Флешбэк 7.

Уважаемый король Воллис Артур Йозефф Мари Ламмерт Вегенер I, Я посмею предположить, что вы были наслышаны обо мне ещё до того, как выдвинули свою кандидатуру на выборах, и потому вам известно, на какие меры я могу пойти, чтобы достигнуть своего. Я пойду на маленькую уступку и закрою глаза на тот факт, что вы уничтожили годы моих трудов, которые были руинами, пока я не взялся за них. Пятая гавань не принадлежала мне юридически, однако лишь с моими усилиями она начала приносить деньги как мне, так и Керчии, потому для того, чтобы мы разошлись с вами на мажорной ноте, я предлагаю вам вернуть мне право владеть ею (я более, чем способен восстановить то, что было уничтожено), вычеркнуть меня из чёрного списка и вернуть моему пауку её корабль. В противном случае, мне придётся перейти к моим привычным воспитательным методам, о которых власти наверняка наслышаны. Отбросы, которых вы потребовали оставить без крова, в любом случае готовы к противостоянию. Каз Бреккер.

       Каз перечитал письмо один раз.        Два.        Десять.        Сидя на широком подоконнике и время от времени уговаривая его то что-то дописать, то что-то переписать, а то и вовсе вычеркнуть и забыть, чтобы не навлечь на себя ещё больше бед с нерадивым королём, Инеж тревожно поглядывала на его застывшую льдистым изваянием фигуру. На то, как Каз задумчиво склонился над стопкой офсетных бумаг и сверлил взглядом письмо, которое он переписывал уже, если ей не изменяла память, в седьмой раз.        Инеж устраивало в написанном почти всё.        Это пресловутое «почти» выворачивало наизнанку застланный молчаливым туманом рассудок, выбивало дыхание из лёгких.        «Отбросы готовы к противостоянию» — в одночасье горделиво и угрожающе гласила предпоследняя строка, высекающая в ней все отвратные сомнения пикой раскалённой сабли.        Каз считал, что каждый Отброс в его строю готов.        А готовы ли они так, как тот гласил в своих записях? Догадывалась ли их банда, к чему им приходилось настроить себя, или в конечном итоге Каз заставит каждого из них двинуться на поле битвы в самый последний момент, впопыхах, страшное изменяя своему пиетету к жизни каждого Отброса, выдав каждому устаревшее оружие и бросив под дуло пистолета пушечным мясом?        Ей не единожды приходилось участвовать в самых опасных заданиях и чудом выбираться оттуда живой, но практически всегда приходилось платить за спасение от лап смерти чьей-то жизнью, которую она одинаково обещала запомнить и помолиться за неё перед сном.        Два года назад, когда Каз едва ли не равнодушно наблюдал за похоронами шестого и седьмого Отброса, которых Гезен великодушно приютил в своё царство, он уверял её, что это будет в последний раз, что больше никто из банды не погибнет из-за его жадности или невразумительности.        Инеж не хотела думать, что годы спустя это обещание станет лишь пустым звуком среди голых стен.        Наконец-то затишье прервал выдох Каза:        — Думаю, можно звать Пима и отправлять его во дворец, — сухо отметил он, запечатывая готовое письмо в конверт.        Сжавшись, Инеж прижала колени к груди, смотря на то, как рука Каза тянулась к печати, а следом чёрный сургуч закрепил ломкие края бумаги толстым штампом.        — Ты уверен? — прозвучал от неё жеманный вопрос, от которого он, наверняка сбитый с толку услышанным, остановился.       Недоумение сменилась присущей флегматичностью.        — А ты разве нет? — едва ли на грани удивления.        Инеж отвела взятый в оковы нерешительности взор и уставилась на неожиданно опустевшие улицы дневного Кеттердама.        Нет, она не была уверена. Она совсем не была уверена. Даже после многочисленных авантюр, при которых она могла трагически погибнуть на влажной от крови — своей и чужой, вражеской — почве, Инеж считала, что её всегда вытягивало от грядущей смерти даже не воля святых, а обыкновенное везение. Ледовый Двор стал пожизненным отпечатком незрелости Каза, которым двигала юношеская импульсивность и страшнейшая падкость к деньгам, и в этом случае их и правда спасли от гибели непредвиденные обстоятельства вроде жертвенной аферы Нины Зеник с юрдой-паремом. При любом другом раскладе событий они бы погибли по вине его алчности.        Игры с властями, которые предприняли не одну успешную попытку прижать Отбросов к углу, чтобы уличить подходящий момент и задавить их всех за раз, могли окончиться для них более плачевно.        — Я не знаю, — вяло вымолвила она.        — Инеж, у нас нет другого выхода, — мрачно оповестил Каз, наверняка уязвимый её недоверием. — Поверь мне, будь у меня другие варианты, я бы их обдумал и использовал, но у меня нет ни их, ни времени. Без пятой гавани мы можем окончательно обанкротиться и лишиться банды.        Да, Инеж знала это. Знала, что тянуть время было всуе. Что из-за воли короля они медленно двигались к тому, чтобы их банду накрыли бедность и неминуемый распад, что полагаться на вмешательство Торгового Совета бессмысленно, но отчего-то засевшее в ней волнение всё равно никуда не уходило и двигало её в разинутую пасть холодной пропасти.        Каз, опять же, её оттуда не вытащит, даже если очень сильно постарается.        Но в противовес обуревавшим её плачевным раздумьям Инеж кивнула: сдавленно и неуверенно, будто готовая в последний миг передумать и забрать все не прозвучавшие слова назад.        — Хорошо, Каз, — пробормотала она сбивчиво, не глядя на него. — Я просто хочу удостовериться, что ты точно уверен в том, что… что…        «В чём же, Инеж? — нахраписто, как в самую беспощадную издёвку, провозгласил некто в подкорках превратившегося в сплошной сумбур разума. — Что ты хочешь спросить? Уверен ли он, что не станет причиной гибели всей банды? Что не поставит конец существованию Отбросов? Что он наконец-то вырос из самоуверенного мальчишки во взрослого мужчину, который думает, прежде чем что-то делать? Это ты хочешь у него спросить?»        «Просто дай мне повод поверить, что всё будет хорошо».        — Да? — с прищуром отозвался Каз, выведя её из раздумий.        Инеж почти сжалась в комочек на этом чёртовом подоконнике, как если бы она хотела исчезнуть. Может, ещё немного, и на её месте и правда появится пустота, а мир проявит милость и убережет её от нужды дать ответ.        — Ничего, Каз, — она всё ещё не смотрела на него, охватывая ничего не выдающим взглядом низкие домики, чьи виды открывались ей с окна его комнаты. — Передай это письмо Пиму и мы наконец-то поймём, что будем делать со всем этим дальше.        Но Инеж, затаившая долгое безмолвие, слышала, что он так и не ушёл.        Вместо отдаляющихся тяжких шагов она уловила только дыхание Каза.        Равномерное.        Не хриплое от вызванных хромотой или вновь напомнивших о себе болей мучений и не тягостное от проскочившего в её речах колебания.        Раздался шелест тонкой бумаги, и Инеж тут же поняла, что Каз положил конверт на стол. Совершенно спокойно, без резких и чересчур громких движений, намекающих на вскипающее в нём раздражение или скрытую агрессию.        В тот час же слух уловил его шаги, но направлялся Каз вовсе не к выходу, а к ней.        — Инеж, послушай меня, — устало попросил он, подойдя чуть ли не вплотную, но лица его она, смотревшая в окно, так и не увидела, — я понимаю причину твоего смятения. Не отрицай этого: я ведь вижу. И не буду скрывать, что тоже пребываю в сомнениях, потому что не знаю, что можно ждать от короля и к каким преградам готовиться Отбросам. Я даже не смею просить тебя быть уверенной во мне, когда я и сам не уверен в этом до конца.        — Я верю в тебя, — возразила моментально повернувшаяся к нему Инеж, будто задетая одной лишь его мыслью, что она могла усомниться в нём, как вдруг вся твердокаменная несомненность вновь истлела. — Я просто… я… не знаю, как это объяснить. У меня предчувствие дурное, будто мы движемся ко дну. Будто конец всего уже близок.        Каза передёрнуло, но секунду спустя он вновь принял прежний облик.        — Прошу, гони эти предчувствия прочь, — серьёзно произнёс он, хоть сказанное и было скорее мольбой, чем простой просьбой или приказом, которые привык отдавать Грязные Руки. — Если Вегенер отправит мне ответ с отказом, Отбросы двинутся в бой. Мы восстанем против властей, поднимем мятеж, да хоть устроим целую революцию и посадим на трон какого-нибудь торговца зеленью, но всё равно вернём себе всё то, что они отобрали у нас.        Инеж слегка приоткрыла рот.        Тут же, одумавшись, закрыла.        В мглистых очах Каза застыло такое не присущее ему отчаяние вперемешку с решимостью идти до последнего, даже если в конце такого долгого пути ему будет суждено обнажить клинки и сойтись в смертельном бою с заклятым врагом. Даже если ему будет суждено лечь замертво, но всё равно урвать своё.        В этот бой он потянет за собой всех без исключения.        — Инеж, — тихомолком позвал он её, срываясь на мольбы, — я не могу позволить им отобрать у меня всё, что я создавал годами. Называй меня меркантильным и мелочным, но мне важна моя репутация, и оттого я не могу просто сидеть и мириться с тем, что за последний час мне пришло уже три письма от соперников, которые высмеяли потерю пятой гавани.        Она мельком узрела то, как его пальцы сжали набалдашник трости. На миг Инеж показалось, что голова освинцованного ворона вот-вот гулко треснет от его цепкой хватки.        — Я нажил очень много врагов за последние годы. Каждый третий непременно захочет воспользоваться ситуацией и устранить Отбросов, чтобы занять власть в Бочке.        Если же до этого Каз говорил в порыве слабого бессилия, то теперь он звучал куда более уверенно, алчно.        — Керчийцы меня не просто так называли Демоном Кеттердама. Люди боялись меня, некоторые даже не смели появляться у меня на пути и говорили, что если произнести моё имя, то оно принесёт неудачу, — напомнил он, точно она могла забыть о такой важной детали. — Не каждый, кому природа даровала мозг, осмелился бы перейти мне дорогу, но посмотри же!        Неожиданно Каз, очертив пустоты, взмахнул костистой рукой, точно показывал на несуществующую толпу людей, и Инеж проследила за движениями его продолговатых пальцев, проследила за его активной жестикуляцией.        — Большинство считает, что я утерял хватку. Что меня можно обвести вокруг пальца, как очередного филю. Знаешь, сколько из моих соперников — совсем юные мальчишки, которые ступили на криминальный путь в том же возрасте, что и я, и которым сейчас по шестнадцать или семнадцать? Знаешь, сколько из них наивно полагают, что что-то смыслят в законах нашей территории? Много, Инеж. Очень много. И они считают, что моё время в Бочке уже на исходе. Что они могут сместить меня так же, как когда-то я сместил Роллинса.        Инеж знала, как много для него значила репутация. Как много значила Бочка, в которую он вложил много сил и лет, за которую так отчаянно бился, не жалея сил и жизни. Знала и то, что со временем Кеттердам позабыл, что должен был бояться Каза Бреккера, и что теперь многие противники и впрямь видели в нём только калеку, утерявшего весь свой авторитет.        Её стеклянный взор потеплел.        Инеж надеялась, что это было искренним.        Не уступка принципу, что горькая правда лучше любой самой сладкозвучной лжи, а самая настоящая вера в него — ту, которую не порушит ни одно гиблое сомнение.        — Когда мы… если мы поднимем восстание против властей, — она прервалась, чтобы сглотнуть, когда во рту пересохло, а язык отказывался шевелиться, но тогда же, отмахиваясь от всего на свете, продолжила: — знай, что в этот момент я буду рядом с тобой.        С Каза сорвался очередной шумный выдох.        Его руки, названные керчийским народом грязными за осевшую на них чужую кровь и не однократное воровство, до неверия мягко и аккуратно припали к её щекам, обхватили худое лицо, когда он наклонился и прильнул губами к её лбу, а следом осторожно, словно держал нечто хрупкое, обнял.        — Ты самое драгоценное, что даровал мне Гезен. Ты ведь знаешь это?        Когда ей показалось, что в глазах что-то безжалостно защипало, Инеж подалась вперёд и осторожно уткнулась ликом в его грудь.        Дыхание прижавшегося к ней Каза опаляло кожу, и самой ей дышать стало неожиданно тяжелее, когда сказанное им, напротив, должно было даровать крылья и сделать самой счастливой в этом прогнившем королевстве.        В потугах нежности, которую он зачастую держал на узде, Каз сказал это не властно.        Не жадно. Не по-собственнически.        Даже не в елейно-заигрывающем тоне, который был присущ Грязным Рукам.        Это прозвучало шёпотом, будто произнесённая в нетронутую никем тишину молитва.        Будто она и правда была для него самым драгоценным из всего, что он имел.        — Знаю, Каз, — шепнула Инеж в ответ, не сразу решившись обвить руками его шею и прильнуть ближе, — только вот бы ты говорил это как можно чаще.        Письмо было отправлено в тот же день.        Трое суток король Вегенер не отвечал, не писал им громкие непростительные оскорбления на преподнесённые королевству угрозы и не давал соглашений на условия Каза. Он просто молчал, ввергая в ещё большее недоумение и заставляя томиться в ожидании. Чего именно — не ведал ещё никто.        Происходящее напоминало вереницу полнейшей бессмыслицы. Дисперсию, в которой они затерялись, как странники, пытающиеся сбежать из кутерьмы.        Несколько раз на них нападали соперники из других банд, усомнившиеся в том, что Каз Бреккер, утерявший дражайшую пятую гавань настолько глупым образом, более, чем способен дать достойный отпор. Несколько раз те врывались в Клуб Воронов и устраивали массовые обстрелы, под которые чаще всего попадали посетители и из-за которых люди боялись в дальнейшем заходить в игорный дом, что сильно ударило на дальнейший доход.        Так или иначе, а большая часть противников слегла, стоило Казу замахнуться на них тростью.        — Что будем делать с…        Но Джеспер не договорил, скорчился невольно, мотнув головой на валявшегося на асфальте трупа так, будто ему впервые в жизни доводилось увидеть мертвеца воочию и предаться отвращению.        Каз провёл рукой по взлохмаченным волосам, заправляя их назад и возвращая им былую импозантность. Затем, кривясь от представшего перед ним зрелища, с отвратно-хлипким чавканьем вытащил остриё продолговатого ножа из вспоротого брюха соратника, развалившимся под ногами будущим обедом для бродячих зверей. Ещё совсем юный, и эта юность сыграла с ним в воистину злую шутку.        — А ты как думаешь, Джеспер? — только и прозвучал от Каза риторический вопрос.        Инеж сделала незаметный шаг назад и нахмурилась, всеми силами скрывая оцепенение. Позорно трепыхавшийся в луже своей же крови человек — едва ли ровесник Каза, наверняка младше неё. Очередной глупый человечишка, которому не хватало той же хитрости, которая и возвысила Демона Кеттердама над ним.        Он не требовал от Каза ничего.        Он не угрожал расправой.        Он просто бахвалился.        В красках описывал, как сам Грязные Руки пал до настолько ничтожного состояния, что столь абсурдно потерял так давно оберегаемую и обожаемую пятую гавань.        Инеж каким-то образом пропустила тот момент, когда его самодовольное лицо исказила гримаса неописуемой боли, стоило ножу в руке Каза со свистом пырнуть наглеца в живот и замелькать за разодранной в мелкую дыру спиной.        Она вдруг забыла, как дышать.        Нет, Инеж бесчисленное количество раз видела, как Каз расправлялся со своими обидчиками, и в сравнении со всем доселе увиденным представшая перед ней картина виделась по-детски безобидной, до короткого да тихого смешка (уж после выколотых глаз у истошно визжавших и отбивающихся врагов — и то об этом ей довелось только услышать, а не узреть воочию — да отрезанных на живую рук и ног, ножик в пузо — совсем уж простой и ожидаемый ход для Грязных Рук).        Но Каз никогда не нападал первым.        Он ждал до последнего, даже если знал, что где-то с тёмного угла некто прицелился на него и мог отобрать его жизнь роковым выстрелом.        Он всегда ждал. Он всегда давал противнику возможность показать свой первый удар, дать оценить его силу, показать, что на него не просто так тратили время, чтобы потом самому совершить смертоносный прыжок.        Но Инеж смиренно молчала.        Казу, хоть он и всячески умалчивал об этом, сейчас нужен был тот, кто поддержит его и защитит от роившихся осиным гнездом сокрушительных сомнений.        «А кто тогда защитит его от самого себя?»        Поздней ночью четвёртого дня, когда король так и не удосужился одарить их своими вниманием и ответом, Инеж, мучимая неожиданной бессонницей, восседала на подоконнике.        Без компании, будь то человек или стая голодных воронов, которых она по привычке потчевала бы хлебными крохами.        Её нога свисала с окна и лениво маятником покачивалась в воздухе, пока она лицезрела озорно серебрившуюся на азуритовом небе луноликую сферу в окружении бесконечной россыпи звёздной кавалькады. Одна такая, намертво застывшая в долгих километрах от неё, замерцала особенно ярко, словно подмигивая ей, словно эта звезда смотрела на неё чьими-то глазами и обещала, что всё будет хорошо.        «Санкт Пётр, — прозвучало внутри, в чертогах познавшего умиротворение сознания, мудрым голосом матери, которая и поведала ей в детстве легенду о звёздах. — Значит, святые всё-таки оберегают нас от возможной беды».        Инеж не знала, насколько то достоверно и не всё равно ли святым на жителей прогнившего государства, но она по-детски капризно желала верить в то, что хоть кто-то ещё был на их стороне.        Что и без того кровожадная судьба не отвернулась от них.        Залитые тяжёлым свинцом веки слегка опустились, добродушно впуская её в обитель мрака, принадлежавший уже не господствующей над Кеттердамом ночи.        «Защитите нас от бед и мы не останемся перед вами в долгу» — мысленно взмолилась Инеж.        Дунувший со стороны порыв холодящего ветра заботливо потрепал её чёрные волосы, развевал змеившуюся в воздухе длинную косу, и для неё это ознаменовало, что её короткая и вознесённая до ночных небес молитва была услышана. Смогут ли почившие мученики не только услышать, а ещё и протянуть ей руку помощи, Инеж не могла знать, но хваталась за прытко ускользающую из рук надежду, что те оберегали её и важных ей людей от зла.        Внезапно слух, захватывающий любой шорох в такой тиши, уловил прерывающееся шкрябанье откуда-то снизу. Будто некто шествовал по щербатой брусчатке и каждый шаг для странствующего во мгле человека давался с трудом.        Инеж поначалу немало удивилась такой находке: время довольно-таки позднее, такое, что мало кто отважился бы выйти из дома, особенно живя в Кеттердаме.        Она опустила глаза на узкую улицу, пытаясь найти отважившегося высунуться гражданина.        И тут же удивилась ещё сильнее.        — Каз?        Бредущий в сумраке странник мигом остановился и неспешно поднял голову к её окну. В чернеющей темноте резкие черты его скуластого лица вместе с болезненной бледнотой кожи и сумеречной занавеской пятен под глазами выделялись сильнее, но вопреки столь непривлекательным дефектам и отталкивающей хромоте он не терял своего многолетнего величия.        Будучи пойманным с поличным, Каз что-то пробормотал, и пусть оно и было сказано тихо, Инеж это услышала, как и мелкую хрипотцу в его голосе.        — Ты почему не спишь? — прохрипел он, не так громко, чтобы ненароком посеять лишнего шума в такое позднее время, но так, что ей не пришлось напрягаться в попытке расслышать его.        Инеж малость весело хмыкнула на такой невинный вопрос.        — Спрашивает тот, кто так поздно вышел на улицу, — незатейливо протараторила она, как вдруг прежняя беспечность сменилась на обеспокоенность. — Что, переговоры? Прямо сейчас?        — Нет, — простодушно ответил покачавший головой Каз. — Просто вышел пройтись.        Инеж смотрела на него полминуты, прежде чем кивнуть и ответить коротким «а».        Взгляд Каза бегло прошмыгнул то в одну сторону, охватывая неровную гладь тёмно-кварцевого асфальта, то в другую, на круг небольшого канализационного люка. Выждав немного, он поднял и протянул к ней руку, будто мог бы ухватиться за её ладонь на такой высоте.        — Не соизволишь составить мне компанию?        Поначалу слегка сбитая с толку таким внезапным предложением, Инеж озадаченно посмотрела на своего собеседника, а секунду спустя скомкала уголок рта в подобии полуулыбки.        — Каз, — протянула она добродушно, с ноткой лисьей хитринки, растягивая единственную гласную в его имени, — ты время видел?        Опустив руку, Каз как ни в чём не бывало пожал плечами, точно в веренице всевозможных нюансов этот факт доселе казался ему мелочью.        — Ну хорошо, — достаточно серьёзно произнёс он, развернувшись на пятках и готовясь устремиться в глубины заснувшей столицы в одиночку. — Тогда спокойной ночи, я пойду сам.        — Нет, погоди.        На демонстративную уклончивость в его последней реплике Инеж тихо засмеялась и одним ловким акробатическим движением спрыгнула с подоконника на ближайшую крышу. Ребристая черепица под подошвой обуви протяжно заскрипела, будучи настолько ветхой и шаткой, что даже её бесшумные шаги не спасали ситуацию, и Инеж подумала, что одно неосторожное действие, и крыша под ней разломится, унеся её в комнату жильца.        Ещё один прыжок, и под ногами оказалась гладь неровного асфальта, а рядом с ней в ожидании стоял Каз.        — Я не сказала «нет», — весело отметила подошедшая к нему Инеж.        — Это значит «да»?        — Да.        Ответом послужил благосклонный кивок, после которого Каз, выпрямившись, учтиво протянул ей руку, при виде которой Инеж не могла не напомнить себе, как удивительно то, что она лишена всякой брони вроде перчатки. Ей всё ещё не верилось в то, что это правда, хотя с тех пор, как сцепленные руки в последний раз волокло искалеченное тело в сети непрерывающегося тремора, миновало два с половиной года.        Инеж медленно, как будто древние фобии могли нагрянуть к Казу в самый неподходящий момент, протянула свою, уложила в его ладонь и позволила сжать её, переплести их пальцы.        Удивительно, однако.        Они разделили немало объятий, от обыкновенных дежурных до самых тёплых и долгих, когда боязнь простой человеческой кожи изводила рассудок до самых непредвиденных ощущений и реакций. Они разделили множество поцелуев, лишь один раз попробовав поцеловать друг друга в губы и потерпев забавное поражение.        Но самым особенным для них всё равно оставалось взяться за руки.        Инеж находила этому только одно объяснение: руки были их началом. Именно с них они с Казом начинали попытки побороть его гаптофобию, когда они сидели, переплетя пальцы, или когда она невесомо водила ногтями невидимые узоры по голой коже на его запястьях и следила за тем, чтобы паническая атака снова не взяла своё.        Они молча шли по пустующим улицам города. Фонари давно перестали освещать окрестности, из-за чего приходилось ориентироваться лишь на отливаемый серебром свет звёзд и грациозно восседающей над макушкой луны. Они шли, пока асфальтная поверхность не сменилась буграми покрытого лазурью песка, пока они не ступали по залитому лунным жемчугом пляжу.        В нескольких метрах от пенистых бурун моря Каз остановился, дабы набрать горсть морского воздуха в лёгкие и запечатлеть это безмятежное мгновение, так резко контрастирующее с его бандитским бытом.        Чувствуя ударяющий в лицо солёный бриз Истиноморя, Инеж опрометью взглянула на него, на то, как луна словно окаймляла его угловатый профиль ярко-голубым сиянием. Ей приходилось признать: Каз был безобразно-прекрасен, даже когда первые месяцы среди Отбросов в её глазах он представал в облике страшнейшего порока и разом всех семи смертных грехов, которым сардонически хохочущий дьявол щедро дал человеческое тело.        Инеж отвела взор, будто бы всё это время гипнотизировала им казавшиеся голубыми песчинки, а вовсе не смотрела на Каза.        «Знала ли ты, что когда-нибудь ты полюбишь этот ходячий порок, а он полюбит тебя в ответ?» — впервые в жизни задала она себе этот вопрос, и утверждение на него приходило очень быстро: не знала.        И не предполагала.        Ни разу, живя в Бочке.        — Бывает… — Каз прочистил запершившее горло, прежде чем продолжить: — бывает, я думаю о том, что хочу избавить себя от всех дел в Кеттердаме. Чтобы оставались только мы с тобой.        Инеж в лёгком изумлении воззрилась на него.        — Разве? — далась она диву столь внезапному откровению. — Я думала, тебе нравится всё это: бизнес, финансы… Ты ведь сам недавно говорил, что тебе они важны и ты не можешь это потерять.        — Я и не спорю. Оно мне нравится, — чуть степеннее проговорил Каз, — но когда ты юн, когда тебе пятнадцать или семнадцать, это притягивает. Тебя тянет в неизвестность. Тебе хочется большего, как жадному ребёнку, который выпрашивает игрушки у родителей. А потом тебе исполняется двадцать один и ты понемногу устаёшь от всего, — он хмыкнул, тихо совсем, точно дойдя до нежеланного осознания. — Это нормально. Мы стареем, Инеж.        Инеж вскинула брови на услышанное, но мгновением спустя прежняя маска невозмутимости вновь накрыла её лицо.        — Говори за себя, — с театральной обидой молвила она. — Мне всего двадцать.        — Ах, значит, все эти годы ты встречалась с богатым стариком? Бесстыдница.        — Все эти годы ты встречался с молодой девушкой, будучи стариком? Бесстыдник.        Приглушенно хихикнув, Инеж мечтательно посмотрела на искрящиеся белоснежными бликами волны тёмно-синего моря.        И тут её так некстати пронзила длиннющим серпом старая смута, а сердце схватила в свои ледяные тиски паника.        Она, по правде говоря, устала от этого чувства.        — Сегодня уже четвёртый день, как король Вегенер не ответил на наше письмо, — опечалено сказала Инеж, устремив взгляд в накрывшую морской горизонт тонкую полосу сизого бархата от не имеющего конца поднебесья. — Как думаешь, что будет с бандой?        От неё не укрылось, что Каза охватил мрак.        Инеж почувствовала себя виноватой от мысли, что он, возможно, выбрался на прогулку специально, чтобы отвадить потерпевший долгих мук разум от нависшей угрозы, а она по необдуманности так великодушно напомнила ему о ней.        Но Каз не винил её. Только с шумом набрал в лёгкие воздуха и произнёс:        — Дадим ему ещё время. Немного, — мягко выдал он, но мигом добавил твёрже: — Если так и будет отмалчиваться, я перейду к своим излюбленным методам.        Он стукнул тростью, кончик которой упёрся глубоко в песок, и выдохнул:        — Я никому не позволю остаться безнаказанным. Я как ворон, Инеж. Я запоминаю всё и мщу. Любому, — боковым зрением он взглянул на неё и беззлобно дополнил: — Даже тебе.        Посмотрев на него поначалу озадаченно, мгновение спустя она скуксилась в фальшивом недовольстве и скривила край рта.        — Если под местью ты имеешь в виду зарыться мне в плечо со своей щетиной, то спешу тебя разочаровать.        На обвинения в свой адрес Каз сдержанно усмехнулся:        — Но согласись, — вкрадчиво заверил он её, — это было забавно. Ты ещё целую минуту так смешно отбивалась и кричала, что я колючий.        — Говорю же, — вздохнув, без укоризны вставила Инеж. — Бесстыдник.        — Я Грязные Руки, Инеж, — на удивление, вовсе не шутливо напомнил Каз, как если бы одним этим напоминанием он враз превратился в того человека, что вселял страх в обитателей Бочки. — У меня нет стыда и я могу и не такое сделать.        Инеж в ответ бросила на него оценивающий и незлобивый взгляд.        — И что ты имеешь в виду под «и не такое»?        Каз не отвечал. Стоял так перед ней, точно он не живой человек, а созданная мрамором и лунным светом высокая статуя.        Но, вдруг, он расправил плечи, точно ему доводилось вышагивать на ратную ниву и предстать перед своим противником в долгом и тяжелом бою. Отодвинул воротник тонкой льняной рубашки, будто дышать стало тяжелее.        Казу хватило одного вовсе не размашистого шага, чтобы в сию минуту оказаться вплотную к ней, чтобы расстояние между ними вскоре стало совсем мизерным. Он осторожно отпустил её ладонь, и тонкие пальцы Инеж аккуратно скользнули по его белой коже, бескровно повиснув в воздухе. Она не признается в этом слух, — по крайней мере, не в этот раз, сказав лишь подушке перед сном, как верному товарищу по тихим будоражившим естество ночам — но сейчас, когда буйство ощущений не оставляло в покое, ей совершенно не хотелось отпускать его руку. Без неё Инеж холодно, как брошенной на растерзание лютой вьюги кошке, и впервые так царапало по нутру одиночество, хоть он сам и стоял рядом с ней.        До этого игриво-ехидные, как у настоящего авантюриста, одним махом посерьёзневшие глаза Каза заискрились чересчур редкостной для него нерешительностью, из-за чего он парадоксально противоречил своим недавним словам. В эту идиллию, накрывшую песчаную гавань в тёмную ночь, Каз куда больше напоминал Инеж застывшего в неуверенности мальчишку, чем человека, которого многие взаправду принимали за оголтело вырвавшегося из врат ада чёрта, явившегося в Кеттердам по их жизни.        Он выглядел совсем как…        Как…        «О» — стрелой пронзило Инеж одновременно с осознанием.        Каз наклонился к ней.        Она же, привстав на носочки, потянулась к нему. На такой крохотной дистанции между их лицами Инеж снова ощутила его горячее дыхание на своей холодной коже.        «Давай, Каз».        «Закончи историю».        Глядя на неё из-под полуопущенных век и мелко трепетавших ресниц, он неторопливо, почти робко, взял её за плечи, будто отчаянно нуждался в опоре, и склонился к ней.        Инеж подалась навстречу.        Но именно тогда, когда их губы должны были соприкоснуться, когда история должна была получить новый толчок, двинуться к кульминации, застывший в безмолвии Кеттердам окатил взрыв.