень большой штраф для одного и казнь для другого.        Она слегка поёжилась, пока Каз этого не видел. Он не уточнил, кому какое наказание перепадёт за нарушенный закон, но Инеж догадывалась, кому именно могла предназначаться казнь.        — Я пытался отбить хотя бы твой корабль, — неожиданно продолжил Каз, но по его тону она понимала, что ничего хорошего ждать не следовало. — Вегенер и на это ответил отказом. Сказал, что твоя деятельность мешает работорговцам выполнять их работу.        От такой правды Инеж оцепенела.        — Что?! — крикнула она, нисколько не волнуясь за то, что могла быть услышана. — Это же… это… Каз, работорговля по законам запрещена в Керчии!        — Запрещена, — согласно и совершенно спокойно кивнул он, — но только на словах. Закон — это просто красивое название, особенно в этой стране. Керчии не выгодно запрещать торговлю людьми, когда это пополняет королевскую казну и делает государство экономически сильнее в случае войны.        Инеж думала, что ещё одно слово, и она не выдержит: взорвётся на части, даст доселе сдерживаемым на узде внутренним бесам издать злоречивый рокот и, проделав дыру в её спине, вырваться на волю, чтобы разрушить королевский дворец в щепки.        Сжатое сердце пропустило удар.        — Что будем делать? — спросила она, всячески пытаясь скрыть внезапно нахлынувшую на неё безнадёжность.        Горящие тёмными агатами глаза Каза загорелись, пока он неотрывно, как зачарованный, глядел в пустоту.        Инеж хорошо знала этот взгляд.        И это дало ей право на надежду.        — Мы перейдём к угрозам.